Кристи Агата

Загадка египетской гробницы

Из всех многочисленных приключений, которые за эти годы нам с Пуаро довелось пережить вместе, одним из самых волнующих и драматических было расследование странной цепочки смертей, которые последовали за находкой и начавшимися раскопками гробницы египетского фараона Мен-Хен-Ра.

Вскоре после нашумевшего открытия нетронутой гробницы фараона Тутанхамона, когда весть о находке лорда Карнавона облетела весь мир, сэр Джон Уиллард и мистер Блайбнер из Нью-Йорка в свою очередь начали раскопки вблизи Каира, в окрестностях пирамид Гизы, и неожиданно наткнулись на другое нетронутое захоронение, до тех пор не известное науке. Это открытие вызвало живейший интерес во всём научном мире. Оказалось, что это гробница фараона Мен-Хен-Ра, одного из тех правителей Восьмой династии, до сих пор почти неизвестных историкам, при которых начался закат Древнего царства. Об этом таинственном периоде до сих пор почти ничего не было известно, и весть о находке захоронения, попав в газеты, тотчас взбудоражила не только учёных, но и тех, кто никогда не интересовался древним Египтом.

Но вслед за этим произошло ещё одно событие, мгновенно приковавшее к себе внимание публики. Сэр Джон Уиллард вдруг скоропостижно скончался от сердечного приступа.

Газеты, для которых такого рода зловещие сенсации означают громадный тираж, немедленно воспользовались этой трагедией и вытащили на свет Божий древние поверья о проклятии фараонов, которое преследует незадачливых искателей сокровищ пирамид. Даже старая мумия какого-то несчастного, с незапамятных времен пылившаяся в Британском музее, вдруг неожиданно для изумлённой администрации, стала чем-то вроде «гвоздя сезона» и толпы зевак валом валили, чтобы поглазеть на неё.

Прошло всего две недели после этого печального события, и вдруг весть о новой трагедии поразила всех словно удар грома — мистер Блайбнер неожиданно для других участников экспедиции умер от заражения крови. А спустя ещё два дня его племянник, живший в Нью-Йорке, покончил счёты с жизнью, пустив себе пулю в лоб. «Проклятие Мен-Хен-Ра» снова было у всех на устах, и о мистической власти давным-давно исчезнувших с лица земли древних египетских фараонов стали говорить, как о чём-то само собой разумеющемся.

В это самое время Пуаро вдруг получил коротенькую записку от леди Уиллард. Вдова знаменитого египтолога просила его навестить её в доме на Кенсингтон-гарден, где она жила последние годы. Само собой разумеется, я, как обычно, отправился вместе с ним.

Леди Уиллард оказалась высокой, стройной женщиной. Она ещё не сняла траура, а её осунувшееся, печальное лицо носило на себе печать пережитой трагедии.

— Очень любезно с вашей стороны так быстро откликнуться на мою просьбу, мсье Пуаро!

— Я к вашим услугам, леди Уиллард. Вы хотели посоветоваться со мной о чём-то, не так ли?

— Насколько мне известно, вы детектив, притом весьма известный. Но сегодня я решила обратиться к вам за помощью не только как к детективу. Видите ли, мне сказали, что вы придерживаетесь весьма нетрадиционных взглядов. А кроме того, у вас, мсье Пуаро, есть и воображение, и богатый жизненный опыт. Умоляю вас быть со мной откровенным… Скажите, мсье Пуаро, верите ли вы в сверхъестественное?

На лице Пуаро отразилось некоторое замешательство. Казалось, он не знал, что на это сказать. Помявшись немного, он, наконец, решился.

— Давайте говорить откровенно, леди Уиллард, хорошо? Ведь вы сегодня попросили меня прийти вовсе не для того, чтобы задать довольно абстрактный вопрос. Скорее всего, тут замешано что-то личное, не так ли? Мне кажется, это связано с неожиданной смертью вашего супруга. Или я ошибаюсь?

— Да, это так, — созналась она.

— Вы хотели бы, чтобы я расследовал обстоятельства его смерти?

— Я хотела попросить вас разобраться, есть ли хоть крупица правды в том, о чём сейчас болтают все газеты, и что именно из всей этой газетной болтовни основано на подлинных фактах. Произошло три смерти, мсье Пуаро, одна за другой. Каждая из них, взятая в отдельности, кажется вполне естественной. А вот все три вместе составляют нечто совершенно нереальное. Таких совпадений не бывает. А главное — всё случилось меньше чем за месяц, считая с того дня, как нашли эту проклятую гробницу! Конечно, может быть, всё это — обычное суеверие, не больше. А может, какое-то таинственное проклятие прошлого, месть разгневанного мертвеца, посланная с того света в мир живых каким-то неизвестным современной науке способом. Факты, однако, упрямая вещь, мсье Пуаро, — трое уже умерли! И я боюсь, смертельно боюсь, мсье Пуаро… А вдруг это ещё не конец?

— За кого вы боитесь?

— За сына. Когда в Англию пришла весть о смерти моего мужа, я болела. Поэтому вместо меня туда поехал мой сын, в то время как раз закончивший Оксфорд. Он и привёз домой тело моего несчастного мужа. А потом, несмотря на все мои просьбы, он вновь вернулся в Египет. Эта страна просто заворожила его. Мой мальчик заявил, что хочет пойти по стопам отца и продолжить его дело. Раскопки гробницы продолжаются. Может быть, вы сочтете меня глупой, истеричной женщиной, мсье Пуаро, но мне страшно. А что, если злобный дух мертвого фараона всё ещё алчет мести? Возможно, вы считаете, что от горя у меня помутилось в голове…

— Нет, нет, леди Уиллард, я так не думаю, — поспешно сказала Пуаро. — Если хотите знать, я тоже верю во власть сверхъестественного. Я даже уверен, что это одна из самых могущественных сил, которую знает этот мир.

Я в изумлении выпучил на него глаза. «Что-то никогда раньше не замечал за ним страха перед сверхъестественным», — озадаченно подумал я. Но в голосе моего маленького друга звучало такое искреннее сочувствие, а лицо было таким простодушным, что я прикусил язык.

— Вы хотите, чтобы я поехал туда и убедил вашего сына вернуться назад в Англию? Что ж, постараюсь сделать всё возможное, чтобы оградить его от беды.

— Если бы ему грозила опасность от руки человека, я бы так не боялась. А что, если всё это связано с потусторонним миром?

— В средневековых фолиантах, мадам, вы найдёте многочисленные описания самых разных способов, которыми люди в то время боролись с тёмными чарами, или, иначе говоря, с чёрной магией. Вполне возможно, им было известно куда больше, чем нам, современным, о зловещей науке ведовства. А теперь давайте вернёмся к фактам. Думаю, без этого не обойтись. Скажите, леди Уиллард, ваш муж всегда был увлечённым египтологом, не так ли?

— Да, с самой юности. И стал одним из крупнейших авторитетов в этой области.

— Но мистер Блайбнер, как я слышал, был всего лишь любителем?

— Да, совершенно верно. Он был очень богатым человеком. Натура у него была увлекающаяся — он мог легко загореться любой идеей, и она полностью завладевала всеми его помыслами. Моему мужу удалось пробудить в нём жгучий интерес к египтологии. Именно на его деньги и была организована экспедиция. И все расходы тоже оплачивал он.

— А его племянник? Вы что-нибудь знаете о нём? Он тоже был участником экспедиции?

— Нет, я так не думаю. Честно говоря, мсье Пуаро, я вообще не подозревала о его существовании, пока не прочла о его смерти в газетах. По-моему, они с мистером Блайбнером последнее время не слишком хорошо ладили. Во всяком случае, он никогда не упоминал о том, что у него есть племянник.

— А кто ещё участвовал в экспедиции?

— Доктор Тоссвилл — это один из сотрудников Британского музея, потом мистер Шнейдер — его заокеанский коллега, представитель нью-йоркского музея Метрополитен, ещё один молодой человек — секретарь мистер Блайбнера, он тоже американец. Кто же ещё? Ах, да, доктор Эймс, он врач. И, конечно, Хасан — преданный слуга моего мужа. Он египтянин.

— А вы не помните случайно фамилию молодого американца, секретаря мистера Блайбнера?

— Если не ошибаюсь, Харпер. Впрочем, точно не могу сказать. Насколько я знаю, он прослужил у мистера Блайбнера совсем недолго. Очень приятный молодой человек.

— Что ж… благодарю вас, леди Уиллард.

— Если я могу вам чем-нибудь помочь…

— Боюсь, пока нет. Теперь предоставьте всё мне и успокойтесь, умоляю вас. Будьте уверены в одном — я сделаю всё возможное, чтобы защитить вашего сына. Всё, что в человеческих силах, конечно.

Прозвучало это, во всяком случае, не слишком обнадеживающе, и я успел заметить, как вздрогнула, отшатнувшись в сторону, леди Уиллард, когда эти слова слетели с уст Пуаро. И в то же время одно лишь сознание того, что нашёлся человек, который не стал смеяться над её суеверными страхами, казалось, было для неё большим утешением.

С другой стороны, мне бы и в голову никогда не пришло, что Пуаро с такой серьёзностью относится ко всему сверхъестественному — это было совсем не в его духе. В надежде осторожно прощупать его я по дороге домой как бы нечаянно завёл разговор на эту тему. К моему величайшему удивлению, Пуаро был серьёзен и мрачен, как никогда. Мне к тому же показалось, он горит желанием приступить к делу.

— Боже мой, Гастингс, ну, конечно же, я верю во власть тёмных сил! Ни в коем случае не стоит недооценивать могущество, которым обладает сверхъестественное.

— И что же вы собираетесь предпринять?

— Милый Гастингс, вы всегда такой toujours pratique[1]! Ладно, друг мой, начнём с того, что отправим телеграмму в Нью-Йорк. Пусть пришлют подробную информацию по поводу самоубийства молодого Блайтнера.

Мы так и сделали. Ответ был получен немедленно. Информация была точной и исчерпывающей. Как выяснилось, молодой Руперт Блайтнер в последние годы был на мели. Он уехал куда-то на южные острова, жил на те гроши, что присылал ему дядя, время от времени перебиваясь случайными заработками. Два года назад молодой человек вернулся в Нью-Йорк, но так и не взялся за ум, скатываясь все ниже и ниже. Наиболее важным, с моей точки зрения, был тот факт, что не так давно он пытался занять довольно крупную сумму, достаточную для поездки в Египет. «У меня там есть друг, который не в силах мне отказать», — хвастался он направо и налево. Как бы там ни было, планам его, однако, не суждено было осуществиться. Вскоре он вернулся обратно в Нью-Йорк, в ярости проклиная на чём свет стоит собственного дядю, который, по его словам, куда больше заботится об истлевших костях давным-давно умерших фараонов, чем о собственной плоти и крови. Он как раз был в Египте, когда скоропостижно скончался сэр Джон Уиллард. Вернувшись в Нью-Йорк, молодой Руперт продолжал вести прежнюю жизнь, постепенно скатываясь на самое дно, пока, неожиданно для всех, не покончил жизнь самоубийством, оставив весьма странную записку. В ней было всего несколько фраз. Похоже, что писал он её в приступе раскаяния. В ней он почему-то называл себя «изгоем» и «прокажённым», а заканчивалась она словами, что он, дескать, не имеет больше права оставаться в живых.

Мрачные мысли зашевелились у меня в голове. Честно говоря, я никогда не верил во всю эту чушь насчёт проклятия давным-давно умершего египетского фараона. Мне всегда казалось, что преступника следует искать в нашем времени. Предположим, что молодой неудачник решил так или иначе избавиться от своего дядя — вероятнее всего, с помощью яда. Но тут произошла ошибка и по несчастной случайности яд попал к несчастному сэру Джону Уилларду. Терзаемый угрызениями совести и преследуемый мыслями о совершённом им преступлении молодой человек возвращается в Нью-Йорк. И тут его настигает весть о смерти дяди. Осознавая, насколько бессмысленным было совершенное им убийство и мучимый раскаянием, он принимает решение свести счёты с жизнью.

Я тут же выложил свою версию событий Пуаро. Казалось, эта идея его заинтересовала.

— Что ж, ход ваших мыслей мне понятен, дорогой Гастингс. Только ведь это просто… слишком просто. Впрочем, не исключено, что всё так и было. Но вы, по-моему, забываете о роковом влиянии гробницы.

Я пожал плечами.

— Вы по-прежнему уверены, что в этом что-то есть?

— Настолько, что мы с вами завтра же отправляемся в Египет, друг мой.

— Что?! — поражённый до глубины души, воскликнул я.

— Нет, нет, я не шучу, — с видом обречённой жертвы вздохнул Пуаро. Тихий, жалобный стон вырвался у него из груди. — О Боже! — жалобно посетовал он. — Море! Это ужасное море!

* * *

Прошла неделя. Под нашими ногами шуршал золотой песок пустыни. Прямо над головой в небе ослепительно сияло жаркое солнце. Пуаро — живое олицетворение скорби — вяло тащился за мной следом. Маленький бельгиец терпеть не мог морские путешествия. Наше плавание из Марселя, длившееся всего четыре дня, превратилось для него в настоящую пытку. Когда мы пришвартовались в Александрии, он превратился в тень самого себя, даже обычная для него аккуратность и чуть ли не кошачья страсть к чистоте были забыты. Вскоре мы прибыли в Каир и прямиком отправились в отель «Мена-Хаус», расположенный у самого подножия пирамид.

Колдовское очарование древнего Египта вскоре завладело мной. Но не Пуаро. Одетый точь-в-точь так же, как если бы он находился в Лондоне, он постоянно таскал с собой в кармане маленькую одежную щётку и вёл нескончаемую войну с пылью, которая то и дело оседала на его костюме.

— А мои ботинки! — стонал он. — Нет, вы только взгляните, Гастингс! Мои новенькие ботинки, из тончайшей кожи, всегда такие опрятные и блестящие! Боже милостивый, внутри песок, который немилосердно трёт ноги, и снаружи тоже — на них смотреть больно! И эта жара… эта ужасная жара! От неё мои усы превратились в настоящую мочалку… да, да, мочалку!

— Лучше поглядите-ка на сфинкса, — посоветовал я. — Даже я чувствую, что от него исходит очарование древней тайны.

Пуаро с досадой покосился на меня.

— Не очень-то у него счастливое выражение лиц, — пробурчал он. — Да и чего ещё ожидать от бедняги, когда он едва ли не по уши погрузился в этот чёртов песок! Будь всё проклято!

— Да не ворчите, Пуаро. В вашей родной Бельгии тоже песка хватает, — ехидно напомнил я ему, ещё не забыв наш отдых в Нок-сюр-Мер, в самом сердце «изумительных дюн», как было написано в путеводителе.

— Только не Брюсселе, — заявил Пуаро, задумчиво поглядывая на пирамиды. — Что ж, хоть тут не обманули. Все они правильной геометрической формы… но вот эта их шероховатая поверхность! Она просто отвратительна! А пальмы! Терпеть их не могу! Хоть бы посадили их рядами, что ли!

Я безжалостно прервал его жалобы, предложив немедленно отправиться в лагерь археологов. Добираться туда можно было только на верблюдах. Эти огромные животные, покорно опустившись на колени, терпеливо ждали, пока мы вскарабкаемся им на спину. Верховодила нашим караваном целая ватага одетых в живописные лохмотья мальчишек, возглавляемая болтливым переводчиком.

Избавлю читателя от описания того печального зрелища, которое представлял собой Пуаро, с грехом пополам взгромоздившийся на верблюда. Начав со стонов и вздохов, кончил он пронзительными воплями и жалобами в адрес Пресвятой Девы Марии и каждому святому в отдельности. В конце концов, он позорно капитулировал — потребовал, чтобы ему позволили спешиться, и продолжил наше путешествие верхом на крохотном ослике. Впрочем, должен честно признать, что поездка на огромном верблюде — нешуточное испытание для любого новичка. Сам я несколько дней кряхтел от мучительной боли во всём теле.

Но вот наше путешествие подошло к концу, и мы добрались до лагеря археологов. Дочерна обгоревший на солнце седобородый мужчина в тропическом шлеме и лёгком белом костюме подошёл к нам и поздоровался.

— Мсье Пуаро и капитан Гастингс? Мы получили вашу телеграмму. Прошу прощения, что не смогли встретить вас в Каире. Случилось нечто ужасное, и это совершенно расстроило наши планы.

Пуаро побледнел, как смерть. Рука его, украдкой потянувшаяся в карман за щёткой, повисла в воздухе.

— Неужели ещё одна смерть?! — ахнул он.

— Увы, да.

— Господи… сэр Гай Уиллард?

— Нет, нет, капитан Гастингс. Скончался мой американский коллега, мистер Шнейдер.

— А причина смерти? — вмешался Пуаро.

— Столбняк.

Я почувствовал, как липкие пальцы страха скрутили мне желудок. Казалось, даже воздух вокруг меня был пропитан миазмами зла, невидимыми, но оттого ещё более опасными. Вдруг ужасная мысль пришла мне в голову. А что, если следующей жертвой окажусь я сам?

— Боже милостивый, — едва слышно прошептал Пуаро. — Ничего не понимаю. Ужасно! Скажите, мсье, нет никаких сомнений в том, что причиной его смерти действительно был столбняк?

— Насколько я понимаю, никаких. Однако, думаю, будет лучше, если вы поговорите с доктором Эймсом. В таких вещах он разбирается лучше меня.

— Ах да, конечно, ведь вы же не врач!

— Моя фамилия Тоссвилл.

Стало быть, это и есть представитель Британского музея, подумал я, один из младших научных сотрудников, как сказала леди Уиллард. Во всём его облике сквозило какое-то мрачное упорство. Он был печален и в то же время спокоен и собран, что особенно понравилось мне.

— Пойдёмте со мной, — предложил он. — Я отведу вас к сэру Гаю Уилларду. Он сгорает от желания познакомиться с вами, поэтому строго-настрого приказал привести вас к нему, как только вы прибудете в лагерь.

Мы прошли через лагерь, и перед нами оказалась большая палатка. Отодвинув полог, доктор Тоссвилл проскользнул внутрь. Мы последовали за ним. Внутри палатки я увидел троих мужчин.

— Это мсье Пуаро и капитан Гастингс, сэр Гай, — объявил Тоссвилл.

Самый младший из троих мужчин вскочил на ноги и поспешно двинулся нам навстречу. Во всём его облике была какая-то нервная порывистость, которая вдруг напомнила мне его мать. Он ещё не успел загореть до черноты, как остальные двое, и это бледность, особенно заметная из-за тёмных кругов под глазами, делала его гораздо старше его двадцати двух лет. С первого взгляда было очевидно, что юноша мужественно пытается нести тяжкий груз забот и тревог, свалившийся на его плечи.

Он представил нам своих коллег — доктора Эймса, с виду весьма компетентного и уверенного в себе человека лет за тридцать, в тёмных волосах которого уже начинала кое-где пробиваться ранняя седина, и мистера Харкера, секретаря, довольно приятного худощавого молодого человека, на носу которого, выдавая его национальную принадлежность, красовались неизбежные роговые очки.

Обменявшись с нами парой ничего не значивших фраз, молодой американец распрощался и вышел. Доктор Тоссвилл последовал за ним. Мы остались наедине с сэром Гаем и доктором Эймсом.

— Прошу вас, не стесняйтесь, мсье Пуаро, — сказал сэр Гай. — Задавайте любые вопросы, какие сочтете нужными. Конечно, все мы тут несколько выбиты из колеи цепью этих страшных смертей. Однако ни один из нас, конечно, не сомневается, что всё — лишь трагическое совпадение. Хотя и дьявольски странное, надо сказать. Ничем другим это просто не может… не должно быть.

Но беспокойство, сквозившее во всём его облике, противоречило его словам. Я заметил, что Пуаро внимательно изучает молодого Уилларда.

— Скажите, сэр Гай, эти раскопки так много для вас значат?

— Невероятно много, мсье Пуаро! И что бы ни случилось, как бы всё не обернулось, раскопки будут продолжаться, несмотря ни на что. Вам придётся с этим смириться. Что бы не случилось!

Пуаро, отвернувшись от него, обратился к доктору Эймсу.

— А что об этом думаете вы, доктор?

— Что ж, скажу вам прямо, — протянул он. — Мне, знаете, тоже как-то не по душе мысль о том, чтобы всё бросить и уехать.

Пуаро скорчил одну из своих знаменитых гримас.

— Понятно. Стало быть, выхода нет — придётся так или иначе докопаться до правды и выяснить, что же произошло. Тогда к делу. Начнём с мистера Шнейдера. Когда он умер?

— Три дня назад.

— И вы уверены, что причина его смерти — столбняк?

— Абсолютно уверен.

— А не мог он случайно отравиться… стрихнином, например?

— Нет, мсье Пуаро. Догадываюсь, к чему вы клоните. Но, уверяю вас, это был столбняк. Можно сказать, классический случай.

— А вы вводили ему противостолбнячную сыворотку?

— Естественно, — отрезал доктор. — Поверьте, было сделано всё, что в человеческих силах, чтобы спасти его. Увы, это не удалось.

— А сыворотка от столбняка… она была у вас с собой?

— Нет. Нам прислали её из Каира.

— А были ещё случаи столбняка в лагере?

— Нет. Ни единого.

— Скажите, у вас нет никаких сомнений в смерти мистера Блайбнера? Может, это тоже был столбняк?

— Вздор! Тут всё было ясно с самого начала. Блайбнер порезал большой палец. Скорее всего, в рану попала инфекция, и началось заражение крови. Конечно, дилетанту… хм… неспециалисту оба эти случая могут показаться достаточно схожими, но, поверьте мне на слово, это не так.

— Стало быть, у нас на руках четыре смерти: один инфаркт, одно заражение крови, одно самоубийство и столбняк. Ничего общего!

— Именно так, мсье Пуаро!

— Скажите, вы уверены, что во всех этих случаях нет ничего общего?

— Простите, я не совсем вас понимаю. К чему вы клоните?

— Что ж, постараюсь вам объяснить. Эти четверо, которых уже нет в живых, не могли ли они совершить нечто такое, что оскорбило бы и потревожило бы дух фараона Мен-Хен-Ра?

Доктор изумлённо уставился на маленького бельгийца.

— Послушайте, что за чушь вы несёте, мсье Пуаро?! Не можете же вы всерьёз принимать всю эту ерунду, что болтают в газетах о проклятии фараона?!

— Абсолютная чепуха! — гневно вмешался сэр Гай.

Но Пуаро и ухом не повёл. Только в глазах его загорелся так хорошо мне знакомый зелёный огонёк, отчего он сразу стал похож на огромного кота.

— Стало быть, вы в это не верите, да, доктор?

— Нет, сэр, не верю, — с горячностью объявил тот. — Видите ли, я человек науки, учёный, и я верю только в то, что можно объяснить законами природы, а не во всю эту чушь!

— Ну, а разве в древнем Египте не было науки? — вкрадчиво спросил Пуаро. Скорее всего, он и не ждал ответа. И в самом деле, мне показалось, что от неожиданности доктор Эймс на мгновение лишился дара речи. Пуаро замахал руками. — Нет, нет. Не надо, не возражайте. Скажите мне только, а что думают об этом ваши рабочие из местных?

— Что ж, — задумчиво произнес доктор Эймс, — если уж мы, белые, в таких обстоятельствах теряем голову, что тут говорить о цветных? Признаюсь, мсье Пуаро, наши рабочие перепуганы до смерти. В лагере поползли разговоры, хотя, видит Бог, для этого нет ни малейших оснований.

— Интересно, — ни к кому не обращаясь, протянул Пуаро. Но мне показалось, что в голосе его не было особой уверенности.

Сэр Гай подался вперёд.

— Конечно, — недоверчиво проговорил он, — не можете же вы и впрямь верить… да что я говорю? Это же полная чушь! Мсье Пуаро, допускать на секунду, что такое возможно, значит, не знать абсолютно ничего ни о древнем Египте, ни о египтянах вообще.

Вместо ответа Пуаро вытащил из кармана маленькую потрёпанную книжечку — с первого взгляда было понятно, что это какой-то старинный манускрипт. Он продемонстрировал её нам, и я успел прочесть заглавие «Магия древних египтян и халдеев». Потом, круто повернувшись на каблуках, Пуаро отбросил в сторону полог и вышел из палатки. Доктор в растерянности уставился на меня.

— Господи, что за странная идея?!

Услышав из его уст фразу, которую так часто повторял Пуаро, я чуть было не расхохотался, настолько это было комично.

— Понятия не имею, — признался я. — Держу пари, что Пуаро задумал изгнание бесов, не иначе.

Пришлось идти разыскивать Пуаро. Я обнаружил его беседующим с тем самым худощавым, узколицым юношей, который в последнее время служил у Блайбнера секретарем.

— Нет, — говорил между тем мистер Харпер, — я в экспедиции недолго, каких-то полгода или чуть больше. Да, конечно, мне известно состояние дел мистера Блайбнера.

— Скажите, а не могли бы вы рассказать мне поподробнее о том времени, когда сюда приезжал его племянник?

— Видите ли, он и пробыл-то здесь всего лишь один день. Симпатичный парень. Я раньше никогда его не встречал, но кое-кто из наших коллег знавал его прежде. Эймс, по-моему. И, кажется, Шнейдер. А старый Блайбнер вовсе не обрадовался, когда парень явился сюда. И минуты не прошло, как они уже поцапались. Ругались на весь лагерь. «Ни цента не получишь! — это, конечно, кричал старик. — Ни единого цента, пока я жив! Все мои деньги, до последнего гроша, будут завещаны науке. Моё состояние поможет завершить труд всей моей жизни. Я уже сегодня сказал об этом Шнейдеру». Ну, и дальше, в том же самом духе. А после этой ссоры молодой Блайбнер укатил обратно в Каир.

— Скажите, в то время он был здоров?

КОНАН И ВЛАДЫКА ЛЕСА

— Кто, старик?

— Нет, я имею в ввиду молодого человека.

 * * *

— Знаете, кажется, он действительно пару раз упоминал о том, что с ним не всё в порядке. Но по-моему, это было не слишком серьёзно, иначе бы я обратил на это внимание.

— Понятно. Тогда, если позволите, ещё один маленький вопрос. А мистер Блайбнер оставил завещание?

— Насколько мне известно, нет.

От Олафа Локнита: это не столько предисловие, сколько небольшое рассуждение о сущности литературы fantasy, основанное на работах исследователей творчества профессора Дж. Р. Р. Толкина и личных умозаключениях, основанных на известной сентенции некоего всемирно известного принца, обозначенной как...
— Каковы теперь ваши планы, мистер Харпер? Останетесь тут?

— Нет, сэр. Ни за что. Вот только приведу в порядок дела и тут же вернусь обратно в Нью-Йорк. Конечно, можете смеяться надо мной, если хотите, но у меня мурашки ползут по спине при мысли об этих проклятых фараонах! Стать следующей жертвой этого… как его?.. Мен-Хен-Ра?! Брр! Держу пари, он и до меня доберётся, если только я вовремя не унесу ноги!

Я заметил, что молодой человек утёр со лба пот.

Пуаро уже повернулся, чтобы уйти. Но вдруг обернулся и со странной улыбкой бросил через плечо:

Слова, слова, слова...

— У Мен-Хен-Ра длинные руки! Помните, одну из своих жертв он настиг и в Нью-Йорке!

Именно так ответил Гамлет датскому премьер-министру Полонию, на вопрос о том, что написано в книге: слова.

— Дьявольщина! — буркнул юноша.

Сегодня мистер Олаф Локнит жаждет поговорить со своим читателем именно о словах. Точнее, о слове и предмете, который данное слово обозначает.

— М-да, а молодой человек боится, — задумчиво протянул Пуаро. — Он на пределе. Да-да, Гастингс, попомните мои слова — на пределе.

Вот кстати, двумя строками выше Я назвал одного из героев знаменитой трагедии Шекспира «премьер-министром» и был совершенно прав — старик Полоний действительно исполнял при датском королевском дворе обязанности, примерно соответствующие обязанностям главы правительства. Только во времена Шекспира называлось эта должность несколько по-другому: государственный канцлер. Действуя по схеме замены старинных слов более современными синонимами, я могу кому угодно доказать, что например в Древнем Риме существовали оперативные сотрудники уголовной полиции (квесторы), мэры городов (префекты), председатели муниципальных комиссий по благоустройству (курульные эдилы) или начальники штаба военного округа (провинциальные консулы).

Я удивлённо покосился на него, но непроницаемое выражение, застывшее на лице Пуаро, и загадочная улыбка, игравшая на губах моего друга, ничего мне не сказали. Дождавшись, пока к нам присоединяться сэр Гай Уиллард и доктор Тоссвилл, мы попросили показать нам раскопки. Они с радостью согласились сопровождать нас туда. По словам наших хозяев, основные находки были уже отосланы в Каир, но найденных древних предметов мебели оставалось ещё достаточно, чтобы пробудить в нас сильнейший интерес. Увлечённость молодого баронета бросалась в глаза, однако в том, как он себя вёл, сквозила некоторая тревога, будто бы он явственно ощущал нависшую над ним смертельную угрозу. Наконец, распрощавшись, мы направились в отведённую нам палатку. Внутри уже ожидала заранее приготовленная ванна, после чего мы намеревались присоединиться ко всем за ужином. Высокий, смуглолицый человек во всём белом отступил в сторону, пропуская нас в палатку, поприветствовав нас на арабском.

Теперь, если вы разбираетесь в римской истории, попробуйте перевести на понятный всем и каждому язык такую фразочку: «В консулярный трибунат из аэтрария прибыл цензор, чтобы провести ауспиции, а затем собрать трибы и избрать эдилов в консилии плебса». Кто переведет с ходу, тому обещаю подарить полное собрание моих сочинений с автографом.

Пуаро остановился.

— Вы ведь Хасан, не так ли? Слуга покойного сэра Джона Уилларда?

Ладно, не стану долго посмеиваться над вашими озадаченными лицами. «Перевод» этой немыслимой галиматьи таков: чиновник, ответственный за финансовую и демографическую политику Рима, прибыл из здания казначейства в коллегию высших должностных лиц, чтобы провести ритуальные гадания, перепись населения города и помочь означенному населению выбрать депутатов в муниципалитет. Все сразу стало понятно и знакомо до боли в зубе мудрости!

— Я служил покойному сэру Джону. Теперь я слуга его сына, — неожиданно шагнув к нам, он, понизив голос, вдруг взволнованно зашептал: — Они говорят, вы очень мудрый — умеете ладить со злыми духами. Уговорите молодого хозяина уехать отсюда. Тут повсюду зло!

И, не дожидаясь ответа, бесшумно выскользнул из палатки.

При очень большом желании эту фразу можно снова переделать в нечто абсолютно непроизносимое с помощью понятий, известных в средневековой Франции, древнем Египте или императорской Японии. Но, полагаю, одного примера будет достаточно. Слова разные, хотя предмет остается неизменным.

— Зло… зло повсюду, — пробормотал вполголоса Пуаро. — Да, похоже, он прав. Я тоже это чувствую.

* * *

Нельзя сказать, чтобы обед прошёл оживлённо. В основном все молчали, охотно предоставив слово доктору Тоссвиллу, а он, воспользовавшись предоставленной ему возможностью, без умолку болтал о древнем Египте. Когда мы уже собирались отправиться спать, сэр Гай вдруг судорожно вцепился Пуаро в руку, глядя выпученными глазами куда-то в проход между палатками. Там, в свете луны, бесшумно скользила какая-то призрачная фигура. Но это был не человек! Мурашки пробежали у меня по спине — я ясно видел собачью голову! Точно такая же фигура уже не раз встречалась мне в рисунках на стенах гробницы.

Давайте вернемся из мира исторического в мир фантастический и поразмыслим, как же быть с этими непонятными словами во Вселенной Хайбории? Допустимы ли в хайборийском Универсуме генералы, министры, камер-лакеи или лейб-гвардейцы?

При виде этого кровь буквально застыла у меня в жилах.

...Несколько лет назад я пришел в свое издательство в Окленде по делам насквозь коммерческим и, пока высокое начальство изволило задерживаться, стал свидетелем напряженного спора меж двумя редакторами: две пухленьких дамы, готовившие к выпуску текст «Саги» одного из американских авторов пытались выяснить, можно ли называть Паллантида (одного из высших командиров королевской гвардии Аквилонии) «генералом». Спросили совета у меня.

— Боже мой! — пробормотал Пуаро, осеняя себя крестом. — Анубис, бог умерших! Его всегда изображали с головой шакала!

Без долгих размышлений я ответил, что генералы, вернее соответствующие сему понятию должности, в армии Аквилонии несомненно существовали, но чтобы сохранить «фантастическую» стилистику, лучше бы Паллантида поименовать не «генералом», а «легатом». Никто не знает и никогда не узнает, было ли в Хайбории военное подразделение с названием «легион», но это слово звучит «древнее», нежели «дивизия» или «батальон». Кроме того, понятие «генерал» совсем уж новое — впервые эти звания появились около двухсот лет тому, во времена Великой Французской революции. А вот легаты воевали уже две с половиной тысячи лет назад и захватили для Рима половину обитаемого мира...

— Кто-то решил нас разыграть, — вскочив на ноги, гневно воскликнул доктор Тоссвилл.

Кстати, с Паллантидом вообще было много возни и непоняток. Много лет назад, когда писалась «Полуночная Гроза», мне пришлось претерпеть несколько малоприятных стычек с главным редактором именно из-за этого персонажа. С писательским снобизмом я скажу, что редактор почему-то всегда считает себя умнее автора — это сейчас Олаф Локнит является мэтром и авторитетом, с чьим мнением полагается считаться, а тогда мне категорически запретили писать «Юний Паллантид» вместо просто «Паллантид». Оказывается, наш классик и отец-основатель Роберт Говард, где-то упомянул, будто Паллантид не более, ни менее как... гирканец! Следовательно, никаких «Юниев» в его имени быть не может! Поскольку в те времена я еще не успел убедить многомудрое литературное начальство в том, что у Говарда все было неправильно, «Юния» безжалостно вычеркнули.

— Послушайте, Харпер, оно вошло в вашу палатку! — едва слышно пролепетал сэр Гай. Лицо его покрылось пепельной бледностью.

Давайте зададим себе несколько вопросов. Для начала: с чего это вдруг человек с именем, имеющем явные романские корни — Паллантид — внезапно оказался гирканцем, то есть происходил из кочевого племени, в мире Хайбории примерно соответствующему монголам ХII-ХIII веков? Бог-то с ним с именем, это малозначащая деталь! Вы лучше объясните, каким образом при аквилонском дворе появился гирканец? Да еще и стал командиром гвардии? Если Аквилония является неким аналогом Франции эпохи раннего средневековья, то давайте на миг представим, что при царствовании королей Людовика Святого или Филиппа IV Красивого маршалом Франции стал монгол. Например, внук Чингиза Бату. Вот понравился он королю Филиппу! Умный, решительный, воевать неплохо умеет... А если вдумчиво поискать на периферии, то во французские маршалы можно запросто переманить сарацина, индуса или папуаса! Может такое быть? Верно, не может.

— Нет, — покачав головой, перебил Пуаро. — Похоже, это палатка доктора Эймса.

Вывод прост. Великий и ужасный Роберт Говард снова ошибся. Что-то недопонял или просто неверно указал в рукописи. Посему сочтем, что Паллантид — коренной аквилонец и на том успокоимся.

Доктор удивлённо воззрился на него, потом недоверчиво покачал головой.

Слышу возражения — но ведь Хайбория изначально фантастична! Там возможно очень многое, включая гирканцев в Аквилонии или аквилонцев в Кхитае! И вообще, такое решение было бы вполне политкорректным.

— Кто-то нас дурачит, — воскликнул он, повторяя только что сказанное доктором Тоссвиллом. — За мной! Сейчас мы его поймаем!

Первое: если Хайбория настолько фантастический мир, то давайте наплюем на все законы социологии и на менталитет человека древности, ясно гласящий — не ставь чужака на ответственные посты! Хоть на куски режьте, но я не могу вспомнить ни одного монгола или араба, занимавшего важные должности при французских королях. И не знаю ни одного француза, командовавшего туменами Чингиз-хана или конным войском султана Салах-ад-Дина... Кесарю кесарево.

И с этими словами доктор ринулся вслед за таинственной фигурой. Я, конечно, последовал за ним, но, сколько мы не искали, сколько ни заглядывали во все углы, казалось, там не было ни единой живой души. Совершенно сбитые с толку, растерянные, мы, в конце концов, были вынуждены вернуться. И тут же обнаружили, что за время нашего отсутствия Пуаро принял весьма энергичные меры, правда, на свой лад, для обеспечения собственной безопасности. Не обращая ни на кого внимания, он лихорадочно разрисовывал песок вокруг нашей палатки какими-то загадочными иероглифами и диаграммами. Среди этих рисунков я тут же узнал пятиугольник, или пентаграмму, которая повторялась много раз. При этом, следуя своей привычке, Пуаро читал толпившимся вокруг него слушателям нечто вроде импровизированной лекции о ведьмовстве и вообще о магии. Белая магия, по его словам, противостояла чёрной. При этом он то и дело с загадочным видом упоминал Ка и «Книгу мёртвых».

Второе: называйте меня консерватором и ренегатом, но это странное слово «политкорректность» мне совершенно непонятно. Неужели ради политкорректности в компанию друзей Конана обязательно надо вводить гирканцев или афро-американцев (а ведь это звучит! Попробуйте фразу на вкус: «Конан и его приятель Мбанга афро-американского происхождения ехали по широкой Хайборийской степи...»)?

Похоже, сумасбродство Пуаро вызвало нескрываемое презрение доктора Тоссвилла. Он оттащил меня в сторону, буквально кипя от возмущения

Тогда, чтобы никому обидно не было, следует принять самое политкорректное решение: Конан был черным, женщиной, инвалидом, с нестандартной сексуальной ориентацией, умственно-отсталым от рождения и состоящим в клубе Анонимных Алкоголиков. Ах да, передвигается он (она?., оно?..) сугубо на инвалидной коляске.

— Чушь собачья! — гаркнул он. — Полная чушь! Этот человек — мошенник и шарлатан! Он не знает даже элементарной разницы между верованиями, существовавшими в древнем Египте, и суевериями, которые пришли к нам из средних веков. Никогда в жизни мне ещё не доводилось слышать такой невероятной смеси невежества и суеверия.

Живописная картинка? Эдакая бытовая зарисовка в стиле Брейгеля. Надо будет посоветовать художникам Ройо или Вальехо изобразить Конана именно в таком виде... Никакой я не расист, просто не вижу смысла смешивать модные направления современной политики и миры fantasy. Возможно, кому-нибудь нравится намазывать на хлеб нефть, но только не мне. Не забудем, однако, что и хлеб, и нефть одинаково полезны. Пускай и несовместимы.

Кое-как успокоив взбудораженного знатока древности, я присоединился к Пуаро в палатке. Мой маленький друг лукаво посмеивался.

Мы, однако, отвлеклись от главной темы. Слова в фантастическом мире значат очень многое, причем далеко не всегда обозначают то, что автор хочет описать. Поскольку эту статью будут читать не только на английском языке, но и в переводе, я попытаюсь растолковать несколько примеров наиболее подробно, чтобы не знакомый с английским читатель в Германии, Франции, России, Аргентине или Норвегии понял, о чем идет речь.

— Теперь мы можем спать спокойно, — радостно объявил он. — Надо хоть немного отдохнуть. Моя голова просто раскалывается от боли. О, мой травяной отвар, где ты?

Вот скажите, в чем разница между гномами и гномами? То есть между английским словами dwarves и gnome? А ведь семантика у этих понятий совершенно разная! Dwarves — это классические персонажи fantasy, невысокие, но мощные бородачи, вооружены секирами, мастера на все руки. Гимли из «Властелина Колец» Дж. Толкина и Фрам, сын Дарта из моих романов о Пограничном королевстве — явления одного порядка, близкие родственники. Gnome — другие. Они тоже невелики ростом, однако худенькие, бород не носят, у них тонкие изящные пальцы, длинные носы и острые черты лица, gnome обожают ремесло ювелиров, они изобретатели и в чем-то фантазеры. Разделение этих двух понятий я видел только в романах двух авторов — в «Dragon Lance» М. Уэйт и Т. Хикмен и у польского писателя А. Сапковского.

И, словно в ответ на его молитвы, полог палатки вдруг распахнулся, и на пороге появился Хасан. В руках у него была чашка с каким-то дымящимся пойлом, которую он протянул Пуаро. Это оказался отвар ромашки, без которого маленький бельгиец просто жить не мог. Поблагодарив услужливого Хасана и отказавшись от второй чашки, которую он предложил мне, мы отослали его и снова остались одни. Раздевшись, я какое-то время ещё постоял у входа в палатку, наслаждаясь видом бескрайней пустыни.

(Прим. переводчика: видимо О. Локнит имеет в виду польский синоним нашего слова «гном» — «krasnoludek», которым обозначались дверги, в то время как gnome оставались неизменными).

— Удивительное место, — громко объявил я, — и удивительная работа. Сколько во всем этом очарования! Жить в пустыне, иметь возможность проникнуть в самое сердце древней цивилизации, приподнять завесу тайны… как это восхитительно! Послушайте, Пуаро, неужели вы не чувствуете?..

Вернемся, однако, к Толкину, как к самому показательному примеру фантастического словотворчества. Толкин очень смело перемешал в своем классическом романе «странное и привычное», придавая огромное значение последовательности и интонации слов. Что же Толкин, как классик и родоначальник жанра, проделал со всем известным словом dwarf — «гном»?

Ответа не последовало. Немного раздосадованный, я обернулся. И моя тревога тут же сменилась уверенностью в том, что случилось нечто ужасное. Пуаро, упав навзничь на свой тюфяк, корчился в судорогах. Лицо его было искажено гримасой нестерпимой боли. Я бросился к нему, потом вскочил на ноги, выбежал из палатки и стрелой помчался через лагерь к палатке доктора Эймса.

(Прим. переводчика: в английской традиции слово «dwarf» по большей части означает «гномика» наподобие героев сказок братьев Гримм, но только не «гнома» в привычном понимании читателей литературы fantasy.)

— Доктор! — крикнул я. — Скорее!

Это очень древнее понятие — сравните древнеанглийское dweorh, стародатское dvergr, древневерхненемецкое twerg и готское dwairgs (а на готском языке уже полторы тысячи лет никто не говорит, кроме определенного круга лингвистов...). Вероятно, это слово долго было синонимом слова «эльф», вызывая множество недоразумений — взять хотя бы деление эльфов на светлых, серых и темных. Толкин, не забывая об этой классификации, дал ей отражение в легендах «Сильмариллиона». Еще интереснее существующий во многих источниках намек на то, что с людьми гномы жить могут, а вот с эльфами — никогда. У братьев Гримм в «Белоснежке» — гномы оказывают девушке помощь, а в сказке «Белоснежка и алая роза» гном проявляет черную неблагодарность и вообще ведет себя неполиткорректно... Гном всегда ассоциируется с золотом, богатством, рудниками — тут вам и Андвари из «Эдды», и Альбрих, хранитель клада Нибелунгов, и Дайн из «Сэра Орфео». Все это — дверги.

— В чём дело? — зевая, спросил высунувшийся из-за полога доктор Эймс. На нём не было ничего, кроме пижамы.

— Мой друг… ему плохо! Он умирает! Настой из ромашки… — прохрипел я. — Задержите Хасана. Он не должен ускользнуть из лагеря.

Толкин изначально полагал, что многие слова и словоформы делятся на два типа — «старые, традиционные, подлинные» и «новые, неисторические, ошибочные». Исходя из данного постулата, он сформулировал свое мнение, которое звучит примерно так: слова, принадлежащие к первому типу не только более «истинны», но и более интересны, они заставили считаться с собой на протяжении тысячелетий, они обладают «внутренней непротиворечивостью» по отношению к Малому Творению — Вселенной Средизе-мья. После первого издания «Властелина Колец», Толкиен впал в ярость, увидев, что редактор (этот тоже посчитал себя умнее автора...) с самыми лучшими намерениями и в соответствии с правилами современного английского языка на всем протяжении книги заменил «dwarves» на «dwarfes», «elven» на «elfin» и так далее.

Мгновенно сообразив, в чём дело, доктор бегом бросился к нашей палатке. Пуаро лежал в том же положении, как я его оставил.

Причины расстройства профессора Толкина состояли в том, что в английском многие «старые», «исконные» слова, которые заканчиваются на -f, можно отличить от «новых» по формам множественного числа. Старые, древнеанглийские слова наподобие hoof (копыто) или loaf (буханка) образуют множественное по образцу: hooves, loaves. А к «новым словам» попросту добавляется окончание -s (proofs, tiffs, rebuffs и т.д.). Посему написание «dwarfs» выглядело для Толкина неуклюжей попыткой «обкорнать» слово, лишить его подлинности и «сказочности». Причем Толкин указывает, что в идеальном варианте следовало бы использовать совсем уж старинную форму «dwarrows».

— Невероятно! — воскликнул доктор Эймс. — Похоже на какой-то приступ. Вы можете сказать, что он пил? — и тут взгляд его упал на пустую чашку из-под отвара. Он взял её в руки.

Выбор архаичной формы множественного числа Толкин объяснял тем, что гномы Средиземья очень сильно отличаются от «гномиков» поздних английских или германских сказок, а уж тем более от уродцев Уолта Диснея, к которому писатель испытывал стойкую неприязнь (Letters of J. R. R. Tolkien. London, 1981).

— Я не пил его, — послышался вдруг невозмутимый голос Пуаро.

С той поры большинство англоязычных авторов fantasy используют именно толкиновскую формулировку, дабы дать понять читателю, что их гномы — самые подлинные и настоящие, а не какие-нибудь там dwarfes.

Мы обернулись и застыли от изумления. Пуаро сидел на койке. На лице его играла улыбка.

— Нет, — мягко повторил он, — я его не пил. Улучив момент, пока мой добрый друг Гастингс восторгался красотой ночи, я воспользовался предоставленной мне возможностью и вылил его… только не в горло, а вот в эту маленькую бутылочку. И со временем она отправится в химическую лабораторию на анализ. Нет, — воскликнул он, заметив, что доктор сделал быстрое движение, — нет, дорогой доктор! Вы разумный человек, а, стало быть, понимаете, что сопротивление бессмысленно. Пока Гастингс бегал по лагерю, разыскивая вас, у меня было достаточно времени, чтобы спрятать её в надежное место. Быстро, Гастингс, хватайте его!

(Прим. переводчика: в русском варианте подобные архаизмы могли бы выглядеть так: «страшныя лесныя разбойники»; «сказочныя лесныя птицы», «животнаго» вместо «животного», «кошачьяго» вместо «кошачьего» и т.д. в соответствии с правилами русского языка до послереволюционной реформы орфографии 1919 г. Кроме того, существуют особенности произношения, окончаний которые, можно проследить в фамилиях как автора этой статьи, так и многократно упоминавшегося профессора Дж. Толкина — «Tolkien», «Lokniet».

Признаться, я неправильно понял намерения Пуаро. Испугавшись за своего маленького друга, я бросился к нему на помощь, не разгадав замысел доктора. Однако его резкое движение имело своей целью совсем другое. Он молниеносно бросил что-то в рот, и в воздухе сразу же сильно запахло горьким миндалем. Доктор сделал пару неверных шагов и упал ничком.

В английском и немецком языках дифтонг «ie», используемый в древнеанглийском или древненорвежском вариантах (а обе фамилии имеют весьма архаичное происхождение, то есть со времен, когда норвежец и анг-ло-сакс могли общаться на очень похожих наречиях, как ныне русский и белорус) читается как долгое «и», но не как «ие». Соответственно, не «Толкиен», а «Толкин», и не «Локниет», а «Локнит», с ударением одновременно на «о» и «и», а также большей протяженностью данного звука при произношении. Сравним с немецким «Тurnier» — «турнир» и т.д.).

— Ещё одна жертва, — мрачно произнес Пуаро, — слава Богу, последняя. Может быть, так даже лучше. В конце концов, его руки обагрены кровью трёх невинных жертв.

— Доктор Эймс?! — не веря собственным ушам, воскликнул я. — А я-то думал, вы считаете, что тут замешаны потусторонние силы!

...Аналогичная история произошла и с понятием «эльфы» — об этом слове можно рассуждать почти бесконечно. Английское «fairy» сейчас означает «фея», «волшебное существо», «волшебное» как прилагательное, «Волшебная страна» как название. Литературные энциклопедии формально указывают, что «fairy» это и есть то слово, которое необходимо предпочитать всем остальным, а в современной литературе «эльф» является не более чем синонимом «fairy», которое в значительной мере заместило слово «эльф» даже в диалектах.

Но спросите любого англичанина (именно англичанина, а не англоговорящего туземца откуда-нибудь из США или Индии), что же такое fairy, и вы получите стандартный ответ: это волшебное существо, нечто «неопределенно-хорошенькое», маленькая добрая фея со стрекозиными крылышками и магическим жезлом, что-то умилительно-сказочное в сладенькой стилистике Гарри Поттера...

— Опять вы неправильно поняли меня, Гастингс. Я хотел сказать, что верю только в опасную и тёмную силу древних суеверий. Смотрите сами — друг за другом скоропостижно вдруг умирает несколько человек. В смерти каждого из них в отдельности нет ничего загадочного. Но поскольку все только и говорят, что о разгневанном духе древнего фараона, то можно преспокойно зарезать кого угодно среди бела дня, и его смерть тоже спишут на счёт старинного заклятия — как велика власть сверхъестественного над обычной человеческой душой. Я с самого начала понял, что кто-то пытается этим воспользоваться. Скорее всего, эта мысль впервые родилась у нашего друга доктора сразу же после смерти сэра Джона Уилларда. Вспомните, стоило ему умереть, и тут же поползли тёмные слухи. С мистером Блайбнером всё было совсем по-другому. Он был здоров, как бык. И очень богат. Кое-что прояснилось, когда я получил ответ из Нью-Йорка. Начнём с того, Гастингс, что молодой Блайбнер утверждал, будто у него в Египте есть друг, который с радостью одолжит ему деньги. Почему-то все сразу решили, что он имеет в виду дядю. Но тогда, считал я, он бы так и сказал. Нет, судя по словам молодого человека, у него действительно в Египте был друг, причём довольно близкий. И потом. Он выложил кругленькую сумму за билет до Каира. Но дядя отказался дать ему хотя бы пенни. И всё же у него достало денег, чтобы вернуться в Нью-Йорк. Значит, кто-то одолжил ему эти деньги

И где же тут возвышенные и мудрые «сверхчеловеки» из «Властелина Колец»? Назвать Галадриэль или Феанора словом fairy просто язык не поворачивается! Давайте еще поименуем, допустим, известный «Титаник» ладьей или лодочкой! Толкин, однако, докопался до сути: fairy -— это тоже «неправильное новое слово», да вдобавок еще и заимствованное, не британское! Производное от французского «fee» — «фея»! Надо искать правильное слово, ибо именно с правильных слов начинается хорошая литература...

— Всё это достаточно неопределённо, — возразил я.

Толкин отлично знал с чего начинать, чтобы точно обозначить своих эльфов верным словом. Помогла английская и германская традиция, а именно скандинавское alfr, древнегерманское alp и древнеанглийское aelf. В поэме «Беовульф» есть такая строка: «eotenas ond ylfe ond orcneas» — «тролли, эльфы и демоны», а в «Сэре Гавейне и Зеленом рыцаре» довольно нервно описывается появление при дворе короля Артура зеленого великана с огромным топором — «aulish топ», «сверхъестественное эльфийское существо».

— Это ещё не всё, дорогой Гастингс. Вы никогда не замечали как часто слова, сказанные в переносном смысле, воспринимаются буквально? Да, да, так бывает. Но случается и наоборот. Так что-то сказанное в буквальном смысле трактуется иносказательно. Смотрите, Гастингс, перед смертью молодой Блайбнер ясно пишет в своём прощальном письме: «Я прокажённый», — но никому и в голову не приходит, что молодой человек пустил себе пулю в лоб просто потому, что решил — на Востоке он имел несчастье подцепить эту страшную болезнь!

Изначально, в древности, понятие «эльф» не несло в себе положительной нагрузки — автор «Беовульфа» причисляет эльфов к потомкам первоубий-цы Каина и ставит их в один ряд с троллями и демонами, но с другой стороны история сэра Гавейна и Зеленого рыцаря дает понять, что даже с эльфами можно иметь дело. Неоспоримо одно — эти твари очень-очень страшные и жуткие, а вот в древней Исландии слово «жертва» (как кровавое приношение) напрямую увязано с эльфами — «alfa-beot», По отношению к эльфам человеку свойственна смесь страха и влечения — персонажи некоторых легенд уходят в королевства эльфов, но потом обязательно оттуда убегают. А леди Изабель из одноименной шотландской баллады с трудом спасает свою девственность от эльфийского рыцаря-обманщика, которого себе на горе сама же и вызвала.

— Что?! — ахнул я.

Чосер в «Истории женщины из Вата» отпускает ряд двусмысленных шуточек, связывая эльфов и... тамплиеров; последние, по словам Чосера «все-таки более падки до молодых женщин, нежели эльфы, хотя репутация у тех и других одинаково скверная». Связка «молодой человек — эльфийская королева», кончается тем, что человек впадает в отчаяние, потому, что его «бросили». Это, кстати, прослеживается и у Китса в «Гиперионе». Словом, единение привлекательности и опасений.

— Да, это была гениальная мысль дьявольски изобретательного ума. Молодой Блайбнер страдал каким-то кожным заболеванием — ведь он долго жил на островах южных морей, где это обычное дело. Эймс когда-то был его близким другом. К тому же он известный врач, и Блайбнеру бы и в голову не пришло сомневаться в его словах. По приезде, мои подозрения поначалу пали на Харпера и доктора Эймса. Но вскоре я пришёл к выводу, что доктору легче, чем кому-либо ещё, не только совершить убийство, но и спрятать концы в воду. К тому же от молодого Харпера я узнал, что Руперт Блайбнер и он были знакомы и раньше. И Руперт, без сомнения, либо написал завещание, либо застраховал свою жизнь в пользу доктора. И тем самым предоставил доктору уникальный шанс поправить свои дела. Естественно, для него не представляло никакого труда внести инфекцию в ранку на пальце старика Блайбнера и поставить страшный диагноз Руперту. Прошло совсем немного времени, и его племянник, в отчаянии от того, что ему вынесен смертельный приговор, пускает пулю в лоб. Старый Блайбнер, несмотря на все свои намерения, умирает, не оставив завещания. Его состояние, весьма внушительное, автоматически переходит к племяннику, а после его смерти — к доктору.

Нотки опасливости проявляются даже во «Властелине Колец» — Фарамир, например характеризует Галадриэль как «губительно-прекрасную», а Сэм Гэм-джи прямо говорит: «...Владычицу, конечно, очень даже можно назвать опасной, хотя бы потому, что в ней столько силы!» Загляните в книгу и напомните себе, как относились к эльфам Боромир и всадники Йомсра — все сразу станет ясно.

— А как же мистер Шнейдер?

Толкин идеально объединил светлые и темные стороны легенд и предоставил читателю классических elven литературы fantasy, с коими мы знакомы уже на протяжении полустолетия — прочие авторы действовали по толкиновской схеме, забыв о существовании «хорошеньких» fairy и заместив оных массой разновидностей альбов, альвов и эльфов. Найденное Толкином слово прижилось навсегда. Fairy же остались в своей Fairy-land — в неопределенной «Волшебной стране», наподобие сказки Баума про Изумрудный город.

— Есть у меня одно предположение, но, боюсь, этого мы никогда уже не узнаем. Вспомните, он ведь также был знаком с Рупертом Блайбнером. Может, он стал что-то подозревать… а может, доктор решил, что ещё одна случайная и вроде бы бессмысленная смерть только укрепит суеверные страхи вокруг этого их экспедиции. Ах да, любопытный психологический момент, дорогой Гастингс! Убийца, тем более удачливый, старается снова и снова повторить преступление, которое так ловко сошло ему с рук. Это желание растёт в нём с непреодолимой силой, преследуя его днём и ночью. И вот отсюда-то мой страх за жизнь молодого Уилларда. Призрачного Анубиса, страшного бога мёртвых, сыграл, конечно, Хасан, и сделано это было по моей просьбе. Мне хотелось попробовать напугать доктора. Однако, как оказалось, вмешательства одних лишь сверхъестественных сил для этого было явно недостаточно. К тому же я догадался, что он прекрасно понял смысл разыгранного мной маленького спектакля и нисколько не обманывается относительно моей веры в колдовские чары чёрной магии и разгневанную душу покойного фараона. Больше того, я подозревал, что он постарается обезопасить себя, так что следующей жертвой, скорее всего, окажусь я сам. Да, да, Гастингс! Однако, несмотря на проклятое море, несмотря на эту невыносимую жару и мерзкий, отвратительный песок, мои серые клеточки всё-таки работают!

Как потом оказалось, Пуаро был совершенно прав — прав абсолютно во всём! Много лет назад молодой Блайбнер, будучи основательно пьян, написал нечто вроде шутливого завещания, в котором были такие строки: «Завещаю моему доброму другу доктору Эймсу, который когда-то спас меня, когда я тонул, мой портсигар, который ему так нравился, и всё остальное, чем я буду владеть на момент смерти, хотя, скорее всего, это будет только куча долгов».

Но фантастическое словотворчество не ограничивается «воссозданием» древних слов и понятий. Давайте поговорим о «голосе рассказчика» и «литературной достоверности», которые и наполняют миры fantasy глубиной и трехмерностью.

Дело это, как вы сами понимаете, постарались поскорее замять. Люди и до сего дня со страхом рассказывают о таинственной и страшной смерти тех несчастных, кто осмелился потревожить покой фараона Мен-Хен-Ра. И поныне считается, что случай этот — неопровержимое доказательство неотвратимости мести древних египетских царей всем тем, кто посягнёт на сокровища их гробниц. Впрочем, как объяснил мне Пуаро, это совершенно противоречит всем верованиям и учениям древних египтян.

* * *

Допустимы ли в произведениях героической fantasy анахронизмы? То есть можно ли использовать в произведениях этого жанра «погрешности от соединения неодновременных событий», как объясняет это слово энциклопедия?

Снимем с полки знаменитую книгу Дж. Р. Р. Толкина «Хоббит или туда и обратно», пролистаем, вдумчиво почитаем, отделяя некоторые интересные слова.

Мы знаем, что такое Мир Средиземья, знакомы с его основными законами, историей, языками и географией. Но почему же тогда Дж. Толкин допускает в существовании своего Универсума столь режущие глаз анахронизмы наподобие «рождественской елки», хотя в Средиземье никакого «Рождества» просто быть не могло, ибо действие разворачивается в глубочайшей дохристианской древности, пускай и у нас, на Земле? Однако, Толкин не ограничивается елками или упоминанием «файв-о-клок\'а». Я, например, не представляю, как можно перевести с английского на другой язык такую фразу: «Unless otherwise arranged for», каковая является довольно сложным бюрократическим канцеляризмом викторианской эпохи — и это в сказочном мире!

(Прим. переводчика. Данная фраза заканчивает договор Бильбо и гномов и (с трудом) может быть переведена на русский язык следующим образом: «похороны за наш счет или за счет правопрсемников»... в случае возникновения юридического факта необходимости». Перевод приблизительный, поскольку перевести дословно этот бюрократический шедевр невозможно.)

Но дальше — больше. Когда история с золотом дракона подходит к концу, Бильбо начинает требовать свою долю тоном современного адвоката из арбитражного суда. Хоббит проводит различие между выручкой и чистой прибылью, употребляя вовсе уж современные слова. Например «profit» — «выручка» появилось в английском языке лишь 300 лет назад, а слово «интерес» (экономический) — около девятисот лет тому. Герой, отчетливо скопированный из древних саг (Бард-лучник) разговаривает в полном соответствии с эстетикой сказочного мира, а Бильбо говорит языком бизнесмена, буржуа. Не знаю, как в иноязычных переводах, а в английском оригинале это столкновение стилей вызывает у читателя улыбку.

Попробуйте поговорить с английской королевой на жаргоне американских подростков из Гарлема, что получится? И смех, и грех... Исследователь работ Толкина, доктор Том Шиппи, объясняет: «На этих страницах происходит чудо — древний мир, оказывается, способен воспринять мир новый, два разных стиля не антагонистичны. Происходит подлинная встреча двух миров и времен, и это может быть подлинное счастливое разрешение стилистического конфликта».

У Толкина разрешить данный конфликт получилось благодаря жанру повествования — автор-рассказчик адресует сказку современному читателю, который «привык» к определенным словам, понятиям и фразам; с помощью анахронизмов писатель дает понять, что Вселенная Средиземья, что не какое-то «отражение» или «параллельный мир», а наша планета, пускай и в глубокой древности. Это опять же подчеркивается всем нам знакомыми понятиями — пятичасовой чай, трубка с табаком (вернее, с «трубочным зельем» — «pipeweed», ибо слово «tobacco» в английской сказке неуместно, поскольку заимствовано), пиво, кексы, жареный цыпленок... То же самое происходит и с природой — во «Властелине Колец»

мы встречаем не только удивительные деревья эльфов, наподобие мэллорнов, но и вполне банальные сосны с березами, ежевику, белые грибы, вереск. Давайте согласимся, что Земля (Средиземье, Хайбория) — это наш мир, другого нам не дано. Посему примем ежевику или морковку как данность...

Замечу на полях: несколько лет назад один из редакторов (которому, само собой, какие-то там толкины не указ) с пеной у рта мне доказывал, что в Хайбории никаких сосен или клюквы на болотах Пограничья быть просто не может! Аргументы были примерно такие: представьте себе Конана, который пошел за клюквой! Я лично могу себе такое представить, ничего сложного, вдруг человеку покушать ягод захотелось в свободное от подвигов время? Если Фродо можно, то почему Конану нельзя? Тем более, что по моему разумению, Хайбория пришла на смену именно Средиземью — наша планета «перекочевала» из одного мифологического пространства в другое.

Спорить с начальством, как известно, бессмысленно и себе дороже. Мне прямо сказали: выкидывай свои сосны, елки, березы и прочие «неадекватные» летали, «портящие впечатление от фантастического мира» и заменяй деревами «сказочными». Были названы какие-то непроизносимые слова, видимо обозначавшие деревья — мне предлагалось сии «фантастические» понятия использовать в тексте. Признаюсь в жутком преступлении: редакцию я надул — взял словарь стародатского языка, на котором разговаривали викинги, и запросто перевел сосны с елками на стародатский. Названия не прижились, а потом я благополучно вернулся к общеизвестным понятиям — как хорошо быть знаменитостью, которой можно упомянуть в романе о Хайбории простое и красивое дерево: сосна! Опять же, никто не требовал у Толкина заменить ежевику на какую-нибудь «ягоду Сине-зеленого волшебства», дабы книга получилась «фантастичнее»...

В использовании анахронизмов, на мой взгляд, следует придерживаться мнения основателя жанра — всегда выигрышно сочетание «анахронизм плюс привычность».

Соответствующий пример. В третьем томе «Властелина» Сэм предлагает Горлуму: «...давай я приготовлю для тебя кое-что получше, жареную картошку с рыбой». Есть ли что-нибудь более «английское»? Но и ничего менее «древнеанглийского»? Хотя в данном случае, хоббиты находятся более в нашем времени, чем в «сказочном». Но впечатления «сказки» рыба с жареной картошкой ничуть не портит, задействованы наши привычки — было бы куда страннее услышать от Сэма предложение «покушать мяса гримлока с плодами атуара». И непонятно, и бессмысленно. И бестолково, потому что никто не знает, что именно хотел сказать автор ради «большей фантастичности».

Впрочем, Толкин с анахронизмами достаточно осторожен. Слово «помидор» (tomatoes) фигурирует только в первом издании «Хоббита», потом оно заменено на «маринованные огурчики», ибо огурцы наши предки ели со времен Каменного века, а помидоры появились только 400 лет назад. Тот же Сэм Гэмджи вместо слова «potatoes» (картофель) говорит «tartes» (клубни), — это слово куда привычнее англичанину, чем первое, сразу бросающееся в глаза своей чужеродностью.

(Прим. переводчика: сравните с «не-русскими» названиями фруктов наподобие «киви», «авокадо» или «манго». Я не раз слышал, как на рынках киви именовали «зеленой картошкой». Адаптация «чужого» слова к русскому языку налицо. Но для нас было бы странно услышать вместо привычной «картошки» изначальное название сего продукта — «тертофолли», тем более, что картофель после появления в Европе использовался в качестве десертного блюда, с сахаром, сиропом или медом.)

Анахронизм и привычность... Я не знаю, что именно в «Саге о Конане» полагать анахронизмом. Есть, разумеется, некие фразы, которые в «Саге» неуместны, вроде «организованной преступности Шадизара» у Д. М. Робертса или «генералов» у К. Уэйнрайта. Если вы не получили филологического образования, самим заниматься словотворчеством нет смысла. Допустим, ради пущей экзотики, поименовали вы вождя нордхеймцев вычитанным где-то древнескандинавским словом «трэль» (troele), а потом выясняется, что викинги так называли рабов...