Катер накренился, и я поддержал ее, обняв. Она позволила мне сделать это, хотя, как мне показалось, без особого восторга.

– Да, я тоже нашел его обворожительным, – согласился я. – Он, может быть, даже в чем-то мне понравился. Однако его мир – это мир жестокости и насилия. Никогда не забывай об этом. Он убивает людей.

– Я не верю этому. Это все слухи.

– Я слышал о том – и это вовсе не слухи, – что он любит лично расправляться со своими противниками. Положение босса, как правило, обязывает ограничить свое участие в расправах. Он может задумывать, планировать, но никак не осуществлять их. У него должно быть железное алиби. Но Сигел несколько лет назад сам участвовал в убийстве одного приятеля, не смог преодолеть искушения, как я понимаю, и сам нажал курок, чтобы быть уверенным, что дело доведено до конца. В результате он едва избежал электрического стула.

– Не смеши меня.

– Его спасло лишь то, что один из свидетелей был застрелен, – парень, которому посчастливилось быть шурином Сигела. Кстати, вот тебе ответ, почему Сигел разведен. А затем выпал из окна отеля в Кони-Айленде и тот парень, который убирал свидетеля. Парень по имени Абе Релес. Возможно, ты читала об этом в газетах.

Она скрестила руки на груди и сидела, прищурив глаза не из-за водяной пыли, которая обдавала нас, а из-за упорного нежелания прислушаться к моим словам.

– Он совсем не похож на того человека, каким ты его представляешь. Кроме того, мне кажется, он сейчас занят совсем другими проблемами. Тебе следует самому посмотреть на этот курорт, который он возводит. Это будет что-то сказочное. Сама мысль о том, что ты являешься маленькой частицей всего этого, не может не волновать.

– Боже милосердный, ты приехала сюда затем, чтобы выяснить, не пытался ли этот парень пристрелить твоего дядю, а в результате оказалась президентом клуба его болельщиков. Что же он такого сделал для этого?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты спала с ним?

Она отпрянула, бросив на меня испепеляющий взгляд:

– Как ты можешь говорить об этом?

– Я собирался спросить, не заморочил ли он тебе голову?

Пытаясь перекричать шум двигателя, мы привлекли внимание остальных пассажиров; некоторые из них с любопытством поглядывали на нас. Я, изобразив на лице злодейскую улыбку, пристально посмотрел на них в ответ, и они отвели взгляды.

Она сжалась в комок:

– Ты ужасен. Он был истинным джентльменом.

– Ты начинаешь меня доставать.

– Я больше не скажу ни слова.

– Тебя надо вышвырнуть за борт этого чертова катера!

Она смерила меня презрительным взглядом:

– Почему же ты не делаешь этого?

– Тебя надо выбросить!

– Ты, я вижу, знаешь, как вернуть назад девушку, Геллер.

– Я не думал, что потерял ее.

– Ты ее не потерял, но делаешь все, чтобы это произошло.

Мы сидели какое-то время молча, слушая рев двигателя и удары волн о борт катера. И некоторые из пассажиров продолжали перешептываться, поглядывая на нас. Давно я не испытывал таких острых ощущений от поездки на катере – со времени, когда мы в ходе войны с японцами высаживались на Соломоновых островах.

Потом я сказал:

– Дело обстоит так, что мы с тобой оба верим в то, что Сигел не является тем человеком, который заплатил парням, стрелявшим из грузовика по машине твоего дяди.

Она кивнула.

– Да, мне это подсказывает моя женская интуиция, – сказала она насмешливо. – А тебе – нюх сыщика?

Я не обратил внимания на ее тон и ответил:

– Это больше, чем нюх. Сигел довольно логично разъяснил, почему он заинтересован в том, чтобы Рэйген был жив. Я исхожу из логического умозаключения, что Сигел – не тот парень, кто нанял убийц.

Она кивнула:

– Значит, это Гузик.

– Да, скорее всего, именно он. Этот маленький толстяк все время морочил мне мозги. Вошел в контакт со мной – личным телохранителем Джима – и клялся мне, что Синдикат не причастен к покушению. Гузик подкупил даже одного из моих людей, но, зная меня достаточно хорошо – то, что я выбью правду из этого парня, – они контактировали с ним лишь по телефону и перевели ему деньги прямо в банк. Кроме того, он не стал использовать в качестве наемных убийц своих людей, а нанял пару букмекеров с Вест-Сайда, чтобы запутать следы. Затем он послал меня к Джиму с новым, более выгодным предложением, одновременно направив двух киллеров в Мейер Хаус. Иначе говоря, с самого начала до конца все происходило по сценарию, подготовленному этим маленьким негодяем. Я должен был раньше догадаться об этом. Пришлось встретиться с самим Сигелом, чтобы наконец прозреть.

– Что это значит?

– Это значит, что я собираюсь сказать твоему дяде, что за всем стоял не кто иной, как Гузик, и чтобы он имел это в виду, если будет вести какие-либо переговоры с Гузиком.

Она посмотрела на меня с выражением сомнения:

– Ты же не думаешь, что мой дядя захочет продать ему свою фирму после того, как узнает обо всем этом...

Катер подпрыгнул на волне.

– Я не знаю. Я считаю, что это его личное дело. Но, получив эту информацию, он может потребовать большую сумму и предупредить Гузика, что вступит в тесное сотрудничество с Друри и направит свои письменные показания федеральным властям, если Синдикат не заплатит прямо сейчас и не отстанет в будущем.

– Это может сработать?

Я пожал плечами, вздохнув:

– Черт его знает. Как бы то ни было, этот упрямец, возможно, захочет продолжать борьбу.

Она чуть ближе придвинулась ко мне:

– Ты его осуждаешь за это?

Я обнял ее:

– Нет конечно. Но я и не завидую ему.

Вскоре мы были в теплой постели в моем номере в отеле «Рузвельт». События этого дня, завершившиеся нашей перепалкой на катере, отступили на задний план, подобно скрывшемуся за горизонтом «Люксу». Сейчас в этом мире были только мы, двое влюбленных, обнаженные, сжимавшие друг друга в объятиях, готовые забыть обо всем и начать новую жизнь.

Было уже за полночь, когда пронзительно зазвонил телефон, возвращая нас в реальный мир.

– Здесь уже около двух часов ночи, – сказал я Биллу Друри сонным, недовольным голосом. – Что случилось? Ты потерял еще одного свидетеля?

Я сидел на кровати: телефон стоял рядом со мной на тумбочке. Пегги, которую разбудил телефонный звонок, в полудреме слушала мой разговор.

– Хуже, – сказал глухим голосом Друри. – Я пытался дозвониться до тебя в течение всего вечера. Ты не поинтересовался внизу, у дежурного, не искал ли тебя кто-нибудь?

– Я был очень занят.

На некоторое время на том конце провода воцарилось молчание; телефонные компании берут деньги за время, а не за разговор, но это были деньги Билла, поэтому я лишь ждал, когда он заговорит снова.

– Ты забрал ее с собой? Я имею в виду, она там, с тобой?

Я улыбнулся Пег, и она сквозь сон улыбнулась мне в ответ. Я говорил вам, что у нее фиалковые глаза?

– Да. Билл. Она со мной. И она собирается оставаться со мной и дальше.

– Ты должен будешь проявить о ней максимум заботы.

Я мотнул головой:

– Что, черт возьми, у вас там случилось?

– У ее дяди отравление ртутью. Еще никто не знает, как это произошло.

– Отравление ртутью...

Пег села в кровати, в ее глазах была тревога; она держала у груди одеяло, словно ища защиты. Голос в трубке произнес:

– Он умирает, Нат.

Глава 15

Было уже поздно, около полуночи, когда я и Пег вошли в коридор, ведущий к двери палаты Джима Рэйгена в Мейер Хаусе. Дежурство в этот час нес Луи Сапперстейн, рядом на стуле посапывал полицейский. Луи был в одной рубашке, без пиджака, и я видел его таким осунувшимся только один раз – когда он получил извещение с фронта о гибели брата. Правда, сейчас на нем не было траурной черной нарукавной повязки: Джим был еще жив.

– Там находится его сын, Джим, – сказал Сапперстейн. – Члены семьи постоянно дежурят у постели Джима, по очереди сменяя друг друга.

– Я пойду к нему, – сказала Пег.

Сапперстейн открыл перед ней дверь. Я остался в коридоре.

– Ты выглядишь очень плохо, – заметил Луи.

– А чувствую себя еще хуже. Если бы Господь знал, что люди захотят летать, он, наверное бы, позаботился, чтобы у авиакомпаний были нормальные кресла.

– Болтало целый день?

– Да. Слава Богу, Пег почти весь полет спала. Она не могла уснуть всю прошлую ночь, плакала, говорила со мной о Джиме. В самолете она немного успокоилась и уснула.

Луи покачал головой:

– Я очень сожалею обо всем, Нат. Мы предпринимали самые строгие меры предосторожности.

– Что же все-таки случилось?

– Никто точно сказать не может. Врачи говорят об отравлении ртутью. Но это лишь предположение. В четверг ему сделали операцию на почке, и в последующие дни его состояние стало ухудшаться.

– Я хочу поговорить с одним из врачей. Кто сегодня дежурит?

– Один из семейных врачей. Граф.

– Где он?

– Он где-то здесь. Посмотри в холле. Возможно, он там перекуривает.

Я прошел в холл и встретил там доктора Графа, небольшого роста полного мужчину лет пятидесяти, одетого в коричневый костюм. Он сидел и курил. Вид у него был усталый.

Он взглянул на меня и слегка улыбнулся:

– Мистер Геллер. Прямо с самолета?

Я сел рядом с ним:

– Именно так, доктор.

– Хотите сигарету?

– Пожалуй.

Он дал мне прикурить, и я, глубоко затянувшись, медленно выпустил дым.

– Итак, – сказал я, – есть ли у него шанс?

– Если бы вы спросили меня об этом в прошлый понедельник, я сказал бы – без всякого сомнения. Я был уверен, что через неделю он сможет полностью оправиться от ранений и шока. Его выздоровление шло даже быстрее, чем мы предполагали.

– Что же случилось?

Он вздохнул, покачав головой:

– У него почти совсем пропал стул. Снизилось давление мочи. Резко поднялось давление. Затем у него начался кровавый понос, рвота...

– Все это очень живописно, доктор. Но что из этого следует, не считая, что я надолго потеряю аппетит?

– Это симптомы отравления ртутью.

– Речь идет о летальном исходе?

– Скорее всего, да.

– Как это могло случиться?

– Об этом можно только гадать.

– Я сам разработал план по обеспечению его безопасности. Мы перекрыли доступ всем посторонним.

Граф вздохнул:

– Мистер Геллер, ртуть может попасть в организм при спиртовой обработке ран, которая делалась мистеру Рэйгену ежедневно, через клизму, через внутривенные или внутримышечные инъекции, или же впитаться через кожу, если мазь, которой он пользовался, содержала ртуть.

– Но не через рот?

– Это самый простой путь. Таблетка обычных размеров может содержать дозу ртути, достаточную, чтобы убить человека.

– Таблетка – это единственный способ, с помощью которого ртуть может попасть в желудок?

– Едва ли. Ртуть можно растворить в кофе, молоке, томатном соке. Ее также можно впрыснуть в пищу. Она совершенно безвкусна – в той же степени, как и смертельна.

– Значит, Джим едва ли выживет?

Граф посмотрел в окно и ответил:

– Мы не делаем подобных заявлений, во всяком случае, пока пациент жив. Скажите мне, мистер Геллер. Если говорить о вашей работе, беретесь ли вы за дело, которое выглядит безнадежным?

– Никогда, – сказал я, притушив окурок и пожав ему руку.

Сапперстейн стоял, прислонившись к стене, рядом с сидевшим на стуле полицейским, который уже пробудился ото сна. Откровенно говоря, я больше доверяю чикагским копам, когда они спят.

– Да, это отравление, – сказал я Луи. – Скорее всего, это дело рук кого-нибудь из медицинского персонала.

Сапперстейн кивнул:

– Я знаю. Я уже начал проверять людей – у них более тысячи человек в штате.

– Да. Но у нас с тобой есть список тех, кому был разрешен доступ сюда.

Сапперстейн сделал рукой жест в сторону доски с фамилиями, стоявшей у стены.

– Все верно, и я думаю, это поможет нам вычислить того, кто это сделал. Но насколько я понимаю, поправить уже ничего нельзя.

– Да. Они все-таки добрались до него. Проклятье...

– Он старый крепкий боец, Нат. Он мне понравился. Я бы не хотел, чтобы его конец был таким...

– Он идиот. Бросить вызов Синдикату и надеяться при этом остаться в живых. Я тоже идиот. Мне не следовало соглашаться участвовать во всем этом!

Сапперстейн положил мне руку на плечо и сказал:

– Мы сделали все, что было в наших силах, Нат. Я не думаю, что кто-нибудь сделал бы это лучше. Он твой друг, родственник твоей девушки, и это тяжелая потеря. Но ты был прав – в этой игре нельзя выиграть. Она была проиграна с самого начала.

Я кивнул. Улыбнулся ему и смахнул рукавом слезы, выступившие у меня на глазах.

Затем я вошел в палату. Джим спал, но вид у него был как у мертвеца. Он резко похудел, лицо его было бледным. В комнате пахло смертью. Смертью и цветами.

Пег сидела рядом, склонившись над ним, держа его руку в своей руке. Она плакала – беззвучно, слезы текли у нее по щекам. В течение всего дня, когда мы находились в самолете, она не плакала; когда она просыпалась, ее лицо было сосредоточенным и злым. Она ничего не говорила, лишь сидела молча, сжав руки в кулаки. Выражение «Ты такая красивая, когда сердишься» не относилось к ней. Симпатичная в обычной жизни, она становилась некрасивой в минуты гнева.

Сейчас на ее лице были отчаяние и безысходность. Прошло не так много времени с того дня, как она потеряла отца. Теперь же человек, который занял его место, тоже покидал ее.

Джим-младший сидел в кресле; его лицо было посеревшим от горя. Он был в одной рубашке, его галстук чуть ослаблен.

Я подошел к нему и тронул его за плечо:

– Как ты? Держишься?

– О\'кей, – сказал он, попытавшись изобразить бодрую улыбку. – Мой отец подает мне хороший пример. Он никогда не сдается. Верно?

– Да. Это не в его правилах. Давай выйдем в холл, поговорим. Я не хочу будить твоего отца.

Он кивнул и поднялся, но тут же пошатнулся, и я поддержал его. Видимо, он сидел в этом кресле, не поднимаясь, часами. Мы прошли в холл. Там было пустынно.

– Как твоя мама?

– Плохо, очень плохо. Она так предана ему. Она и без того чувствовала себя неважно.

– Ей делают успокоительные уколы?

– Нет. Она отказалась. Она хочет быть рядом с папой, если дела пойдут совсем плохо.

– Я думаю, ей придется это сделать.

– Я знаю. Он умрет? Да?

– Я думаю, что да. Он крепкий парень, но...

– Его отравили. Врачи лишь витиевато объясняют: «не исключено, что в его организм попало отравляющее вещество». Они думают, что если скажут об этом прямо, то это будет выглядеть, как будто они сами это сделали. Это смешно.

– Я очень сожалею, Джим. Эти мерзавцы добрались до твоего отца, а меня даже не было здесь, чтобы остановить их.

– Геллер, вы сделали все, что было в ваших силах. Вы не раз рисковали жизнью. А что касается того, что вас не было здесь, – то мой отец сам захотел, чтобы вы отправились за Пег. Он души в ней не чает. И я его за это не осуждаю. Она для нас как член семьи, как родная сестра.

– Я сам от нее без ума. Ей будет очень трудно, как и всей вашей семье. Он покачал головой:

– Даже Дэнни – я не думал, что он способен на такое, – он сидел сегодня днем у постели отца, говорил ему, как сильно любит его, плакал, как ребенок. Отец вынужден был успокаивать его. Представляете?

– Да. Я знаю Джима. На тебя будут оказывать большое давление, побуждать к тому, чтобы ты продал фирму.

Он посмотрел на меня пристально:

– Вы думаете, мне следует это сделать? После того, что случилось с моим отцом? – Он закрыл лицо руками, склонил голову на грудь. Он не плакал. Он уже выплакал свои слезы. – Меня это все так пугает, мистер Геллер... Меня это все так пугает...

Я похлопал его по спине. Я не знал, что ему ответить.

– Мы ведь его потеряем, не так ли? И мне придется остаться один на один с этими людьми. Я снова положил ему руку на плечо:

– Когда твоего отца не станет и вся ответственность ляжет на тебя и твоих братьев, вот тогда ты и будешь принимать решение.

Он поднял голову и чуть прищурил глаза:

– Вы не советуете мне... продавать отцовское предприятие?

– Я лишь говорю, что, когда ты останешься без отца, вся ответственность ляжет на тебя, а значит, ты и будешь принимать решение. Никто не мог давать советов Джиму Рэйгену, как ему следует жить. Я думаю, это будет несправедливо по отношению к нему, даже мертвому, если я что-либо буду советовать сейчас.

Его лицо посуровело и стало в этот момент очень похожим на лицо отца. Затем он сунул руку в карман и достал что-то вроде открытки.

– Что вы думаете об этом, мистер Геллер?

Она почти ничем не отличалась от почтовой открытки. На ней была изображена желтая канарейка.

На открытке не было никакой подписи.

– Откуда ты ее взял? Когда?

– В почтовом ящике. Сегодня. Что это означает?

– А ты как думаешь?

– Я... Я думаю, что на уголовном жаргоне это означает, что моему отцу не следовать «петь».

– Все верно. Это предупреждение. Чтобы никто больше не смел исполнять сольную партию. Но не только.

– Что же еще?

– Это означает, что Синдикат подтверждает подобным косвенным путем, что именно он убил твоего отца. Он еще жив, а они дают тебе ясно понять, что это их работа.

Я вернул ему карточку. Он хотел разорвать ее на части, но я остановил его.

– Возможно, тебе придется показать ее лейтенанту Друри, – сказал я. Он вздохнул:

– Хорошо.

– Я полагаю, на ней нет обратного адреса?

Рэйген-младший сумел выдавить из себя улыбку:

– К сожалению, нет.

– Очень жаль, – сказал я с наигранным огорчением. – Работа детектива никогда не бывает легкой.

Он снова улыбнулся, а я ободряюще похлопал его по плечу и сказал:

– А теперь давай вернемся в палату к твоему отцу.

Мы вернулись назад, и я сменил Сапперстейна, который держался лишь на крепком кофе. Пег осталась у постели дяди на всю ночь. Несколько раз в палату входил и выходил доктор Граф, а также ряд других врачей и медсестер. Я, как и подобает хорошему детективу, сверял их фамилии с теми, что значились в нашем списке, хотя, казалось бы, в этом уже не было никакого смысла.

Рано утром, около пяти часов, Джим-младший вышел в коридор и сказал:

– Папа проснулся. Он хочет видеть вас.

Я вошел в комнату. Пегги стояла у кровати, держа его за руку. На ее лице была, как ей, наверное, казалось, ободряющая улыбка. Если бы мне кто-нибудь так «ободряюще» улыбнулся, я бы не замедлил отправиться в морг, лишь бы не причинять этому человеку таких мучений.

Я подошел к противоположной стороне кровати.

– Пегги говорит, что ты смог кое-что выяснить, – сказал Джим. Его голос был слабым, но в нем еще слышались стальные нотки. Хотя, возможно, это была и ртуть.

– Да, – сказал я. – Я встречался с Сигелом. Я убежден, что он не причастен к покушению.

– Значит, Гузик.

– Гузик.

– А я еще думал о каких-то контактах с этим дьяволом.

Я кратко рассказал ему о событиях последних дней. Он слушал меня внимательно и, казалось, на время забыл о своих физических страданиях. Но ему, наверное, было очень плохо, иначе он бы чаще перебивал меня.

– Ты знаешь, дружище, в этом есть резон. Когда Синдикат разворачивал свою систему информации – «Транс-Америкэн», им нужна была поддержка восточных парней. Гузик имеет влияние в Чикаго, Милуоки и ряде других районов. Но ему нужна поддержка Лански на востоке и Сигела – на западе. Вот почему им так необходима моя служба информации – она общенациональная. Мы – везде.

– Мы можем поговорить об этом позже, Джим.

– Нет, не можем. Я умираю. Никто мне об этом не скажет, но я чувствую. Они отравили меня. Так?

– Да, – сказал я.

– Сколько мне осталось?

– Разве я похож на доктора, ты, сумасшедший ирландец?

– Ладно, ладно. Выкладывай, Нат, сколько я еще протяну?

– Они ничего не сказали мне. Я так тебе скажу – определи сам, сколько тебе нужно.

– Я бы хотел, чтобы у меня еще было немного времени. – Он повернулся к своей племяннице: – Пегги, моя девочка, поцелуй своего дядю.

Она поцеловала его в щеку и продолжала сидеть рядом, склонившись над ним. Джим сказал:

– Я знаю, что умираю, – это ангел у меня над головой.

– Дядя Джим, пожалуйста, не говорите так...

– Пег, ты хорошая девушка. Я уже говорил сыну Джиму, что ты должна иметь свою долю в нашем семейном бизнесе. Ты по праву заслужила это, моя дорогая.

– Пожалуйста, дядя Джим. Мне это совершенно не нужно.

– Нет, нужно. Ты для меня не только как дочь; ты – как сын. Ты бы могла успешно продолжать мое дело.

– Вы будете сами управлять своей фирмой...

– Я хочу... хочу две вещи от тебя, дочка.

– Все что угодно...

– Я хочу, чтобы ты вышла замуж за этого несчастного сыщика. Ему нужна твоя поддержка. Кроме того, он – хороший парень, хоть и лишь наполовину ирландец.

– Я люблю его, дядя Джим.

– Прекрасно. Мне это приятно слышать.

Признаюсь, и мне не менее приятно было слышать это.

– Еще одна вещь, которая не терпит отлагательств...

– Да?

– Приведи ко мне священника, дочка. Он умер в шесть часов утра. Его сын позвонил домой и вызвал Эллен Рэйген. Приехали также двое других сыновей и одна из трех замужних дочерей.

В первоначальном заключении, которое составил следователь, ведущий дела о скоропостижной смерти, об отравлении ртутью говорилось лишь вскользь. Смерть Рэйгена объяснялась сердечной недостаточностью и нефритом, осложненным пулевыми ранениями. Одной строчкой упоминалось о «следах ртути», найденных во время экспертизы.

Однако лейтенант Друри сделал представление следователю Броди, в котором потребовал ответить на следующий вопрос: умер ли Рэйген от пулевых ранений, а значит, необходимо ли возбуждать уголовное дело по факту убийства в отношении тех, кто находился в зеленом грузовике; или же смерть наступила в результате отравления ртутью, и это вело к возбуждению еще одного уголовного дела в отношении человека или группы лиц, которые пока были неизвестны.

В это же время следователь Броди получил несколько телефонных звонков с угрозами. Ему предлагали отказаться от дальнейших расследований, связанных со смертью Рэйгена. Броди сменил расположение своего офиса и поставил полицейскую охрану у своего дома. Он выставил охрану у фамильного склепа Рэйгена, где был погребен Джим, – до того времени, когда ему удастся получить разрешение суда и миссис Рэйген на эксгумацию тела.

Миссис Рэйген возражала против этого, но суд не принял ее мнения в счет, и повторная экспертиза показала, что в теле Джима была такая концентрация ртути, которой хватило бы, чтобы убить троих.

Что стало с его письменными показаниями? С так называемыми страховыми полисами? Эллен Рэйген заявила журналистам, что они не будут переданы в руки властей или кого-либо еще. Не будут, потому что, по словам семейного адвоката Рэйгенов, они куда-то затерялись.

Расследование, касающееся роли медперсонала в смерти Рэйгена (его вел не Друри), ни к чему не привело.

К концу августа две вещи были очевидны: Джим умер от отравления ртутью и убийца никогда не будет найден.

Как и можно было предполагать. Пег никак не могла с этим смириться. Она пришла ко мне в офис в последнюю субботу августа и сказала:

– Что ты собираешься делать в связи с этим? Я сделал жест рукой, указывая на стул для посетителей, и она села. На ней был простой черный костюм с перламутровыми пуговицами и черные перчатки; она была в трауре после смерти Джима.

– Ты о чем? – переспросил я ее.

– Мики Мак Брайд только что выкупил «Континентэл»!

– Действительно?

На самом деле я знал обо всем этом. Джим-младший поинтересовался моим мнением, и я сказал, чтобы он поступал, как считает нужным.

Ее фиалковые глаза пылали гневом.

– После всего, что сделал мой дядя, после всех его страданий его семья предает его! Как они могли пойти на такое!

– Пег, твой дядя был убит потому, что не хотел уступать. Никто в его семье, может быть исключая тебя, не испытывает особой тяги к бизнесу, связанному с информацией о бегах и скачках. Кроме того, это занятие отнюдь не престижное и, я бы сказал, не совсем законное.

– Нет, оно законное.

– Может быть, сейчас. На какое-то время. Но это исключение. Сейчас для твоей тети и ее детей настало нелегкое время. Я не думаю, что все они обладают какой-то особой крепостью характера. Но молодой Джим, кажется, неплохой парень, и я думаю, что он беспокоится о здоровье своей матери и не захочет потерять еще одного родителя.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о том, что люди имеют право на проявление слабости.

– Но они продали «Континентэл»! С потрохами!

– Да. Мики Мак-Брайду. Но не Джейку Гузику.

– А что может помешать Мики продать фирму Гузику?

– Ничто.

– Черт возьми, Нат, ты невозможен!

Я провел рукой по столу:

– Но если это случится, то не так скоро. В Синдикате понимают, что, если они приберут к рукам «Континентэл» сразу после убийства Джима, это может иметь неприятные последствия для них. Они, конечно, могут установить тайные связи с Мак-Брайдом. Ты должна быть готовой ко всему, что он предпримет в отношении «Континентэла». Ты также должна подумать о нем как о своем новом боссе.

Она сложила руки на груди:

– Я не буду работать на эту компанию. Никогда. Я не хочу иметь ничего общего с ней.

– Хорошо. Тогда почему бы тебе не воспользоваться советом своего дяди?

– Каким?

– Выйти за меня замуж. Нарожать маленьких Геллеров.

– Натан, ты несвоевременно поднимаешь этот вопрос.

– Извини. Так что же тогда?

Она тяжело вздохнула:

– Что там с этими парнями из зеленого фургона?

– Друри продвигается довольно успешно, несмотря на то, что он потерял одного свидетеля. Другие свидетели здорово помогли следствию. Один из них идентифицировал водителя грузовика – еще одного букмекера с Вест-Сайда, который случайно был пойман, когда пытался зарыть в Дуглас-парке одну из винтовок.

Она вскинула голову:

– Когда это случилось?

– Прошлой ночью. Друри позвонил мне сегодня утром и рассказал. Так что не говори, что у меня никогда нет для тебя хороших новостей. Думаю, у Друри не будет проблем с вынесением приговора этим парням.

Я надеялся, что это чуть поднимет ее настроение. Но этого не произошло.

– Однако не эти парни убили моего дядю. Они пытались это сделать, но не убили. А как насчет настоящего убийцы, того, кто отравил дядю?

– Полицейские копают это дело. Ты же знаешь.

– Почему не ты занимаешься этим?

– Почему не я?

– Почему ты не пойдешь к Гузику и не вышибешь мозги из его жирной башки?

– Это неплохая идея. И тогда тюремный священник обвенчает нас прямо в камере. Я надеюсь, тебе нравятся бритые наголо?

– Я не нахожу это смешным.

– Я, между прочим, тоже. В этом мире есть вещи, Пегги, с которыми мы вынуждены мириться. Есть битвы, которые невозможно выиграть. Иногда человек чувствует себя счастливым лишь от того, что у него появилось свободное время, чтобы заняться своей личной жизнью.

– Ты имеешь в виду себя, Нат Геллер? Что ж, у тебя сейчас действительно появилось свободное время.

– И что в этом плохого?

Она встала:

– Ничего. Возможно, мне нужно большего от мужчины. Возможно, я хочу большего от жизни.

– И где ты собираешься найти это? В Лас-Вегасе?

Она задрала подбородок и посмотрела на меня сверху вниз; рано или поздно, я знаю, любая женщина начинает так вести себя со мной.

– Возможно, что и там. Я не люблю этот город. Я думаю, что не смогу оставаться здесь больше.

– Пег! Почему бы нам сейчас не поговорить обо всем... Подожди...

– Я устала от тебя, я устала от своей семьи, я устала от Чикаго. – И она вышла из офиса.