- Сладкие слова Аллаха, сладкие слова!.. Нет, я буду просить султана, буду просить!..

   - О чём же? - осторожно полюбопытствовал Джелаледдин.

   - Буду просить, чтобы он прислал на наше становище имамов!..

Тут подошли к воротам дома. Был хороший дом. В комнате для гостей подано было хорошее угощение. Эртугрул просил гостеприимного хозяина говорить о божественном и слушал с восторгом красные глаголания. Знаменитый в дальнейших столетиях Руми (а это - вы догадались, разумеется! - был не кто иной, как он!) говорил ему о своём учении, но увидел, что этот простодушный человек едва ли поймёт его. Тогда стал говорить ему свои стихи. Эртугрул имел хорошую память, запомнил поэтические слова и даже годы спустя повторял их своим сыновьям и говорил при этом повторении:

   - Вот, знайте, сыновья, что не одна лишь земная жизнь с её благами, желаниями и жаждой исполнения всех этих желаний существует на свете!..





Анда сезлер еринде гёрмекдюр
Анда ким гёз гёре не сормактур


Анда елсюз агузсуз ичмекдюр
Ол чюменде канатсуз учмакдур


Йемек ичмек бехиште нурдандур
Хошлугун учмак ичре хурдандур


Тохуми учмакун намаз олди
Йерлери эвлери нияз олди


Йемиш у япрак анда сёйлерлер
Ирлаюбан будакда ойнарлар


Зикрден догди андаги кишлар
Дюкели анда яйлаюр кишлар


Зикр учмакда куш олуп учар
Бахтли ол киши ки зикр эдер


Ол ким экди делим делим гётюре
Учмак ичре севинюбен отура.


И вот каковы обители Рая:


Там вместо слов - зрение,
Там, где видят глаза, к чему спрашивать?


Там пьют без рук и без посредства губ и самого рта,
На том лугу летают без крыльев.


Еда, питье в Раю - от Аллаха,
Твоё блаженство в Раю - от гурии[109].


Молитва стала сутью Рая,
Моление стало его землями, его домами.


Плоды и листья там разговаривают,
Распевая, на ветках резвятся.


Из поклонения Аллаху родились тамошние птицы,
Там все зимуют, проводя время на яйлах -
летних становищах...[110]





Спустя ровно три дня прибыло из султанского дворца приглашение с посыльным. Посыльный громко прочитал слова приглашения; так полагалось; и было хорошо, что так полагалось, ведь сам Эртугрул не мог читать...

Ближе к вечеру он надел нарядную одежду, набросил на плечи тот самый красный плащ, подаренный султаном, и поехал во дворец, в сопровождении своих всадников.

Слуги приняли коней, а другие слуги провели Эртугрулу II его спутников в большой зал. Зал весь был сплошь в копрах цветных, разноцветных - и на полу и на стенах — копры! Будто огромная юрта! «Быть может, в обителях Рая - такие юрты!» - подумал кочевник. В подсвечниках, золотых и серебряных, многое множество свечей горело; и было поздним вечером и ночью - совсем светло! Длинные низкие столы были сплошь уставлены лаганами-блюдами и соханами-мисками, и чашами; и тоже была посуда серебряная и золотая. А благоухание яств и напитков такое было, как в тот день, когда Эртугрул угощался в султанской палатке; только много сильнее и гуще, потому что еды и питий было поставлено куда больше! А на особом помосте поставлен был особый стол. И Эртугрул догадался, что за этим столом будут насыщаться султан и ближние люди султана. Вдруг ему захотелось, чтобы и его проводили слуги к этому столу. Но и его самого, и его спешившихся у дворцовых ворот конников, посадили на нижнем конце одного из тех длинных столов.

Вступил в залу султан, а за ним шли его ближние люди и стражники с молотами, саблями и щитами круглыми золочёными. После общей молитвы расселись гости. Слуги расстелили на их коленях длинные-длинные платы из тонкой мягкой ткани[111]. Эртугрул решился посмотреть на султана; тот сверкал в своём одеянии так светло, что даже и лицо трудно было различить в свете этого дробящегося на множество ломких лучей сверкания. Султан и не заметил Эртугрула; сидел за столом на помосте и бросал изредка слова своим ближним, которые поместились вместе с ним...

На столе Эртугрул приметил тонкие белые чаши, разрисованные цветами... Из такой посудины и пить страшно — до того хрупка!..[112] Сторожко озираясь, приметил, что его и его людей посадили всё же за хороший стол. Места за другим столом заняты были совсем уж бедно одетыми...

Эртугрул приободрился, протянул руку, завернув рукав, и взял кусок жареной баранины, исходивший соком и душистым запахом трав вываренных... Тотчас же он ухитрился капнуть жирными каплями на шёлковый рукав дорогой одежды своего соседа. По одну сторону от Эртугрула посадили его спутников, а по другую сидели неведомые люди - то ли придворные, то ли кто... И человек, рукав которого Эртугрул испачкал, проговорил с довольной громкостью и досадливо:

   - Ох, эти этраки биидрак! - Тюрки-грубияны! Ох, эти неотёсанные варвары-кочевники! От них придёт погибель Конье!..

Эртугрул опустил руки на плат-полотенце перед собой и от неожиданности молчал недвижно. И вдруг раздался голос от султанского помоста:

   — Не следует говорить такие слова; не следует оскорблять одного из гостей милостивого султана! Пусть мы сами и сделались руми - оседлыми горожанами, пусть жёнами нашими сделались утончённые гречанки и персидки, но забывать нам о наших праматерях-тюрчанках - дурно!..

Эртугрул поднял голову и узнал вдруг своего гостеприимного провожатого; тот в своей скромной одежде помещался за столом на султанском помосте. И тут заговорил и сам султан:

   - Джелаледдин прав. Эртугрул - мой нынешний гость и давний спаситель. Он - сильный человек хорошего рода. Он мог бы ударами или даже и убийством ответить на оскорбление, явственно нанесённое ему и его приближенным; но он предпочёл проявить сдержанность, чтобы не нарушать благочиние нашего пиршества!..

Все гости одобрительным гомоном встретили речь султана. Несдержанный сосед Эртугрула вдруг попросил прощения, и Эртугрул тотчас проявил великодушие и отвечал:

   - Я прощаю вам ваши слова; думаю, они произнесены были необдуманно! Да и я совершил неловкость в отношении вашей праздничной одежды!..

И тут султан, словно бы нарочно дождавшись окончания речи Эртугрула, подал взмахом руки знак музыкантам, сидевшим у входа в пиршественный зал... Музыканты заиграли и никогда ещё прежде Эртугрул не видел и не слыхал таких чудных для него струнных инструментов - таких тамбуров[113] не видал и не слыхал! Вступили в зал певцы и плясуны. Пение и пляски начались для удовольствия гостей... Эртугрул отёр ладони и пальцы о штаны, как делал всегда после еды, и тихо сидел на своём месте, наслаждался музыкой, пением, плясками. Всё казалось ему прекрасным, красивым, звучным... Спутники его разделяли его наслаждение...

В это время султан и его ближние люди покинули пир. Заметив, что они уходят, Эртугрул забеспокоился - что же делать ему, как поступить?.. Но тот человек, с которым он чуть было не повздорил, вдруг наклонился предупредительно к его уху и проговорил:

   - Я примечаю твою тревогу и догадываюсь, отчего ты тревожишься. Но султан благосклонен к тебе, это всем видно! Жди! Он сам позовёт тебя, да будет мир над ним!..

Эртугрул и вправду был простодушен. Он не стал подозревать своего недавнего оскорбителя в желании сотворить дурное, навлечь беду... «Терпение - вот что нужно в этой городской жизни!» - подумал Эртугрул и спокойно продолжил слушать пение под музыку...

Но вот ушли танцоры, за ними вышли со своими инструментами музыканты. Гости начали покидать зал. Эртугрул и его спутники не вставали со своих мест. Вот уже зал опустел. Ушли гости, но вошли ещё слуги и начали особыми железными колпачками тушить огни свечей... Никто не обращался к Эртугрулу, не просил уйти... «Буду ждать! - решил он. - Или мне велят уйти, или позовут к султану!»

И поступил он правильно! Уже совсем стемнело в зале, и лишь за столом, где он оставался со своими людьми, было светло от пламени свечей... Подошёл в нарядной одежде ещё один служитель, поклонился Эртугрулу и, сказав, что послан всемилостивым султаном, попросил Эртугрула подняться и идти.

   - Но люди твои, господин, должны будут ждать тебя у ворот дворца! - добавил с почтением.

   - Ладно, — откликнулся кочевник кротко. — Пусть проводят моих людей к воротам, пусть отдадут им наших коней...

И после этих своих слов Эртугрул поднялся и двинулся вслед за посланным.

Пришли в один покой, переходя коридорами, галереями, лестницами... Покой скромно был убран. Султан сидел на простой кожаной подушке. Поклонился Эртугрул, и султан велел ему сесть.

   - Я обрадован твоим приездом, Эртугрул, я не забыл тебя. И я знаю, ты не из досадников. Должно быть, дело важное привело тебя ко мне. Почтенный Джелаледдин, мудрец, очень хвалил тебя...

И в ответ на эту речь Эртугрул так заговорил:

   - Всемилостивейший султан! Мудрый Джелаледдин удостоил меня, бедного невежественного тюрка, своей мудрой беседой. Сладкими словами напитал он мой бедный разум!.. Вместе с мудрецами Коньи я молился в городской мечети. И вспомнилась мне особенно ясно незабываемая наша с тобой беседа о законах правой веры. И душа моя затосковала и возревновала о нашей правой вере! И до сей поры молимся мы без имамов, как можем, сами. Пришли к нам имамов, всемилостивейший!..

Султан усмехнулся:

   - Это и есть дело, ради коего ты проделал свой путь в мою столицу? - Смотрел испытующе.

   - Нет!.. - Эртугрул покраснел. Тёмная смуглота не скрыла румянца.

   - Я буду с тобою откровенен, — сказал султан. — Пожалуй, не знаю я таких имамов, каковые решились бы отправиться на становища твоего рода и поселиться вместе с тобой и родичами твоими. Молитесь уж в своих месджидах, как можете! Тот же мудрый Джелаледдин полагает, что душа твоя чиста и молитвы твои угодны Аллаху. И не огорчайся, мой друг! Придёт время, и многие учёные улемы и имамы сочтут за честь славить Аллаха и толковать священные слова Корана при дворах твоих потомков.

   - Это сказал почтенный Джелаледдин? - тихо спросил кочевник.

   - Да, это он сказал. А он зря не скажет, речей на ветер не бросает. Он храбр в своих речах, искренен и откровенен. Однако всё же, говори мне, какое дело привело тебя в Конью! Есть у меня догадка, но прежде чем её высказать, хочу услышать твои слова!..

Эртугрул глубоко вздохнул и заговорил:

   - Ты, всемилостивейший султан, пожаловал мне и моему народу земли хорошие для становищ летних и зимних. А неверные из Караджа Хисара и не думают почитать твои приказы. Отряды неверных тревожат мои стада набегами, угоняют овец, нападают на пастухов, убивают моих людей! Мы отбиваемся, мстим, но ведь нас не так много, да и оружие у нас не такое хорошее, как у этих неверных...

   - Чего же ты хочешь? - Взгляд султана вновь сделался испытующим.

   - Объяви войну неверным! - сказал горячо Эртугрул. - Пусть мои всадники идут как верная часть твоего войска...

И султан в ответ на горячность своего полководца проговорил слова согласия:

   - Я уже думал о таком походе, равно как и о том, чтобы твои конники-воины помогали мне, как уже случилось однажды. Сейчас возвращайся в хан и завтра поутру отправляйся в своё становище. И готовься к войне! Жди вестей от меня, из Коньи, будут к тебе от меня гонцы!..

И Эртугрул возвратился в гостевой дом, где стоял со своими спутниками. Быстро они собрались, чтобы наутро пуститься в обратный путь. А утром, едва рассвело, прибыли в хан Айдина богатые подарки из дворца, привели и коней, дорогих, красивых и резвых, также в подарок... И Эртугрул, довольный, пустился в обратный путь...

А вскоре прибыли в Эрмени, где в то время были раскинуты юрты Эртугрулова становища, посланцы султана. А воины-всадники Эртугрула уже пребывали в готовности. И выступили в поход. И соединившись с войсками султана, ударили на Караджа Хисар. Надо было вызволить из рук неверных Кютахию.

Крепость Караджа Хисар, которую неверные звали Дорилайон, расположенная на реке Порсук, сдалась. Греки запросили мира, но султан ответил отказом на их условия. Крепость не возвратил им. Тогда неверные, которые являлись подданными императора румов Теодора Ласкариса[114], сговорились с монгольским воеводой Баянджаром и пошли на город Эрегли, они этот город Гераклеей[115] звали, в память о своём древнем богатыре по имени Геракл. Тогда султан вызвал к себе в ставку Эртугрула и сказал ему так:

   - Эрегли теперь в руках неверных. Ты должен взять эту крепость!..

А сам султан двинулся на Бога Оюк и скрутил монголов поистину в бараний рог.

А люди Эртугрула стали у стен Эрегли. И гарнизон Гераклеи отбил первые два приступа. И тогда Эртугрул сказал так:

   - Мы - люди привычные к лишениям, кочевники; тюрками-грубиянами кличут нас изнеженные горожане, когда оскорбить хотят. А вот теперь наши простота, грубость и привычность к лишениям сослужат нам добрую службу! Я знаю, эти румы изнежены и трусливы ещё более, нежели конийцы, ведь всё-таки в жилах конийцев течёт-бурлит славная тюркская кровь! Станем лагерем перед этим городом Эрегли. Терпение - вот самая важная добродетель того мира, где нам суждено жить. Нам не нужно много еды и питья. А вот неверные в городе привычны к излишествам. Скоро они начнут страдать от голода и жажды. Я верю: они сами сдадут нам крепость!..

Так оно и сталось.

   - Этот город - ваш! - сказал Эртугрул своим воинам. - Отдохните от воинских трудов. Берите добычу, кто сколько возьмёт, но не враждуйте друг с другом при этом!..

И воины Эртугрула, не вступая друг с другом во вражду, набрали в крепости много добычи. А пленных жителей и одну пятую часть добычи Эртугрул отправил в ставку Алаэддина Кейкубада...

И два года, три месяца и четыре дня провёл Эртугрул в битвах. Он бы ещё расширил владения султана, однако тяжкие времена настали. Скончался всемилостивый султан Алаэддин Кейкубад, сын Кейхюсрева. И многие годы после его смерти Эртугрул рассказывал своим сыновьям и внукам о милостях, великом уме и великой доблести величайшего из султанов, Алаэддина Кейкубада, сына Кейхюсрева; под рукою щедрой и милостивой его правления процветала некогда Конья... И после его смерти сделалась беда. И сына его, султана Гияседдина[116], победили монголы. И монголы сделались господами земель Малой Азии. Так и пропала династия сельджукских султанов. И снова неверные захватили Караджа Хисар. И минуло двадцать лет. И Эртугрул отошёл давно от воинских дел. Жил вместе со своим народом на становищах, некогда пожалованных. И неверные, и монголы не смели тревожить его. Он не был жаден к богатству; жилища его людей были хорошо украшены, но отступать совсем от обычаев жизни своих предков он не хотел. Он жил вместе со своим народом и доволен был своей жизнью; любил охотиться, любил награждать своих ближних, когда они добывали много дичи. Все три жены Эртугрула жили счастливо, каждая - в своей юрте, нарочно для неё одной устроенной, и имели много одежды дорогой хорошей и украшений... И ни в чём не нуждались люди Эртугрула...

Но византийские хронисты ничего не написали об участии Эртугрула и его людей в войне султана с императором византийским. А летописец деяний потомков Эртугрула, Идрис Битлиси, полагает, что захватил Караджа Хисар не Эртугрул, а один из сыновей его, Осман. Впрочем, когда Идрис Битлиси писал это, Осман уже сделался... Да, Осман...

Тянется вдаль равнина Малой Азии. Инжирные деревья стоят, низкорослые, крепкие. Мохнатая листва оливковых деревьев сплетается в серебристый свод... Эртугрул так и не полюбил есть оливки. А Осман приучился к их вкусу много позднее своего детства, уже когда подружился с Михалисом, о котором наша речь ещё пойдёт...

А по зимам заносит горы и равнины Анадола снегом. И всё голубое и серое кругом...

Эх, если бы Осман был человеком воспоминаний! Эх, если бы он был человеком писаний! Но он человеком таким не был. И лишь в дни старческой немощи, когда поневоле приходилось долгие часы проводить на постели, всплыли в памяти, в сознании, прежде занятом лишь заботами ежедневными, то смутные, а то вдруг яркие живые картины детства, юности ранней...

Должно быть, люди Эртугрула всё ещё не сделались хорошими правоверными, и много сохраняли в укладе своей жизни от обычаев многобожников.

Вспоминается темнота, в юрте она, должно быть. Она, темнота, живая, колеблется, человеческим людским духом пахнет... В темноте клики людские, голоса мужчин и женщин:

   - Старайся! Старайся!

   - Эх, хорошо!

   - Ай! Трудись, трудись!..

В полутьме старый жрец-шаман кладёт на циновку большой бубен. Смутная тень девочки-подростка, тонкой, как веточка древесная, девочки, в рубашке длинной, становится обеими ногами на бубен. Девочка переступает маленькими ступнями на бубне. Шаман-жрец надевает ей на шею связку прутьев наподобие ожерелья... Шаман поёт и выкрикивает... В полутьме видна его фигура в длиннополом халате, отороченном волчьим мехом; и на голове - шапка волчья...

Бубен гремит-звенит... Запахло горячим, бубен нагрели на огне очага... Мужчины пляшут... Слова шамана зазвучали:

   - Ой! не великий я, не большой! Где мои духи? Куда ушли? Ой, боюсь, боюсь! Отец, мать, помогите мне с неба. Духи из тумана, прилетайте ко мне! Тучи, туман... Болезни, уходите, уходите!..

Вдруг откидывается полог, дневной свет врывается в юрту, в её внутренность, будто атака сабельных клинков... Это отец!.. Он кричит грозным голосом и гонит всех... Упрекает грозно... Осман уже на руках у отца. Руки жёсткие, грудь отца твёрдая, одежда жёсткая... Вдруг женщина выхватывает мальчика из рук отца... Но мальчик пугается этой женщины, это его мать, но он плохо знает её... Он кричит и толкает её своими слабыми ещё руками... Вдруг вспыхивает огненно перед глазами мальчика лицо суровое отцово... Вскидывается широкая ладонь отца, сжимается кулак... Отец бьёт мать. Она падает, упускает из рук своего сына, мальчик ушибается больно и вскрикивает... Знакомые толстые руки кормилицы, знакомое её толстое тело... Мальчик всхлипывает, ему больно... Неосознанно ища успокоения, он прячется лицом заплаканным в грудь кормилицы, тычется...

Отец запретил жречество-шаманство. В тот день шаман заклинал духов, чтобы вылечить старшую сестру Османа. Девочка болела, худела и кашляла. Мать тогда осмелилась возразить на приказания мужа. И более никогда он не входил в юрту, отведённую ей. Девочка скоро умерла. Осман вовсе не помнил свою сестру. Их было у матери только трое детей. Она жила одинокая, всё ещё красивая, сильная; прежде, давно уже, так любимая Эртугрулом... Когда Осман вырос, он относился к ней почтительно, но никогда меж ними не было близости... И она не ждала от сына ласковых слов, не просила. Одна из последних женщин среди народа Эртугрула, сохранявших давнюю горделивость, свойственную кочевницам...

Осман напрягает память. Видит свою мать, на голове её — светлый плат; лицо смутное сквозь нити - она ковёр ткёт... Его тянет к матери; но он отчего-то знает, что не нужно тянуться ему к ней, не нужно... Он вдруг подбегает к ней... но это уже в другой раз... она сидит на траве, рядом с ней - старуха, беззубая почти... Мать горделивая, сумрачная и замкнутая. Обе женщины прядут. Быстрые, грубоватые смуглые пальцы сучат нить. Нить грубая белая наматывается на веретено простое, острое... Мальчик подбегает к матери, но вдруг замирает, не добежав; стоит, замерев, несколько мгновений, заложив руки за спину, и поворачивается круто и быстро бежит назад... А мать сидит, опустив глаза, горделивая, и не смотрит на сына, не посмотрела. Но она душою всей своей чует, как он подбежал, как хотел сказать ей, своей матери... Хорошие слова сказать хотел... Она это чует, знает...

Отец в голубом кафтане коротком, тесьма тёмная. На голове повязан убор полосатый — чёрный, красный; кисточки красные подрагивают... Отец красивый; глаза чёрные глубокие, но покрасневшие напряжённо; густые брови поседелые нависли над глазами чёрными глубокими; взгляд горький, сумрачный, пристальный; седые усы и бородка круглая окружают выпуклые губы, чуть запёкшиеся, бледные немного... Эртугрул видится сыну совсем старым, хотя не стар ещё; видится тоскующим, хотя любил веселье... Но более всего занимает мальчика отцов пояс широкий, кожаный. За поясом - ножи в ножнах и подвески какие-то деревянные красные, всё тукается, перестукивается, подрагивает-побрякивает...

Отец никогда не носит дорогое платье, один лишь только плащ красный, султаном Алаэддином Кейкубадом, сыном Кейхюсрева, подаренный. Великим султаном, под рукою его процветал Конийский султанат... Дорогое у отца лишь оружие. Порою мальчик не может глаз оторвать от шлема, тонко золочёного, сверкающего-бликующего... Колчан со стрелами оперёнными, тёмно-красный, разузоренный мелкими цветками голубыми...

Тёмные большие пальцы отца прикрывают выпуклый смуглый лобик мальчика... Щекотно... войлочная шапочка наползает на глаза детские смеющиеся...

Круглое личико ребёнка — милое, волосики ещё светлые, почти русые, после потемнеют. Он сходен с отцом, но весёлый почти все дни, часто заливается смехом, закидывает головку. С маковки свешивается, поматываясь, тоненькая коска; так ходил когда-то, давно, брат его отца, младший, дядя мальчика, Тундар, ныне храбрый воин с длинными чёрными косами...

На шее тонкой мальчика - низка голубых ониксовых бусин - от сглаза, от порчи... Мальчик испытывает странно нежное чувство к этим камешкам на простой толстой нитке; это мать надела ему; он не помнит, когда... Вдруг он примечает взгляд отцов, быстро, исподлобья брошенный на эти голубые камешки... Эта низка простых бусин словно бы единит отца и сына в чувстве затаённом к той, кого они видят редко; к той, с которой не хотят говорить... Но на деле-то любят!..

И если говорят что-то доброе о женщинах, мальчик совсем невольно соотносит слова с обликом матери... Звучит густой, с провизгом, голос кормилицы:

   - ...вот неверные напали на становище. Все как один кинулись защищать свои юрты, очаги, детей своих. Женщины выхватывали ножи из ножен и бежали на битву вместе с мужьями, отцами и братьями. Только одна старая, дряхлая старуха не могла бежать вместе со всеми. Она стояла у юрты своей и смотрела с тревогой на битву, вглядывалась. Там её любимый сын бился. Наши одолели неверных, сбросили с коней и гнали. И вот один из преследуемых, раненный, кинулся к юрте, подле которой замерла старуха. Наши побежали по пятам за ним. И что видят? Старуха вскинула руки и не допускает своих родичей в юрту.

   - Ты что, мать? - закричали на неё. - Ты что? Он сына твоего убил!.. Ты пусти нас, мы убить должны его!..

А она горделиво голову подняла и сказала:

   - Этот человек - гость мой!..[117]

И сердце мальчика ударялось о ребра детские, обмирало обмиранием сладостным, билось радостно... Он чуял без слов: «И моя мать, и моя мать, она бы тоже так!.. Она смелая, она самая смелая и благородная!..»

Мальчишки растут, балуются, узнают свойства тела своего... На берегу одного ручья - кенаре аб - нужник. Здесь разглядывают концы друг у дружки, маленькие ещё кончики; теребят, мнут - абе алу герефтан; малую нужду справляют друг у дружки на глазах - кто дальше... Говорят друг дружке скверные плохие слова; друг за дружкой гоняются, колотят, вскрикивают сердито и смеются тотчас... Меряются концами - у кого длиннее... Осман маленький знает чужое слово «кир» — конец... Чужое слово, не тюркское; стало быть, плохое!..

   - Кир! Кир! Кир!.. - выкрикивает Осман...

За ним бегут; ударяют, хлопают с размаха по спине... Вдруг жёсткие железные руки отца, будто кузнечными горячими клещами, хватают Османа... Он замирает, как птица маленькая, схваченная пальцами человечьими...

   - Прочь! - гонит отец мальчишек. - Пошли прочь!..

Они разбегаются молча и поспешно. Вдруг они вспоминают, что ведь отец Османа - вождь Эртугрул, а Осман ведь - сын Эртугрула!..

   - Ты совсем забыл, кто твой отец! - произносит отец горько, но голосом спокойным.

   - ...не забыл. - Осман почти шепчет.

Глаза отцовы глубокие и чёрные приближаются к самому лицу мальчика...

   - Забыл мой сын о том, что все мы - люди правой веры! А что повелевает наша святая книга Коран о скверных дурных словах?

   - Нельзя их произносить, - шепчет мальчик.

   - Плохо я слышу твой голос! Или на тебя болезнь хрипоты напала?

Мальчику худо, но ведь сам виноват, знает...

   - Я здоров, - говорит громче. - Я знаю, по законам правой веры нашей нельзя говорить плохие слова...

   - А вы здесь только и делаете, что говорите! Это всё персидские слова...

   - Чужие слова всегда плохие! - вдруг быстро выговорил, почуяв, что отец смягчается.

   - Кто сказал тебе?

   - Старухи говорят!

   - Старухи и прочие женщины всю свою жизнь - на становищах. А мужчина - воин, полководец; мужчина правит посольства к правителям иных многих стран...

   - И к неверным?

   - И к неверным! А персы - люди правой веры...

   - Чужие, даже если и правой веры, всё равно чужие... - проговорил колебливо.

   - Ты и персов-то никогда не видел!..

   - Их никто не видел! - Мальчик супился.

   - Стало быть, когда-то кто-то видел, слова-то знаете!

   - Большие тоже говорят эти слова! Большие видели многих чужих, даже неверных... И все слова чужих - плохие!.. От своих отцов все мальчишки слышали...

   - И ты от меня слышал?

   - Нет... - смутился, опустил голову, шершаво обритую, косичка мотнулась.

   - Видишь, как!.. Тебе отец, стало быть, - не указ?

   - Ты - вождь, набольший...

   - Разве не следует тебе вести себя, как подобает сыну вождя? Вырастешь - и сам сделаешься вождём, тебя изберёт наш род...

-Не!

   - Не хочешь?..

Мальчик не говорит в ответ ни слова. Отец берет его за руку и ведёт в свою юрту. Теперь оба молчат. Прежде мальчик бывал в отцовой юрте два, быть может, три раза... Отец велит ему сесть на простую кожаную подушку... Мальчик не решается вертеть головой, но глаза его смотрят внимательно...

   - Садись! - И отец и сам садится лицом к сыну. - Хорошо у меня?

-Да...

   - А что тебе по душе более всего в этом жилище? Видишь, хорошие ковры постланы... - Отец явно испытывает его, голос отца нарочитый. Но мальчик понимает. Радуется маленький Осман, стараясь не показать своей радости; а радует его то, что возможно ему отвечать с искренностью на многие вопросы отца...

   - Ковры и у женщин постланы!

   - Верно! - Чёрные глаза отца, глубокие, продолговатые, вспыхивают улыбкой краткой.

   - У тебя оружие хорошее, самое хорошее на становище; вот что мне по душе!

   - Верно отвечаешь! А вождём, стало быть, не хочешь сделаться?..

Мальчик ничего не успевает сказать в ответ. Полог приподымается и входит его дядя Тундар, младший брат его отца; мальчик играет с сыновьями дяди Тундара и многое узнал от них... Тундар лёгкими шагами - ведь успел разуться, а маленький Осман и не заметил! - и лёгкими шагами подходит к брату старшему, к вождю Эртугрулу Тундар и слегка пригнувшись, будто для прыжка, целует ему руку...

   - Ты повелел прийти после полудня... - произносит спокойно и с почтением.

Дядя Тундар похож на отца, но волосы и глаза - светлее; и в глазах нет этой глубины, глаза поуже - щелями...

   - Я для беседы звал тебя, Тундар; да вот, с сыном заговорился!..

   - Отец и сын - великое дело! Сыну должно почитать отца...

Осман насторожился.

   - Почитает он меня худо! - Глаза отца смеются черно. - Плохие, дурные слова говорит и хочет говорить!..

   - Я не хочу!.. - быстро выговаривает мальчик.

Тундар стоит, старший брат не приглашает его сесть.

Мальчик внезапно чувствует себя важнее Тундара; и от этого внезапного чувствования настораживается ещё более и даже немного пугается...

Тундар хмурится.

   - Конец ему надобно отрезать за такие дурные слова! Вот я ему отрежу конец!..

Голос дяди серьёзен. Мальчик тщетно ищет глазами на лице большого Тундара малые хотя бы приметы улыбки, смеха. Мальчик ещё совсем мал, ему пять лет; он ещё не видел, как празднуют обрезание[118], и сам ещё не подвергался обрезанию. Он знал, что сделают это сразу и ему и ещё его сверстникам. Но мальчишки постарше нарочно пугали маленьких, будто могут и весь конец отрезать; нарочно!.. В сознании детском проносятся коротким сумбурным вихрем ребяческие предположения и умозаключения... И в этом вихре, охватившем его сознание, мальчику представляется, будто спасения нет!.. Сила воли мгновенно слабеет.

Если всё равно спасения нет, стоит ли быть сдержанным по-мужски?!.. Черты детского круглого лица искажаются, кривятся в плаче, лицо и глаза краснеют... Мальчик прижимает кулачки к глазам и заливается тем отчаянным, безысходным ребяческим плачем, рёвом, который большим так трудно остановить, который даже угрозами и побоями не прекратишь...

Мальчик уже ничего не видит, не различает кругом себя. Всё кругом искривлено, искажено щипучим туманом горьких, отчаянных и безысходных слез... Но вот ладонь отца на маковку ложится тяжёлым теплом... И мальчик замирает в бурном всхлипе, зажмуривает глаза... Плач прерывается...

   - Ступай, Тундар, — произносит отец сумрачно, однако сдержанно. - Я после пришлю за тобой. После будем говорить. Напрасно ты так, зря... - Отец не договаривает.

   - Шутка ведь это, — нехотя оправдывается Тундар. - Разве наш отец не шутил так с нами?

   - Не помню такого, таких шуток не помню, — отвечает Эртугрул.

Тундар кланяется и выходит из юрты.

Эртугрул склоняется к сыну.

   - Твой дядя и вправду пошутил. Я не хвалю подобные шутки, но это и вправду всего лишь шутки. В жизни своей ты услышишь и испытаешь над собой ещё много жестоких шуток... - Отец вдруг протягивает сильные руки, подхватывает мальчика и сажает к себе на колени... Как теперь хорошо, как тепло и защитно. И в тысячу раз лучше, чем на коленях у толстой кормилицы! Она - всего лишь женщина, она часто сажает маленького Османа на свои толстые колени; а отец - так редко... потому что отец - мужчина, храбрый воин, вождь, набольший!..

Мальчик борется с собой. Хочется всё-всё высказать, рассказать отцу; тяжело ведь носить в себе, в своей душе все страхи и подозрения, правды и неправды, запретное и полузапретное... Но, может быть, всё равно не нужно говорить, не нужно рассказывать, открывать... даже отцу!.. Но уже не осталось сил сдерживаться!.. Лицо, глаза ещё горят после плача...

   - Это не шутка! - выпаливает мальчик. - Не шутка! - повторяет...

Глаза отцовы полнятся внимательной, сдержанной добротой, ласковостью...

   - Отчего не шутка? Отчего ты так решил? - спрашивает отец серьёзно; как будто сыну и не пять лет, а много больше...

Мальчик собирается с силами, вздыхает глубоко, - переводит дыхание, всхлипывает невольно... И вдруг обращается к отцу смело, необычайно смело:

   - Ты спросил, хочу ли я сделаться вождём...

   - Да. Но ты ответил отчего-то, что не хочешь... - Голос отца серьёзный и тёплый...

   - Я, может быть, и хочу, только не будут выбирать!..

   - Отчего ты думаешь такое? Почему ты решил, что не придёшься по душе людям нашего рода?

   - Потому что никого и не будут выбирать! Сыновья Тундара такое говорили... Никого не будут выбирать. А когда мы вырастем, а ты будешь старый, ты всем велишь, прикажешь такое... чтобы все сделали вождём Гюндюза! Потому что ты любишь его мать! А мою уже давно не любишь!.. Только Гюндюз всё равно не будет вождём, потому что сыновья Тундара убьют его и будут сами...

Глаза отца строги, взгляд твёрдый, прямой...

Но мальчик уже не может остановиться, прервать свою откровенную речь:

   - Никто не будет вождём! И Гюндюз не будет, и Тундар, и сыновья Тундара! Никто не будет! Я их всех убью! Вождём буду я! И все мои сыновья будут вождями! А мою мать я всё равно люблю, и я всегда буду любить её!..

   - Ты всё мне высказал? - строго спрашивает отец.

Мальчик осекается и смолкает мгновенно. На душе тревожно и уже тоскливо. Это страшное чувство, чувствование, когда отвечаешь сам за себя, за все свои слова... Только ты один, сам за себя отвечаешь! И не переложишь этот ответ на другого, даже на отца!..

   - Ты много дурного наговорил, - звучат строгие слова отца. - Много дурного, такого, что хуже, чем самые дурные персидские непристойности... — По отцову тёмному лицу, в глазах чёрных глубоких скользит тень улыбки, усмешки... — Настоящий, истинный вождь — тот, кто умеет предотвратить смуту среди своих людей; тот, кто держит их в своих руках крепко, но для их же блага. А если уж нет иного выхода, кроме как убить близкого, надобно тогда обдумать сотню раз, тысячу раз повернуть мысль об этом убийстве в голове своей...

   - Гюндюз, и дядя Тундар, и Сару Яты, и все сыновья дяди, все будут переворачивать свои мысли в своих головах, а только потом убьют меня, да?!

   - А ты, я вижу, упрямый и сердитый! Что тебе за дело до их голов! Или у тебя своей головы нет на плечах? Держи своих людей крепко, будь силён, умён, милостив, дальновиден, будь храбр, будь полезен для жизни людей нашего рода. Тогда никому и в мысль не вступит убивать тебя и самому вступать на место вождя. Быть вождём - тяжкий труд. Ты ещё узнаешь этот тяжкий труд!.. И не полагай себя наветником, который пересказывает слова других старшему над собой. Я и без тебя знаю мысли Тундара. Будь умным, сильным и храбрым. И Гюндюз, и Сару Яты, и сыновья Тундара подчинятся тебе безоговорочно и сделаются твоими верными...

   - И Тундар?

   - И Тундар! Только если они окажутся умнее, сильнее и храбрее, подчинишься им ты! А я умру ещё не скоро!..

   - Не умирай, я люблю тебя! - Мальчик схватил руку отца, большую, и прижал тыльную сторону большой ладони к своим губам.

   - Я умру не скоро, я долго проживу. А ты помни о своём желании сделаться вождём, но никому об этом желании не говори! Не будь спесивым, но и ни с кем не будь на равных. Настоящий вождь заботится и мыслит обо всех своих людях, о благе для них, а вовсе не об удовольствии приказывать! Люди должны подчиниться тебе для их же блага, а вовсе не потому, что тебе приятно видеть их подчинёнными тебе!..

Память старого Османа будто летит во мраке и выхватывает, словно большая когтистая птица — добычу, - картины - одну за одной - живые - то яркие, то смутные... Вот впервые снаряжают мальчика Османа, уже как большого, взрослого воина. Первая сабля, первый палаш, золочёный шлем со знаком трилистника, окованный серебром рог для питья на пиршествах воинских; украшения на поясе воинском кожаном и на поясной сумке - цветно украшенном по тёмной коже кошеле. Гюндюз, младший брат, заплетает отросшие волосы Османа в две чёрные косы... Тогда уже и Гюндюз, и Сару Яты, и сыновья Тундара слушались охотно, почитали Османа как своего старшего... Отец Эртугрул сказал, что у иных тюрок правители носят распущенные волосы и чёлки на лбу -

   - Но у нас не так. У нас, у кайы, вожди ходят с косами, как все взрослые воины!..

Гюндюз тоже ведь не носил уже «кукель» - детскую коску на бритой голове, тоже ходил с косами воинскими; но по обычаю старому, должен был служить брату, и делал это с охотой...

Ни бороды, ни усов ещё не было ни у Гюндюза, ни у Османа, ни у Сару Яты, когда их снарядили как взрослых воинов. Надели на парнишек распашные, с запахом, кафтаны, рукава узкие длинные, книзу сужаются рукава, подол чуть выше колен, - верховые люди, конники. А на отвороты ворота нашиты канты, оторочки из меха и дорогих узорных тканей. Штаны с гашником, сапоги без каблуков. Удальством было - ходить в битву с непокрытой головой, без шапки, без шлема; об этом удальстве мальчишки с самого первого, раннего детства знали...

Когда избирали, подбирали украсу для кожаного пояса, сверстники - юная дружина - в один голос сделали Османа своим старшим; и тогда и пояс его украшен был соответно. На поясе - кошель-сумка, нож в ножнах, кресало... Бляхи поясные усажены перлами-жемчугом...

Но что одежда! Самое важное для воина - оружие и доспех. Без доспеха, оно, удальство - драться битвенно; а всё же совсем без доспеха нет возможности... Ещё ведь и добыть надобно доспех!.. Кольчуги хорошие и панцири делают далеко на Востоке, а то в странах холодных. Кузнецы кочевничьи только чинить мастера повреждённые в битвах доспехи и оружие. Наручи и поножи цельнокованые тоже не всякий воин добудет. А щиты большие и в племени изготовят - круглые, деревянные, кожей обтянутые, расписные или простые чёрные...

Щитами защищаться, борониться от нападения... А стрельбой из лука - нападать... Всё в украсах. Красив, красен воин. Бляшками-накладками сплошь выложены налучи и кожаные языки, прикрывающие наконечники стрел в устье колчана. Меч и короткий нож - клинки - на пояс накреплены. Застёжка - иглой...

Отец Эртугрул подарил Осману саблю с наведёнными на клинке золотом изображениями драконов. А на перекрестье палаша - выделан орёл...

Так хорошо, красно был Осман снаряжен, когда вошёл в возраст. Было ему двенадцать лет, когда снарядили его.

   - Мы хорошо снаряжены воински, - говорил отец. - Но ведь и многобожнижи, и неверные снаряжены хорошо! Самая важная наша сила - в нашей правой вере! Помни, сын, ты назван по одному из четырёх праведных халифов, память коих чтится людьми правой веры! А власть халифа в мире людей правой веры заменила власть величайшего пророка Мухаммада после его смерти!..

И было четыре халифа праведных первых, почитаемых особо. И первым из них был Абу Бакр, и правил он правоверными с года 632-го по год 634-й. А принял власть над правоверными Омар, и правил десять лет. А за ним - Осман, и правил двенадцать лет. А после Османа - Али, и правил пять лет...

Но кыссахан, старый воин-сказитель, ослепший после тяжкого ранения, более предпочитает говорить о древних правителях тюрок, а более всего - о прародителе тюрок, деде Коркуте. Сказитель поселён в особой малой юрте, при нём - мальчик для услужения. Отец Эртугрул призывает кыссахана на воинские пиры, а также и в свою юрту; и слушает один, или вместе с сыновьями, с Гюндюзом, Османом и Сару Яты...

Кыссахан складно говорит:

   - ...Как-то раз охотился Коркут во главе своих всадников на коз; это было в горах. Они преследовали одну прекрасную быстроногую козу и вдруг, неприметно для себя, очутились в глубокой пещере. Изнурил голод их. И они, не глядя кругом, накинулись на мясо, которое варилось в котле. Но вот минуло столько времени, что хватило бы на вскипячение полного котла молока, и охотники утолили свой голод и начали осматриваться по сторонам. И они увидели, что пещера эта была домом огромному человеческому существу. И существо это находилось в пещере, и было оно ростом и дородством - с маленькую гору. И здесь же, в этой пещере, содержал он своих баранов. А съедал зараз по сорок баранов, и всего один глаз он имел, а этот глаз его был во лбу. И этот гигант вдруг пробудился - а он прежде спал - и увидел, что мясо варное съедено. И широко раскрытым глазом увидел охотников, они в сравнении с ним казались малыми. Он спросил страшным голосом, кто они и зачем они здесь. А Коркут отвечал, что они гнались за одной козой горной, имевшей золотые рога.

   - Кто за ней гнался? - спросил странным грозным голосом гигант.

И Коркут, привыкший быть опорой своим воинам, хотел уже отвечать, что гнался он. Однако воин, который всех обогнал в преследовании этой прекрасной козы, выступил вперёд и сказал:

   - Это я гнался за ней!

И тотчас гигант схватил его за пояс, ударил о камень, убил и сожрал. Тут раздался стук копыт и вбежала прыжками коза эта златорогая. И гигант увидел, что она окривела, стрелою охотничьей вышибло ей один глаз. И разгневался гигант:

   - Вы искалечили мою златорогую козу! Теперь зарежьте сорок баранов из моего стада и сварите их мясо в котле. А я буду каждый день убивать и съедать одного из вас. Это наказание вам!

Он проговорил такие свои слова и улёгся у входа в пещеру, чтобы никто из охотников не мог бы выбраться наружу. Охотники же испугались его угроз и не знали, как быть. Они зарезали сорок овец и положили мясо в котёл. Тогда огромный человек решил, что они не будут пытаться бежать. Он заснул, и вскоре раздался его громкий и страшный храп в пещере. Тогда Коркут принялся совещаться со своими людьми, а их было сорок. Никто из них ничего толкового не придумал для того, чтобы спастись от гнева этого гиганта. И Коркут обратился к ним со своими словами:

   - Что же это вы? Я знаю вас давно. Каждый из вас достоин того, чтобы сделаться правителем большого царства! А теперь вы, все вместе, не можете придумать, как избавиться от этого чудовища! Слушайте меня, друзья мои! Так или иначе, а нас всех обрекли на гибель. Терять нам нечего, потому и решимся поскорее на действия отчаянные. Я думаю, каждый из вас мог бы отсюда выбраться, прикрывшись бараньей шкурой, чтобы уподобиться барану. Но чтобы такая затея оказалась успешной, следует выколоть этому чудовищу его единственный глаз!..

И все одобрили мысль Коркута и решили попытать счастья на пути, который он им указал. Меж тем чудовище спало. Тогда Коркут положил в огонь вертел железный, и когда вертел накалился, Коркут воткнул его остриём в единственный глаз гигантского чудовища, а глаз, как я вам говорил, был во лбу. И гигант завопил от неизбывной боли и принялся шарить кругом своими огромными руками, пытаясь отыскать охотников. Но он никого не смог найти, потому что все они, как велел им Коркут, прятались среди бараньего стада.

   - Вам не уйти от меня! - закричало чудовище. - Я покамест не отыскал никого из вас, но я ещё всех вас найду!..

И он снова заснул у входа в пещеру. А сорок охотников убили каждый по одному барану и содрали с каждого барана шкуру целиком. И на другое утро каждый прикрылся бараньей шкурой. И они встали в стадо вместе с баранами. Огромный человек раскрыл вход в пещеру, пробудившись от своего сна. Он хотел выпустить своё стадо на пастбища, как он это делал ежеутренне. Но на этот раз он ощупывал руками каждого барана, потому что боялся, что охотники уйдут в его стаде. Но вот вышли все бараны. И сорок первым из охотников вышел, прикрывшись бараньей шкурой, и сам Коркут. И чудовищный человек закричал:

   - Охотники, где вы? Идите ко мне!

А они отвечали ему снаружи громкими голосами:

   - Эй, глупый, проклятый, мы здесь!

И, не в силах перенести такую обиду, гигант принялся вопить что было мочи. И, в конце концов, он умер от досады, ударившись головой о стену пещеры. А когда он умер, охотники во главе с Коркутом завладели стадами большими и всем, что было в этой пещере. И они возвратились домой с богатством, и все желания их исполнились.

И пусть и ваши желания исполнятся!..[119]

Осман позабыл, как звучал голос старого сказителя, но рассказы его и песни его запомнил хорошо. Память добрая, хорошая от отца досталась Осману...

Однако же прихотлива память. Она скачет, будто непокорный конёк-жеребёнок, взбрыкивает лёгкими ногами... И вновь Осман видит себя малым совсем, лет пяти, а то семи...

Мальчишки и девчонки малы ещё и потому играют вместе, не отделяются... Но всё же девчонки садятся на лугу против мальчишек и вытягивают змейкой верёвку. Это как будто река. У девчонок своя старшая, у мальчишек - свой предводитель, но это не Осман. А кто? Он не помнит кто. Предводитель встаёт и подходит к девчоночьей стайке:

   - Я к вам за ягнёнком пришёл!

Старшая выбранная из девчонок тоже встаёт с травы, отвечает, сдерживая смех, надувая круглые щёки, чтобы не засмеяться:

   - Ты бери любого ягнёнка. Мы тебе отдаём. Только сначала переберись через нашу реку!..

И не успеет мальчишка прыгнуть через верёвку, а вот одна из девчонок дёрнула, и мальчишка падает...

Однажды удалось Осману прыгнуть, прежде чем ловкая девчоночья рука отдёрнула змейку-верёвку.

   - Перебрался! Через реку вашу перебрался! - победно закричали девчонкам мальчишки.

Те зашептались, склоняя друг к дружке длинноволосые головки в пёстрых маленьких шапочках на маковках...

   - Иди к нам, выбирай себе ягнёнка! - сказала выбранная старшая.

Но один лишь небольшой шажок сделал Осман, а девчонки уже припустились бежать, хохоча...

Бойкие девчонки у кайы. И нельзя иначе! На женщине-кочевнице - весь груз тяжёлых забот домашних. Она — помощница матери своей. Отец и братья должны гордиться дочерью и сестрой. А после она перейдёт в юрту мужа, и тогда будет ещё больше забот на её плечах. И пусть говорят мужчины, что не должны женщины давать им советы; однако добрый, мудрый совет не грех принять и от женщины; мудрую женщину почитают...

А чем старше становятся мальчишки, тем чаще играют уже одни, без девчонок, которых всё более матери нагружают трудами многими многих домашних забот. А мальчишки играют, укрепляя в играх свои тела. Ведь скоро и для них придёт пора настоящих воинских упражнений. А покамест играют. Кидают палку - кто дальше. Гоняются друг за другом. В пастуха, овец и волка играют. Крики нестройные звонкие ребячьи, топот босых ног - стоп крепких — на вытоптанной траве...

Скоро, скоро сменяются детские игры вступлением в жизнь взрослых. И самое первое приобщение к делам воина - охота. На всю жизнь полюбит Осман охоту с птицами ловчими.

Эти птицы - ястребы, соколы, беркуты, орлы - давние спутники тюрок; ещё в самой давней кочевой их жизни, в краях, откуда возможно добраться к подножию престола горного, туда, где обретается языческое великое божество - Небо!.. А ведь птицы и небо - это одно! Сильные, когтистые птицы... Может, от них и произошли тюркские племена. Птицы - прародители людских колен... Ведь и имя «Коркут» означает «беркут»!.. В юрте Эртугрула поёт слепой сказитель сказание о древнем богатыре:





Он садился во сне
на белую лошадь с седлом золотым.
Он взобрался на лошадь, за гриву её ухватившись.
В белого кречета он обратился
И на небо взлетел.
Гурии в небе встретили его,
с ними он говорил.
Выше гурий взлетел он в небе.
Серого гуся он в небе схватил.
Опустился на гору и клевал грудь гуся...
Что значит сон такой, никто разгадать не мог!
Только один самый старый старик знал разгадку этого сна.
«Ты счастливый, - сказал старик, - ты достигнешь
своих желаний!
Кто увидит во сне ястреба, - сказал старик, -
тот великим человеком сделается!
Кто увидит во сне сову, - сказал старик, - тот получит
милость от правителей.
Кто увидит во сне, будто ведёт беседу с птицами,
тот вершины своих желаний достигнет!..»[120]





Отец Эртугрул также рассказывал сыновьям старинные истории о птицах, выводя из них мудрые поучения...

   - Жил на свете в давние времена удалой охотник Домрул. Вот однажды ангел смерти Азраил унёс душу Домрулова друга. Закричал тогда удалой Домрул:

   - Эй, Азраил! Я хочу сразиться с тобой и отнять у тебя душу моего друга-йигита!

Явился Азраил в обличье искусного воина. Обрадовался удалой Домрул, потому что привычен был к победам воинским и думал, будто и в этом поединке легко одолеет... Только взмахнул Домрул мечом, а вот уже и на него направлен чёрный меч Азраила... Но - чудо! Уже одолевает Азраила, ангела смерти, удалой Домрул!.. И тут Азраил превратился в голубя дикого и полетел вверх. Удалой Домрул хлопнул в ладоши, захохотал победно и закричал:

   - Смотрите все, Азраил испугался меня, превратился в голубя и летит! Но я не успокоюсь, покамест не поймаю его!..

И удалой Домрул вскочил на своего быстрого коня, взял на руку сокола своего и в поле пустил сокола на голубей диких. Двух голубей сокол схватил и после не захотел лететь. Домрул поехал к своему дому. И вдруг Азраил показался перед его конём в подлинном своём обличье ангела смерти. Домрул не мог видеть Азраила, но конь увидел, испугался и понёс... И сбросил удалого Домрула на землю, и сел ангел Азраил на грудь удалого Домрула и признал Домрул своё поражение. Умер удалой Домрул! Потому что смерти не избегнет никто, ни самый мудрый, ни самый храбрый. Всё своё достояние мы оставим на земле и умрём. Но кто думает о смерти в самом цвету своей жизни, тот - живой мертвец!.. А вот теперь я расскажу вам историю о том, как следует обращаться со своими жёнами! Любите их и живите с ними в мире и согласии, но никогда не исполняйте их капризов, даже когда красота их и прелесть будут свыше всех возможных похвал!.. Далеко-далеко на Востоке жил мудрый царь Сулейман[121]. Как-то раз он увидел на берегу большого озера, где он охотился на диких гусей, красавицу юную, которая была дочерью рыбака. Полюбилась она царю и он сделал её своей любимой женой. А он был самым мудрым человеком на земле и понимал наречия всех птиц и зверей. Но поддавшись чарам красоты телесной, он исполнил многие желания своей любимой жены, не видя, как мелка и глупа её душа. И вот однажды, в один плохой день, эта женщина сказала мужу своё новое желание. Она захотела, чтобы он построил для неё огромный дворец из костей птиц. И Сулейман пообещал исполнить и это её желание! И повелел всем на свете птицам собраться, слететься к нему. А когда все птицы собрались, царь объявил им свою волю; сказал, для чего он их всех собрал. Зарыдали птицы и принялись умолять пощадить их! Но ослеплённый любовью к этой женщине, Сулейман оставался неумолим. Тогда все птицы изъявили покорность своей грядущей участи; и только лишь попросили Сулеймана, чтобы он пересчитал их - все ли они явились на его волшебный призыв. Сулейман пересчитал их, и вдруг оказалось, что нет одной маленькой птички бай-гуш. Послали за нею сокола-кобчика. Но сокол-кобчик вернулся к Сулейману ни с чем и сказал такие слова:

   - Бай-гуш отвечает, что занят важнейшим делом и потому не может покамест явиться к мудрому царю!

   - Что ж! - решил Сулейман. - Если этот бай-гуш не послушался кобчика, быть может, явится ко мне по призыву ястреба!

И царь послал ястреба за бай-гушем.

Но и ястребу маленький бай-гуш сказал, что занят слишком важным делом и не может бросить это дело. Даже ради царя Сулеймана!

Когда царю передал ястреб такие дерзкие слова бай-гуша, разгневался царь; и приказал самому большому соколу полететь и принести бай-гуша в клюве!

И большой сокол исполнил приказание.

   - Почему ты, бай-гуш, не явился по моему первому приказанию и по моему второму приказанию?! - грозно спросил царь.

   - Я бедная маленькая птичка, - отвечал бай-гуш, - я важным счётом занят был. Я считал, кого более на свете, живых или мёртвых...