Она уже хотела его – хотела ужасно. Но он еще не был готов к этому.

– Сигарету? – спросил он, прикуривая две «Лаки Страйк» и протягивая ей одну.

– Я покурю твою, – тихо прошептала она.

Он затянулся сигаретой и потянулся к Хлое. Слегка касаясь друг друга, их губы – ее, нежные и влажные, словно свежие лепестки розы, его, холодные, но чувственные – слились в поцелуе, легком, как крылья бабочки. Она ощущала во рту горький привкус сигареты, чувствовала его губы, его язык. От Мэтта исходил мужской запах табака, виски, слабого пота, но его дыхание казалось ей сладким. Его рот источал вкус похоти. Горящие черные глаза неотрывно смотрели на нее, в то время как его язык лениво выписывал контуры ее губ. Она увидела, как расширились его зрачки от охватившего его желания. Он нежно дотронулся до ее блузки, слегка поглаживая проступавшие полные груди. И все это время он не отводил от нее взгляда, словно гипнотизируя ее, и его глаза горели тем же огнем, что бушевал в них обоих.

– О, дорогой мой, – шептала она. – Я так хочу тебя.

– Еще рано, детка, потерпи. – Он был слишком опытным любовником, чтобы позволить себе торопиться.

А она, хотя и казалась на сцене такой искушенной, была нетерпелива, словно глупый подросток, сгорая от желания чувствовать его в себе. Он же мог позволить себе не спешить, зная, что чем дольше он заставит ее ждать, хотеть, жаждать его, тем лучше им обоим будет потом.

Он играл ею, упиваясь своей игрой, как маэстро наслаждается скрипкой Страдивари. Медленно, терпеливо он расстегнул ей блузку и сначала пальцами, а затем губами легко коснулся ее напрягшихся сосков.

Когда она осталась наконец совершенно нагой, он бережно уложил ее на софу и начал легко скользить языком вдоль всего тела, что привело ее в исступленный восторг. Она чувствовала, как проступает его твердый член сквозь рубчатую ткань брюк. Она попыталась освободить его, но Мэтт не позволил.

Хлое казалось, она умрет от наслаждения. Мэтт позволял ей касаться только его рта. Он долго ласкал языком ее клитор, до тех пор, пока ее тело не содрогнулось в бурном оргазме. Каждая клеточка ее, казалось, полыхала огнем. Она никогда не думала, что можно доставить такое наслаждение одними губами, языком, кончиками пальцев и что ласки эти могут продолжаться так бесконечно долго.

Когда она почувствовала, что сойдет с ума, если он не войдет в нее, когда его прикосновение к клитору вызвало у нее новый оргазм, когда она, умоляя его, закричала: «Пожалуйста, Мэтт, дорогой, возьми меня сейчас, я хочу тебя сейчас! Я хочу тебя! Пожалуйста!» – только тогда он снял с себя одежду и их тела соединились в страстном порыве.

Эта ночь была несравнима ни с чем, что приходилось испытывать Хлое. Она знала лишь любовь случайных музыкантов и певцов, которые стремились поскорее снять ее трусики, тут же овладеть ею и, замерев в мимолетном оргазме, рухнуть в изнеможении. В лучшем случае это иногда возбуждало. Но никогда она не испытывала такого блаженства, как то, что подарил ей Мэтт.

Когда, несколько часов спустя, Хлоя лежала слабая и безвольная, пресыщенная ласками, но вновь желая Мэтта еще и еще, он перенес ее в крошечную спальню и там, в темноте, крепко держа ее в своих объятиях, долго говорил с ней так же нежно и с любовью, как до этого всю ночь ласкал ее. Прильнув к нему, она страстно шептала, повторяя снова и снова, как безумно любит его, как хочет его, как он ей нужен.

К сожалению, ему она стала не нужна уже через шесть месяцев, когда объявила о своей беременности.

За два месяца знакомства Мэтт настолько околдовал ее, что от страсти Хлоя просто теряла голову. В памяти все время жили его темные глаза, их тела, слившиеся вместе, руки, ласкающие ее плоть, губы, возносящие ее к вершинам блаженства.

Она знала его пороки. Пороки! Но ведь были у него и достоинства, помимо того что он был бесподобным любовником. Да, он лгал. Она знала, что он лжет всем – разумеется жене, но и Хлое тоже. Это было у него в крови. Ложь соскальзывала с его языка гораздо чаще, чем правда. Да, он, безусловно, слишком много времени проводил на Флит-стрит. Но она прощала ему все тут же, стоило ему оказаться в ее постели. Ей хотелось видеть его как можно чаще, но, увы, встречи были так редки: их было всего пять, и среди них – тот незабываемый уик-энд. Пять божественных, удивительных ночей, которые дарили ей ощущение неповторимого счастья, но обрекали на страдания от разлуки с ним на следующий день.

Но больше она не увидит его. Он ясно дал ей это понять в своей обычной грубоватой манере. Он не любил ее. По крайней мере, он честно сказал об этом. Его влекло к ней, он обожал ее в постели, но слишком хорошо знал себя: ему сорок, и он не собирается бросать свою семью; а если Хлоя оставит его, что ж – вокруг полно других молоденьких дурочек, можно подцепить любую. Да, у него был большой выбор, и ребенок Хлои его совсем не устраивал.

В своей наивности Хлоя никак не могла представить, как Мэтт мог с такой страстью предаваться любви с ней в постели и при этом не любить ее. Это было жестоко.

Хлоя не могла решиться на аборт, считала это преступлением, ведь это дитя их любви. Природный женский инстинкт заставил ее сохранить ребенка. И, несмотря на разрыв с Мэттом, она все-таки выносила беременность, и в 1964 году, в клинике Плимута, под вымышленным именем, дала жизнь Аннабель – дочери, которую назвала именем своей бабушки.

Одно испытание Хлоя преодолела; но впереди было гораздо более трудное. Она знала, что никогда не сможет быть со своей дочерью. Она должна зарабатывать на жизнь, а это означало, что впереди только сцена и вечная жизнь на колесах. В этой жизни Аннабель не было места.

И тогда Ричард, брат Хлои, и его жена Сьюзан согласились воспитать Аннабель вместе со своими двумя детьми. Любопытным соседям пришлось объяснить, что Аннабель – дочь кузины Сьюзан, которая трагически погибла в автокатастрофе в Австралии. Соседи не стали докучать расспросами, и вскоре Хлоя вернулась на сцену. Она работала как одержимая, не щадя сил и здоровья, словно в отместку самой себе за то, что совершила; она пела в любое время, на любой сцене, куда бы ни приглашали, исколесив вдоль и поперек Англию, Ирландию, Шотландию, Уэльс. И за семь лет достигла в своей профессии небывалых высот.

Хлоя привнесла особую чувственность в самые заурядные мелодии, стала певицей, которая давала своим слушателям нечто большее, чем те деньги, которые они выложили за концерт. И ее неоспоримый талант, в сочетании с необыкновенной сексуальностью, приводили в восторг и зрителей, и критиков. Она стала певицей номер один Великобритании, и вот уже появились первые предложения из Америки. В тот самый вечер, когда впервые увидела Джоша, она как раз обдумывала приглашение выступить в Лас-Вегасе.

4

Смотреть спектакль совсем не хотелось. Только что вернувшись с гастролей, объездив сорок городов в провинции, Хлоя чувствовала себя вконец изможденной, да и выглядела не лучшим образом. Она начала понимать, что двадцать девять это уже не девятнадцать. Теперь ей был необходим ежедневный, хороший, восьмичасовой сон, иначе – прощай, внешность. Поспешно щелкнув компакт-пудрой в мягкой темноте зрительного зала и оставшись довольной безупречным цветом лица, Хлоя перевела взгляд на сцену, где выступал в этот момент Джош. Она невольно улыбнулась. Боже, он был великолепен!

Джош пленил ее в тот же миг. В ней проснулся внезапный интерес к нему, нахлынуло невероятное возбуждение – чувства, давно забытые с тех пор, как она рассталась с Мэттом.

Джошуа Браун был общепризнанным королем шоу-бизнеса «Большого Лондона». В свои тридцать лет он был блестящим, талантливым артистом, кумиром, enfant terrible.[3] Его выступления всегда были свежи и оригинальны, и это, в сочетании с его исключительной внешней привлекательностью, повергло к его ногам весь Уэст-Энд, и Хлоя не была исключением.

Тысячи мужчин смотрели на нее с вожделением, когда она исполняла свои томные песни, и вот сейчас, находясь в зрительном зале, она испытывала те же чувства, любуясь артистом на сцене. Почему Джош Браун, почему именно он так взволновал ее? Уже – долгие годы она не знала такого физического влечения – да, это было именно оно. Она наслаждалась этим чувством, тонула в нем.

Ее огромные бирюзовые глаза сияли восхищением, любуясь атлетической ловкостью Джоша. Он изображал звезду немого кино двадцатых годов, что-то в духе Дугласа Фэрбенкса. Почти три часа он прыгал и танцевал на сцене и в зале, с отчаянной дерзостью выписывая такие виртуозные пируэты, что восторженная публика стоя рукоплескала ему.

Через три дня Хлоя вновь отправилась на его шоу. На этот раз вместо седьмого ряда она не колеблясь выбрала место в середине первого.

«Вот мужчина, который будет моим мужем», – думала Хлоя, не в силах оторвать глаз от его прекрасного сурового лица, сильного тела.

Когда упал занавес и он, отделившись от остальной труппы, вышел вперед, навстречу обращенным к нему овациям, и ладони ее уже были влажными от аплодисментов, она устремила на него призывный взгляд, умоляя обратить на нее внимание.

Он щедро рассыпал поклоны, упиваясь шквалом аплодисментов, в восторге от своей публики. Густые черные волосы падали на его загорелый лоб; шести футов роста, дьявольски красивый, он казался олицетворением мужской силы, шарма, юмора и сексуальности. В нем сочеталось все. Расстегнутая до пояса белая батистовая рубашка обнажала сильную мускулистую грудь, а сквозь тесные черные брюки явственно проступали контуры его мужского начала, довольно внушительных размеров. Манжеты сорочки были отогнуты, и Хлоя видела его сильные руки – руки, которые она хотела ощущать на своем теле. Она подумала о тех слухах, которые ходили о Джоше. Все были единодушны в том, что Джош был величайшим донжуаном в Лондоне. Да, но в этом бизнесе, если ты только не Джули Эндрюс, трудно не стать объектом сплетен. И именно сейчас Хлою не волновало, правда ли то, что она слышала о Джоше, или нет. Единственное, что она ощущала, – это невероятное, сверхъестественное физическое влечение к нему.

Их глаза наконец встретились. Его взгляд был оценивающим, в нем промелькнул явный интерес; легкий кивок головы – и вот она уже с несвойственным ей легкомыслием спешит за кулисы. Как четырнадцатилетняя пылкая поклонница Элвиса.

Перри, слуга Джоша и его друг-Пятница, предложил ей выпить, пока она сидела в терпеливом ожидании в обшарпанной прихожей гримерной, равнодушно рассматривая выцветшие портреты Эдмунда Кина и Генри Ирвинга, прикрывавшие облупившиеся желтые стены. Она слышала, как Джош напевал какую-то арию – неужели Верди? «Аида»? Трудно было представить, что этот певец-комик, композитор, кумир публики, непревзойденный мастер шоу-бизнеса мог подняться до оперных вершин. Она не успела разобраться в своих сомнениях – внезапно распахнулась зеленая, довольно неряшливого вида, плюшевая портьера, и в дверях появился Джош. Взглянув на него, Хлоя сразу поняла, что этот мужчина создан для нее. Навсегда, подсказал ей внутренний голос. Навсегда. Одно его присутствие рядом сокрушало ее.

– Мне нравятся все ваши диски, – не теряя времени, польстил он ей. – Особенно «Я потеряла голову из-за тебя». Мы все время его слушаем, правда, Перри? – Его энергия била через край, и Хлоя ощущала это.

Перри восхищенно улыбался, показывая Хлое стопку долгоиграющих пластинок.

– Синатра, Элла и вы, мисс Кэррьер, – вот вкусы молодого хозяина.

– Спасибо, – пробормотала Хлоя, переполненная чувством, но стараясь казаться невозмутимой.

Почему, ну почему рядом с этим мужчиной она чувствовала себя просто женщиной, такой слабой, такой – да, признайся, дорогая, подсказывал внутренний голос, – сексуально озабоченной? Именно так. Одиночество в твоем возрасте – это уже, пожалуй, неприлично, тебе не кажется? Так бери его, девочка!

– Не осмелюсь предположить, что вы свободны сегодня для небольшого ужина со мной, – робко сказал Джош.

Ответ был ясен для них обоих.

За ужином в маленьком ресторанчике в Сохо они много шутили и смеялись. Он забавлял ее рассказами о злосчастных гастролях его шоу, о неудачах, которые преследовали этот спектакль, прежде чем Уэст-Энд признал его самым грандиозным в истории Англии со времен «Оливера». Вопроса о том, чем закончится этот вечер, не возникало. У него была маленькая квартирка в Фулхэме, у нее – в Челси. Они разыграли монетку, он выиграл.

Хлоя всегда думала, что ни один мужчина не способен превзойти Мэтта в постели. За эти семь лет у нее было несколько увлечений, но со временем она поняла, что все они не стоят ее усилий. Лучше провести время в постели с книгой или сыграть с друзьями в карты, чем мять простыни с каким-нибудь незнакомцем, пытаясь изобразить страсть, которой не было. Так что сексуальные проблемы особенно ее не волновали. Она даже начала подумывать, что стала фригидной после рождения Аннабель. К счастью, она ошибалась!

С Джошем она ощутила почти забытое волнение еще до того, как он коснулся ее. Его изогнутый сексуальный рот впился в ее губы в лифте, когда они поднимались в его квартиру. Он умел целовать нежно и страстно – как мог целовать только мужчина, который знает женщин и любит их по-настоящему; она ощущала это по его губам, по движению рук, которые сплелись в ее волосах. Она почувствовала, как нарастает его возбуждение, но в этот момент допотопный лифт содрогнулся, остановившись на их этаже. Медленно их губы разомкнулись.

Обстановка в спальне была ничем не примечательна – простая мебель из очень темного дерева и огромная кровать, на которой можно было уложить четверых, но внимание сразу привлекало большое зеркало на потолке, которое поддерживали хромированные зеркальные колонны по углам кровати, нелепо застланной голубым вышитым покрывалом.

– Подарок отеля «Эмпайр» в Лас-Вегасе, – рассмеялся он в ответ на ее вопросительный взгляд. – В прошлом году я у них был юбилейным посетителем. Они мне предложили в подарок часы «Роллекс» с бриллиантами, но я предпочел кровать, так вот они мне ее и доставили. Забавная вещица.

«Не сомневаюсь», – отметила про себя Хлоя.

Спустя пять часов, сидя в тесной, неприбранной кухне за бодрящим алкоголем, опустошенная и счастливая, она уже знала, насколько это забавно. Ног она не чувствовала, словно после трехчасовых занятий в спортзале. Да, Джош был, конечно, удивительным любовником, но Боже, до чего же с ним было интересно говорить. В те короткие паузы, когда они отдыхали от ласк, которыми она наслаждалась так же, как когда-то с Мэттом, они разговаривали, шутили, смеялись. Им было так легко вместе. Сначала они долго-долго словно изучали друг друга пальцами, языком, губами, и, когда, казалось, сил уже не было ждать, она стала умолять: «Возьми меня, Джош, пожалуйста, возьми меня». Он же целовал, дразнил ее, пока она не достигла вершины экстаза, думая, что умрет, если он не овладеет ею. Желание возрастало с каждой минутой, обжигая ее тело, которое, казалось, было соткано из миллиона нервных окончаний, готовых воспламениться от прикосновения тела Джоша.

Когда он наконец вошел в нее, ощущение было настолько острым, что они оба уже не могли дольше сдерживаться. В считанные секунды они одновременно достигли такого бурного оргазма, что Хлоя совершенно обессилела. И когда потом он крепко прижимал ее к своей теплой мускулистой груди, поглаживая черные волнистые волосы, влажные от их разгоряченных тел, она уже знала, что это был Он. Мужчина, которого – Хлоя всегда в это верила – она однажды встретит. Ее мужчина, навсегда.

В душе она знала, что их близость может быть началом чего-то большего. Так и произошло. Они идеально подходили друг другу. Прекрасная пара. У них было столько общего. Период ухаживания длился недолго, и уже через три месяца была пышно отпразднована свадьба. Они оба были настолько популярны, что церемония бракосочетания в Дорчестере вылилась в грандиозное шоу, на которое собрались все – от Питера Сэллерса до сэра Лью Грэйда. Медовый месяц они провели на Капри, где, если только не купались или загорали, проводили время в постели.

С самого начала Джош настоял на полной откровенности с Хлоей. Он рассказал о своих многочисленных любовных связях, признался, что никогда не мог хранить верность женщине больше нескольких месяцев, но пообещал, что будет чертовски стараться, если Хлоя даст ему шанс. Ему уже тридцать – возраст, когда в конце концов пора повзрослеть. Он даже рассказал Хлое о своем пристрастии к белому порошку, к которому он иногда прибегал, чтобы выдержать напряжение спектакля. Ее все это не беспокоило. Она любила его. Любовь победит все. Их союз будет вечным. Они были безгранично счастливы, несмотря на его не по годам развитую дочь, которая жила с ними. И даже когда со временем, как это почти всегда бывает в браке, физическая близость потеряла некоторую остроту, их продолжали связывать глубокая преданность друг другу и нежная дружба. Они все делали вместе – смеялись, любили, спорили, работали. Идеальная пара, говорили про них. Хлоя верила, что узы, их связывающие, разрушить невозможно, и она трудилась во имя их союза, во имя любви.

Они ненавидели разлуки. Им всегда нужна была взаимная поддержка, нужно было чувствовать друг друга рядом. Часто на приемах хозяйка дома, случалось, злилась, видя, как Джош и Хлоя, которые дни и ночи были неразлучны, сидели на диване, смеялись, шутили, держась за руки, поглощенные только собой, не замечая никого вокруг. У них было полное взаимопонимание и доверие. Единственной причиной их разногласий оставалось его пристрастие к кокаину. Иногда случалось, что он месяцами не притрагивался к порошку, но когда работа становилась чересчур напряженной, он вновь тянулся к нему.

– Я занимаюсь этим с восемнадцати лет, клянусь Богом, – сердился он на протесты Хлои. – И никакого вреда мне это до сих пор не принесло.

– Но это самоубийство, Джош. – Хлоя всегда злилась, стоило ей застать его за наркотиком.

Она хорошо знала пагубные последствия этой привычки, видела, как быстро угасали ее друзья-музыканты. Она ненавидела наркотики. Ненавидела за то, что они калечили жизни.

Джош не давал обещаний бросить кокаин – только сократить. Хлое приходилось довольствоваться хотя бы этим, она понимала, что спорить бесполезно. В конце концов, главное было в другом – он же бросил всех своих женщин. А идеальных людей нет – взять хотя бы ее. И у них удачный брак. Удивительный. Восемь лет супружеского счастья. Все-таки она счастливая женщина.

И вот однажды ей открылась отвратительная правда его неверности.

Хлоя предупредила, что будет обедать с подругой в поло-клубе, а затем отправится с ней по магазинам на Родео-драйв. К этому времени они с Джошем уже приобрели красивый просторный дом на побережье в Малибу и маленький домик в Лондоне. Таким образом им сравнительно легко удавалось сочетать жизнь на обоих континентах, выбирая лучшее из того, что мог предложить каждый из них.

После обеда, выйдя во двор отеля «Беверли Хиллз» в поисках своего «мерседеса», Хлоя вдруг решила, что жара настолько невыносима, что поездку на Родео-драйв она просто не выдержит. К тому же она волновалась из-за задержки цикла – уже пять дней, и, может быть, им с Джошем наконец повезет и у них будет ребенок, о котором они так мечтали. И Хлоя решила ехать домой.

Она тихо вошла в залитый солнцем дом. Из репетиционной комнаты Джоша не доносилось ни звука – обычно даже сквозь звуконепроницаемые двери она могла слышать приглушенные звуки его мощной стереосистемы, на которой он бесконечно прослушивал свой новый сольный диск в надежде на его успех. Салли была в школе, экономка – на рынке.

Она скинула туфли и неслышно прошла по мягкому голубому ковру к их прохладной спальне. От того, что она там увидела, ей стало дурно.

Джош в свое время настоял на том, чтобы перевезти зеркальную кровать из Лас-Вегаса обратно в Лондон. И вот сейчас на этой кровати, под зеркалом, лежала очень молоденькая блондинка. Ее ноги были широко раздвинуты, длинные светлые волосы рассыпались по голубым шелковым простыням Хлои. Глаза были открыты и устремлены в изумлении вверх, на зеркало.

Над ней, стоя на коленях, склонился Джош, его темная кудрявая голова была между ее ног. Он делал то, от чего у Хлои, наблюдавшей эту сцену, возбужденно забилось сердце. Его сильные, мускулистые руки нежно гладили груди девушки, большими пальцами он массировал ее соски. По его телодвижениям, глубоким низким стонам Хлоя могла догадаться, какое наслаждение он испытывает.

Девушка была очень молода – лет пятнадцать или шестнадцать – и неопытна; Хлоя заметила, что ее руки, хотя и охватывали толстый пенис Джоша, не возбуждали его так, как он любил. Не в силах двинуться с места, Хлоя молча наблюдала отвратительную сцену, где двое были так поглощены собой, что даже не замечали ее. С ужасом Хлоя вдруг осознала, что девушка кончает – содрогаясь, она стонала от восторга, в то время как Джош все сильнее протискивал голову меж ее бедер.

Хлоя не смогла сдержать возгласа, который вырвался из глубины ее души. Девушка вскрикнула, и Джош обернулся – шок и ужас застыли на его лице. Хлоя стояла как вкопанная. Словно во сне, наблюдала она, как с визгом пронеслась в ванную девушка, как поднял свой плюшевый халат Джош и не сразу, пожалуй, чересчур непринужденно, надел его. Девушка, уже в голубых джинсах и майке, всхлипывая, выскочила из спальни.

И тогда Хлоя побежала в ванную и зарыдала.

Потом, вечером, Джош умолял ее о прощении.

– Я встану на колени, Хлоя, – всхлипывал он.

– Ты уже стоял на коленях сегодня днем, ублюдок. – Хлоя даже охрипла от крика, ее опухшие глаза были полны слез. – В моей постели, свинья. Гнусный извращенец. В нашей постели. Почему? Зачем тебе это понадобилось? Что я сделала не так? – Она была не в силах сдерживать слезы.

Не могла вынести предательства, измены.

– Ничего, Хлоя, ничего. Господи, я даже не знаю почему. Я был с ребятами в баре, там, на побережье… выпили немного, ну, ты знаешь, как это бывает, Хло…

– Да, я знаю! Знаю! – хрипло выкрикивала она, открывая ящики и шкафы, без разбору вышвыривая оттуда вещи в чемодан. – Ребята, ребята… ты до сих пор остаешься одним из них, таким же юнцом, не так ли? Сукин сын. – Она пыталась захлопнуть чемодан. – Не потому ли тебя тянет на молоденьких девочек?

Она должна была уехать – уехать от него. Невыносимо было находиться с ним рядом.

Услышав шум, Салли, только что вернувшаяся из школы, зашла в спальню понаблюдать за происходящим. Пожалуй, это было занятнее, чем телевизионная комедия.

– Убирайся вон! – закричал на нее отец – редкий случай, когда он повышал голос на дочь.

Хлоя знала причину, и это вызвало у нее еще большее отвращение. В той девушке она узнала школьную подругу Салли. Именно Салли все и подстроила. Она знала слабость отца к забавам с малолетками, которых в сугубо мужском окружении называли на английском рифмованном жаргоне «хрюкающими и хлюпающими», бесстыдно намекая на особенности женской анатомии. Та девушка, должно быть, была без ума от Джоша, и Салли не составило труда все устроить. Она слишком хорошо знала отца, его слабости. В конце концов, он всего лишь мужчина. А мужчины слабы – для Салли это уже не было секретом.

Джош все пытался удержать Хлою, но, что бы он ни говорил, это еще больше злило ее.

– Убирайся к черту, Джош! К черту! К черту! – кричала она, захлопывая чемодан. – Ты мне отвратителен! И я больше не могу быть с тобой – никогда. Сходи к психиатру – тебе надо лечиться!

– Выслушай меня, детка, пожалуйста… Я не смог удержаться. Господи, Хлоя, ну я же мужчина, а мужчине иногда нужно…

– Нужно что? – резко обернулась она, ее бирюзовые глаза сверкали яростью и негодованием. – Трахнуть малолетку? Заняться групповым сексом? Меня от тебя тошнит, Джош, просто тошнит. – Она направилась к двери, но он схватил ее за руку и крепко держал.

Его глаза смотрели мягко и грустно, в них стояли слезы. Он никогда не плакал – дитя военных лет. Как бы ни было больно, они не умели плакать.

– Я знаю, что я дерьмо, но я люблю тебя. Помни об этом, Хлоя. Я всегда любил тебя. Я хочу тебя – ты моя женщина и всегда будешь моей. Помни об этом, когда будешь ложиться в пустую постель.

Она попыталась перебить его, но он остановил ее:

– Я знаю тебя, Хлоя. Ты не искательница приключений и не будешь бегать от мужчины к мужчине, и ты никогда не найдешь никого, кто любил бы тебя, как я. Да, допустим, я совершил ошибку. Страшную ошибку. Но кто из мужчин не ошибается. Ты стала невольной свидетельницей, это ужасно, я знаю, Хлоя… но, пожалуйста, не оставляй меня, Хлоя, не оставляй меня, дорогая.

Хлоя невольно всхлипывала; он попытался обнять ее, поцеловать ее мокрые от слез щеки, но она не могла позволить ему этого, не могла.

Она отстранилась от него. Перед глазами были его руки, ласкающие девушку… его язык, губы – сколько же их было до этого, таких девчонок? От этой мысли ей опять стало дурно. Невыносимо было его присутствие. Невыносимо будет вновь чувствовать его руки на своем теле, его губы, прильнувшие к ее губам. Его рот касался той девушки…

Оттолкнув Джоша, Хлоя схватила свой тяжелый чемодан и бросилась к выходу; сев в серебристый «мерседес», ослепленная слезами и дождем, сыпавшим с неба над Малибу, она умчалась в мокрую калифорнийскую ночь.

Хлоя сразу же согласилась на полгода гастролей по английской провинции в надежде забыть Джоша. Но было совсем не так легко забыть человека, которого ты когда-то столь страстно любила, хотя боль обиды и начала затухать. Джош беспрерывно звонил ей. Он умолял. Он просил о прощении. Он орал, он льстил, осыпал подарками и розами, забрасывал телеграммами с клятвами в вечной любви и преданности. И наконец она дрогнула и простила. Она всегда прощала его. Смог бы он так же прощать ее?

Это был первый случай, когда она столкнулась с изменой Джоша.

Когда же в прошлом году Хлоя еще раз убедилась в его неверности, она была в таком смятении и отчаянии, что начала искать утешение в алкоголе. Водка помогала. Очнувшись от недельного запоя, она решила отправиться в загородную клинику в Шотландию привести себя в порядок.

И вот теперь, после ее столь долгого отсутствия, видя, как он далек от нее, Хлоя вынуждена была признать, что их брак окончен. Наблюдая, как лопаются пузырьки воды в ванне, растекаясь ровной гладью, она подумала, как все это печально. Их связывало так много хорошего. Море любви, счастья, безудержного веселья.

Все это ушло. Теперь она должна сосредоточиться на чем-то другом. Надо подумать о карьере – настроившись на лучшее, как учил Джаспер. Миранда – Миранда Гамильтон. Ей во что бы то ни стало надо добиться этой роли. Сейчас она нужна ей как никогда.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

5

Сисси Шарп откинулась на диван, утонув в море розовых атласных подушек, и резко оттолкнула голову светловолосого «юного Адониса», который устроился меж ее ног.

– Кто? – взвизгнула Сисси в телефонную трубку так, что подпрыгнули ее крошечные грудки. – Какой еще Луис? Он не имеет права играть роль моего мужа, черт возьми. Ты обещал мне, что это будет Пачино, или Николсон, или тот английский актер – как же его имя, черт бы его побрал? Финни, что ли, неважно – а теперь ты мне говоришь, что я должна играть с каким-то грязным мексиканским ублюдком?

Оглушенный ее яростным криком, «юный Адонис», которого звали Ник, мрачно поднялся и прокрался в угол, сердито плюхнувшись в розовое антикварное кресло, накрытое целлофановым чехлом, и оттуда смотрел на Сисси с нескрываемой злостью.

Уже битый час его голова торчала в ногах у этой шлюхи, и по крайней мере два раза она уже была близка к оргазму, но тут звонил телефон, и она снимала трубку. Снимала трубку! И это в то время, когда его язык исполнял подлинный концерт, играя на ее клиторе. Сейчас она беседовала с этим своим чертовым агентом о каком-то актере, которому предстоит играть с ней в паре. Почему она не выбрала его, Ника?

Ник спал с Сисси не потому, что любил ее, его даже и не влекло к ней. Тощая фигура Сисси, ее плоская грудь и пристрастие к таблеткам не вдохновляли его на виртуозный секс. Ник, телевизионный кумир подростков, стремился прорваться в кинематограф раньше, чем достигнет тридцатилетнего рубежа. И связь с Сисси Шарп, этой доброй старушкой, была для Ника ступенькой в мир художественного кино. Во всяком случае, он на это надеялся.

Идея принадлежала Сэму. Сэм Шарп был женат на Сисси уже семнадцать лет, и за это время им удалось убедить американскую публику в том, что их брак – один из самых счастливых в Голливуде. В голливудских кругах хорошо знали слабость Сэма к особам мужского пола, так же как и сексуальные аппетиты Сисси, которые распространялись на мужчин, моложе ее лет на двадцать; но не в традициях Голливуда было бросать тень на репутацию наиболее выдающихся его жителей, и поэтому ни одна публикация в прессе не коснулась этих пикантных подробностей супружеской жизни Шарпов. Так что ничто не мешало им жить весело и беззаботно, лелея в глазах публики образ идеальной пары и продолжая, каждому по-своему, охотиться за молодыми самцами, которые наводняли Голливуд.

Сэм и Ник работали на одной студии, где Сэм вот уже тридцать лет возглавлял список звезд. Он регулярно зарабатывал по семьсот пятьдесят тысяч долларов за картину.

У Ника это был второй сезон на телевидении, и весьма успешный. Он блеснул в короткометражной комедии в роли секретного агента, и подростки с ума сходили от его светлой шевелюры, красивого лица и тела. Он красовался на обложках всех тележурналов и возглавлял скандальный список, а его личная жизнь – череда красоток из начинающих киноактрис и фотомоделей – расписывалась во всех подробностях. Но прежде всего Ника волновала карьера. Путь от телевизионного супермена к звезде художественного кино предстоял очень трудный, особенно если учесть, что Ник не располагал поддержкой именно в тех кругах, где могли оценить его актерское мастерство.

Ник знал, что за Сисси всегда было решающее слово в выборе актера на главную мужскую роль, и с особой тщательностью она следила за распределением женских ролей, опасаясь, как бы кто-то из актрис не затмил ее. Через две недели начинались съемки ее нового фильма. Ходили слухи, что все более или менее известные актеры отказывались от участия в нем; ни один уважающий себя актер не соглашался сниматься в паре с вышедшей в тираж Сисси. И это как раз могло стать звездным часом Ника.

Однажды за обедом Сэм все-таки уболтал Ника. Ник не стал сопротивляться, когда Сэм пригласил его в свой роскошный фургон, и не отказался выпить с ним бутылку «Дом Периньона». Он не стал сопротивляться, когда Сэм расстегнул ему джинсы и стал старательно обсасывать его член. Он не позволил Сэму целовать его в губы. И сам не коснулся его. Он просто закрыл глаза и представил на месте Сэма красивую девушку. Мужчины были не его амплуа. Но Ник был честолюбив, и ему нужно было добиться приглашения на один из ужинов в поместье Шарпов в Бель-Эйр. Он уже однажды побывал там – три месяца назад.

И встретил наконец Сисси. Она выглядела довольно недурно для своих сорока четырех: глубоко декольтированная, увешанная драгоценностями; густой грим на лице скрывал выражение вечного недовольства и зависти, заметное лишь с близкого расстояния. Очень близкого. К чему и стремился Ник.

Во время ужина Ник сидел слева от Сисси. За столом было обычное сборище разряженных динозавров, которые составляли окружение Шарпов согласно их положению в обществе. «Средний возраст – пятьдесят пять», – подумал Ник. Ни одной привлекательной женщины. Если только не считать леди Сары Крэнли, которой было все пятьдесят, утонувшей в кружевах, рюшах, оборках, жемчужных ожерельях и кольцах, так что на поверхности оставались лишь двойной подбородок и смеющиеся глаза.

Хорошо известная в Англии как любительница молодых мужчин, леди Сара великолепно проводила время в Лос-Анджелесе. Ежедневные поездки на побережье Санта-Моника приносили ей богатый улов молодых отборных самцов, каких в Англии трудно сыскать. Ее последняя добыча – юноша, которому едва исполнилось девятнадцать, сидел рядом с ней в страшном замешательстве, не зная, какую из трех золотых вилок ему следует выбрать, чтобы справиться с артишоком.

Леди Сара показалась Нику очень забавной, но уж слишком непритязательной в своих вкусах. Настоящий раблезианский персонаж, она со смаком поглощала одно блюдо за другим, одновременно пощипывая своего пляжного мальчика и заигрывая толстой коленкой с Ником. В отличие от нее Сисси, всегда следившая за своим весом, возрастом и внешностью, едва притрагивалась к еде, ее птичьи крошечные ручки часто тянулись лишь к венецианскому бокалу с шампанским, которое незаметно подливал дворецкий.

Ник обратил все свои чары и шарм на Сисси, хорошо сознавая, что в свои двадцать девять он уже, скорее всего, староват для ее вкуса. Он заметил, как хищно она смотрела на мальчика леди Сары, который, вероятно, вызывал у нее больший аппетит.

Эбби Арафат, один из самых плодовитых продюсеров Голливуда, рассказывал о своем последнем замысле – мини-сериях, которые выльются в телесериал.

– Рядом с ним «Унесенные ветром» будет выглядеть второсортной вещицей, – хвастался он. – Бюджет фильма будет около двадцати миллионов, съемки в Лондоне, Париже, на Карибском побережье, в Нью-порте, и с таким режиссером, как Дин, и «звездным» составом, который мы подберем на роли Миранды, Сайроп, Армандо и Стива, наш фильм побьет все кассовые рекорды. Это я вам обещаю.

– И как называется эта вещь? – спросила леди Сара, подчищая большим куском французской булки остатки артишокового масла на тарелке и знаком приказывая дворецкому налить еще шампанского.

– О, это самая взрывная вещица со времен «Тайпана», – продолжал надувать щеки возбуждённый Эбби. – Вы, наверное, слышали о «Саге» – уже полгода она в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Права на нее обошлись нам в два миллиона, но она стоит того! Все рвутся на роль Миранды – Дануэй, Стрип, Стрейзанд. Но что за роль! Величайшая со времен Скарлетт О\'Хара. Миранда Бомон-Дюваль-Гамильтон. Боже, какой лакомый кусочек – «Эмми» ей обеспечена.

Сидящие за столом отвлеклись от артишоков, и Эбби наслаждался всеобщим вниманием.

– На роль Стива мы хотим пригласить звезду первой величины, – Эбби многозначительно посмотрел на Сэма.

Сисси навострила ушки. Как гончая чует лису, так она мгновенно чуяла возможность заполучить для себя роль.

– Я и не знала, что вы купили права на эту книгу, Эбби, дорогой, – сладко пропела она, обращаясь к нему через стол и досадуя, что посадила рядом с собой не его, а этого телекумира, у которого на уме явно было только одно – ее тело.

Сисси была убеждена, что все мужчины, которых она встречала, охотились за ее телом. Ее всегда окружала свита льстецов и подхалимов, которые восторженно уверяли ее в том, что она великолепна и сексуальна, тут же с ликованием разнося ее в пух и прах за ее спиной.

– Я просто влюбилась в эту книгу, не могла оторваться от нее, правда, Сэм? – Она улыбнулась мужу, который тут же согласно закивал.

Шарпы понимали друг друга с полуслова. Их обоих волновала карьера, и в этом они были опорой друг другу, а сексуальные загулы каждого не имели никакого значения.

Сэму хватило и доли секунды, чтобы по глазам Сисси понять, что она хочет эту роль.

– Так кто же будет играть Миранду? – непринужденно спросил Сэм.

– Кто? Кто? Ага, вот в чем отныне вопрос! – Эбби самодовольно откинулся на стуле и закурил сигару, несмотря на то, что с закусками еще не было покончено, а Сисси, он знал, не выносит сигарного дыма.

Он доверительно склонился через стол к леди Саре, которую, однако, гораздо больше интересовало бедро Ника, чем эти утомительные голливудские сплетни. Все это слишком банально. И так непохоже на милые лондонские беседы. В Англии никому бы и в голову не пришло обсуждать за званым обедом свои деловые проблемы. Но американцы такие грубые, особенно калифорнийцы. Она взглянула на своего юношу, который был совершенно сбит с толку перспективой расчленения маленького, но искусно приготовленного голубя, которого только что поставили перед ним. Она не могла дождаться момента, когда кончится этот обед и она заберет мальчика в свое бунгало в отеле «Беверли Хиллз». А пока ничего не оставалось, кроме как симулировать интерес к разговору и наслаждаться кухней, которая была недурна – совсем недурна. Она подцепила большой кусок голубя, не обращая внимания на сок, пролившийся из него на уже слегка заляпанное маслом платье от Эммануэль, и обратилась к Эбби, вся внимание.

– Кто, скажите же, будет играть главную женскую роль? – прошепелявила она с набитым ртом.

Сознавая, что его слова вызвали несомненный интерес, Эбби тем не менее не торопился с ответом, продолжая смаковать свою сигару и рассчитывая извлечь из ситуации максимум выгоды.

– Сегодня утром звонил агент Стрейзанд. Но здесь ничего хорошего не выйдет – как бы мы ни старались, Барбара все-таки не красавица, да и слишком бесхитростна. А если говорить о Миранде, то она прежде всего должна быть роскошной. – Для большей убедительности Эбби даже пронзил ножом своего голубя. – Эта роль слишком важна. Мы не можем отдать ее Стрейзанд, хотя она и великая звезда. Миранда красавица – красавица, которая способна свести с ума, и ее будет играть только красивая актриса. Может быть, Брук Шилдс.

– Забудь о ней, Эбби. У нее же мать сумасшедшая, – вмешался Артур Ван-Дайк, исполнительный вице-президент корпорации «Макополис Пикчерс», одной из немногих оставшихся в Голливуде солидных киностудий.

Основанная в 1911 году хитрым греком-иммигрантом, эта компания процветала и в тридцатые, и в сороковые, и в пятидесятые годы, благодаря деловой проницательности ее председателя, сурового Стэнфорда Фельдхаймера, который в конце пятидесятых весьма успешно сориентировал студию на производство телевизионных фильмов.

– Кроме того, – продолжал Ван-Дайк, – она слишком молода. Брук никогда не сможет выглядеть на сорок-сорок пять. – Сэм и Сисси обменялись мимолетными взглядами.

Хотя Сисси и не была склонна признавать свой возраст, тем не менее для стоящей роли она сыграла бы и все шестьдесят.

– Но что мы действительно хотим сделать, чтобы добиться как можно большей шумихи и споров вокруг четырехчасового мини-сериала, так это провести опрос среди зрителей: кто, по их мнению, может сыграть Миранду, – сказал Эбби с уверенностью, свойственной тем, кто привык, что их ошибки оплачиваются из чужого кармана. – Зритель проглотит это. Здорово придумано, а? – Он посмотрел на леди Сару, ожидая ее реакции.

Как и многие калифорнийцы, он испытывал особое уважение к английской аристократии. Разве все они не родственники королевы?

– Но, предположим, публика выберет Барбару Стрейзанд, или эту Брук, или кого-то еще неподходящего, что тогда? – Леди Сара, которой все это смертельно наскучило, тем не менее оставалась верна традициям застольной беседы.

В одной руке она держала лапку голубя, другая покоилась между ног пляжного мальчика.

– Выход один – новички. Мы пригласим на пробы только их. Десятки новых имен, – петушился Эбби, торжествующе вонзаясь в голубя. – Но, – подмигнул он, – пригласим на пробы и звезд. Какая реклама! Можете себе представить? Биссе, Стрип, Ламаз! Боже, это будет подобно динамиту.

Кровь застыла в жилах Сисси. Ламаз! И они собираются пробовать эту мексиканскую потаскуху? Они что, с ума спятили?

Вот уже пятнадцать лет Розалинд и Сисси были кровно враждующими фаворитками Голливуда. Сама мысль о том, что Розалинд Ламаз рассматривают в числе претенденток на этот лакомый кусочек, настолько взбесила Сисси, что она даже поперхнулась шампанским. Пытаясь обуздать свой гнев, она начала посылать ответные знаки внимания Нику, чьи пальцы блуждали по ее бедру, обтянутому платьем от Боба Макки, но мысли ее были очень далеко.

Сисси хотела эту роль. Она вдруг поняла, что это сможет оживить ее угасающую карьеру. Шикарные туалеты «от кутюр», драгоценности, роскошный особняк в Бель-Эйр и дифирамбы подхалимов не могли скрыть того, что она уже немолода, не так популярна и ей уже не предлагают роли в первоклассных фильмах, в которых теперь блещут, в основном, девятнадцатилетние, следуя по стопам «звездного» триумвирата – Фонды, Стрейзанд, Ланж. Она осушила еще один бокал шампанского и одарила Ника улыбкой, которая когда-то была лучезарной, а теперь выглядела скорее оскалом.

Блестящие мини-серии, популярный телесериал! Звучит неправдоподобно заманчиво. Сисси нужна была роль, и она была готова на все, чтобы ее добиться. Видит Бог, фильмы такого уровня выходили теперь все реже и реже. Кассу делали боевики – серии с Джеймсом Бондом, «Супермен», «Инопланетянин». В цене были и фильмы ужасов, дешевые комедии, рассчитанные на юнцов и подростков; новички, занятые в главных ролях этих фильмов, так же напоминали настоящих звезд экрана, как Лэсси. Зловещее предзнаменование. Время очаровательных любовных историй, на которых Сисси сделала карьеру в шестидесятых и семидесятых, безвозвратно ушло; что ж, значит, надо идти в ногу со временем.

То же происходило и с Сэмом. Эпические приключенческие фильмы, в которых он блистал в пятидесятых, шестидесятых и семидесятых, уже отжили свой век и пользовались популярностью лишь на телеэкране, появляясь в ретроспективных показах. Последние три фильма Сэма потерпели полное фиаско. Молодая зрительская аудитория сегодня уже не воспринимала главного героя почти полувекового возраста. Ньюман, Редфорд и Николсон – другое дело, они были специфичны. Совсем не похожие на героев Сэма, истинные суперзвезды. Сэм же был последователем старой актерской школы – школы Кэри Гранта, Роберта Монтгомери, Уильяма Пауэлла. Их стиль – живой ум, утонченность, недосказанность, блеск, романтизм, авантюра – сегодняшними детьми уже не воспринимался. А именно дети оставались единственной опорой кинематографа, заполняя пустующие кинозалы. Те, кто постарше, то есть все, кому за двадцать восемь, предпочитали оставаться у домашнего телеэкрана. Вечерний выход из дома обходился слишком дорого. Если в семье дети, надо заплатить няне, а уж если выбрался из дома, то, перекусив на улице хотя бы гамбургерами, запарковав машину и купив билеты в кино, рассчитывай на полсотни долларов за двоих. Так что семейная публика предпочитала оставаться дома, где можно было спокойно, не снимая тапочек, следить за хитросплетениями новейших телесериалов, таких, как «Старски и Хатч», «Ангелы Чарли» или «Даллас», и наслаждаться игрой любимых актеров шестидесятых – семидесятых, вроде Сэма Шарпа, в фильмах тех лет, которые охотно предлагало телевидение.

Сэма всегда приятно удивлял высокий рейтинг его фильмов на телевидении. Как правило, они выходили в лучшее эфирное время, наравне с новейшими телешоу, и неизменно «рейтинг Нильсена» свидетельствовал о популярности Сэма среди телезрителей. Его «телеквота» была одной из самых высоких, хотя он никогда не снимался специально для телевидения.

Несмотря на то что телекомпании и продюсеры не признавали этот показатель, «телеквоты» (ТВК) были своеобразным конкурсом на популярность, который проводился среди зрителей в обстановке полнейшей секретности, так как гильдия актеров кино считала это «неконституционным». Тем не менее конкурсы продолжались, и те актеры, которые получали наивысшие ТВК, имели высшие ставки. И лучшие роли.

Втайне от всех Эбби предложил Сэму сняться в «Саге». Устоять перед таким предложением было трудно. Пятьдесят тысяч за серию, по меньшей мере тринадцать серий в течение года, а в случае успеха сериала телекомпания гарантировала еще двадцать три серии на следующий сезон. Это означало миллион чистой прибыли за год. Сэм серьезно задумался, но Сисси пока ничего не говорил.

Ему предстояло сыграть главу семейного клана фабрикантов и модельеров одежды из Ньюпорта. Предполагалось несколько съемочных недель в Ньюпорте – две-три в сезон, и Сэма очень вдохновляла эта перспектива: он обожал океан, и, кроме того, была возможность блеснуть на своей огромной, девяностопятифутовой яхте. Его персонаж, Стив Гамильтон, имел преданную жену, двух бывших жен, враждующих за наследство, и шестерых детей – по мальчику и девочке от каждого брака.

Сэму предстояло сниматься два-четыре дня в неделю, не больше десяти часов в день. Внимание к его персоне обещало быть исключительным. Ему будет предоставлено право одобрения актерского состава, директора фильма, сценария, в его распоряжении будут дублер, круглосуточно – слуга и повар в студии, оплачиваемые компанией, гардероб, выполненный его лондонским портным Дугом Хайвардом, которого дважды в год за счет компании будут приглашать для примерок. Естественно, всю одежду он сможет оставить себе. Кроме того, его ожидали «кадиллак» с затемненными стеклами и шофером, который будет доставлять Сэма в студию и обратно, а также личные гример и парикмахер, которые займутся его внешностью.

Да, компания сулила щедрости небывалые – не сравнить с тем, что имеют другие актеры на телевидении. Сэм был серьезно заинтересован. Очень серьезно. Жаль, что отец не дожил до этого дня и не видит, каким большим человеком он стал. Не Джон Уэйн, конечно, но все-таки…

Джон Уэйн. «Настоящий мужчина, – говорил о нем отец, когда по субботам они, бывало, выбирались в кино в Талсе, где Сэм родился и вырос. – Вот мужчина, сын. Присматривайся, как он ходит и говорит. В нем нет ни капли чужого дерьма, парень. Таким должен быть настоящий мужчина. Он босс, глава семьи, кормилец, он всегда на виду, запомни».

Маленький Сэм кивал, с благоговейным трепетом взирая на огромное черно-белое изображение ковбоя на экране. Джон Уэйн был и без того мощной фигурой, но экран еще больше усиливал впечатление. По правде сказать, Уэйн немногим отличался от Хэнка, отца Сэма. Хэнк был огромного роста, мужчина ковбойского типа, с лицом, словно высеченным из гранита; он жевал табак и сплевывал его на тротуар, напивался с ребятами в баре каждый субботний вечер. Завершая попойку непременной дракой, он шел домой, в свою крохотную двухкомнатную хибару, будил Лиззи, мать Сэма, которая буквально цепенела под его взглядом, и без преамбулы, лишних слов, поцелуя или объятий набрасывался на нее, наполняя дом такими стонами, мычанием, ругательствами и звуками побоев, что Сэм оказывался невольным свидетелем происходящего. Он слышал крики матери, умолявшей: «О нет, Хэнк, нет, не сегодня, у меня кровотечение». Слышал хриплый, пропитой голос отца, который приказывал ей: «Заткнись и задери рубашку, женщина. Мне не надо смотреть на это, мне надо только кое-что туда засунуть». Слышал сдавленные крики матери, а потом ругательства отца: «Посмотри на это, посмотри, что ты со мной сделала, женщина. Посмотри на эту кровь. Ты порочная женщина, и господь Бог накажет тебя за эту грязь, что у тебя между ног». До Сэма доносился звук пощечины и приглушенные рыдания матери, когда дом уже сотрясал храп отца. Сэм шел на кухню, где, тихонечко всхлипывая, сидела мать, прижимая кусочки льда к припухшим глазам.

– Не плачь, мама, пожалуйста, не плачь, – умолял мальчик, обнимая мать.

– Я не плачу, милый. – Она пыталась сдержать слезы, прижимала Сэма к себе, убаюкивая его на теплой груди.

Это были самые нежные минуты в жизни маленького Сэма.

Когда вторая беременность Лиззи подходила к концу – до родов оставалось две-три недели, однажды вечером Хэнк возвратился домой более пьяный, чем обычно.

Несмотря на запреты доктора, он попытался опять изнасиловать Лиззи, но ей удалось справиться с ним и сбежать через другую дверь, укрывшись в доме соседей. Сэм тихонько лежал в своем закутке, переживая за мать, но с облегчением думая о том, что сегодня ночью не услышит обычной потасовки, стонов и криков. Вдруг дверь с шумом отворилась, и на фоне тускло освещенного дверного проема Сэм различил силуэт отца.

– Просыпайся, сын, – прорычал он. – Вставай, я хочу тебе кое-что показать.

Перепуганный до смерти, Сэм притворился спящим.

– Просыпайся, я сказал, – взревел отец. – Просыпайся, зассанец.

Одним рывком своей громадной ручищи он стащил Сэма с постели. Сквозь полузакрытые глаза Сэм увидел, что держал отец в другой руке. Его десятилетний разум звал на помощь, но он продолжал притворяться спящим. Это было лучше, чем смотреть на огромную красную штуку, которую зажал в руке отец.

– Проснись, сын. – Тяжелым перегаром виски Хэнк дышал прямо в лицо Сэму. – Я хочу показать тебе, как выглядит настоящий мужчина. – Спишь, да? Ну хорошо, ты сейчас проснешься, соня. Я буду учить тебя жизни.

Тяжелый удар обрушился на мальчика. Сэм съежился, забившись в угол кровати. Он с трудом осознавал, что делает отец. Его массивная штука, подобная шлангу, красная и опухшая, была у него в руках, и он все тянул ее, сильнее и сильнее.

– Видишь, парень, это член. Посмотри на него. Это вот то, что у Джона Уэйна и у всех нас, настоящих мужчин, между ног. Ну-ка, давай посмотрим, что там у тебя, сын. – Другой рукой он стянул с Сэма пижаму. – Ой, взгляните только! – Хэнк покатился со смеху. – Это не член, парень, это скорее похоже на маленький наперсток. Вот у меня – член, запомни, парень, и, если мужчина не загонит его в какую-нибудь бабу, тогда он должен делать вот так. – Сэм с ужасом смотрел, как рука отца все быстрее и яростнее терла член, и боялся, что он вот-вот взорвется.

Только он так подумал, это и произошло, и отец, по-волчьи взвыв, с тяжелым грохотом рухнул у стены.

Несколько лет спустя мальчик по имени Бобби завел Сэма в ванную после школьных занятий и, гордо вытащив из брюк довольно большой для тринадцатилетнего пенис, предложил Сэму дотронуться до него, и тогда Бобби сделает то же самое Сэму. Впервые в своей короткой жизни Сэм испытал сексуальное удовольствие. Его это настолько взволновало, что в последующие два года они с Бобби встречались два раза в неделю.

Даже когда Сэм уже оформился во вполне взрослого двадцатилетнего мужчину, его пенис далеко уступал в размерах отцовскому. Сэм думал, что он не такой «настоящий мужчина», как Джон Уэйн и отец, потому что вдруг осознал, что любит «проделывать это» с мальчиками. Ну что ж, может, он и не смог стать настоящим мужчиной по отцовским меркам, но у него вскоре появился шанс стать настоящей звездой.

Сэм считался надежным актером, одним из тех, на кого всегда можно положиться. Его игра была не слишком впечатляющей, иногда даже немного скучноватой. В конце концов, и роли ему доставались соответствующие – Сэм играл самых почтенных и солидных, после господа Бога, граждан Америки: Джорджа Вашингтона и Абрахама Линкольна, генерала Эйзенхауэра и Франклина Рузвельта. Все – национальные герои, безукоризненные до мозга костей. Для многих зрителей Сэм даже стал своеобразным олицетворением Президента.

Кроме этих ролей были и другие, более легкомысленные, за исполнение которых Сэма представляли к премиям Академии киноискусства, хотя ни одну из них он так и не получил. Четыре фарфоровые тарелки – сертификаты его представлений на «Оскара» – украшали стены его библиотеки наряду с фотографиями, запечатлевшими их с Сисси вместе с Нэнси и Ронни, Джеральдом и Бетти, Розалинн и Джимми и, конечно, с Джеком и Жаклин. Они как бы напоминали о том, что было когда-то возможным и не получилось. Агент Сэма заверял, что роль Стива Гамильтона без труда потянет на «Эмми». Это, конечно, не «Оскар», но зато на этот раз дело не ограничится одним лишь представлением. Теперь уже у Сэма будет настоящая золотая статуэтка, о которой он грезил все эти годы, когда сидел в концерт-холле Санта-Моники и с замиранием сердца вслушивался в то, как громко звучит его имя в списках претендентов на «Оскара», и как было горько и обидно, когда его имя исчезало из списка призеров, уступая таким именам, как Джек Николсон, Аль Пачино, Бен Кингсли и Дастин Хоффман.

Ему было неприятно сознавать, что «Оскара» он так и не добился, особенно после того как его получила Сисси. Ее «Оскар» был демонстративно выставлен на инкрустированном золотом рубиновом столике в мраморном холле их дома. Сисси уверяла, что держит его там только потому, что золото статуэтки великолепно сочетается с золотой инкрустацией столика. Но Сэм знал истинную причину. Сисси выставила «Оскара» именно туда, где каждый посетитель непременно мог бы его увидеть. Вполне естественно, что пару раз статуэтку похищали, но Сисси тут же звонила в Академию, и оттуда присылали новую. Одну статуэтку все-таки нашли, но Сисси, вместо того чтобы отослать в Академию, сохранила ее у себя, поместив в более укромное место – на полку напротив биде в ванной. И вышло так, что Сисси стала обладательницей не одного, а сразу двух «Оскаров». Сука. Сэм нахмурился. Прожив со своей женой семнадцать лет, он не часто позволял себе так о ней думать, хотя для многих других она именно такой и была.

Сэм был терпим к Сисси, у них был превосходный брак, но временами она становилась просто невыносимой. Сегодня утром она настояла на его участии в показе мод, который она устраивала для европейских журналов. Взъерошив ему волосы – черт бы побрал, как же он ненавидит это, ведь теперь придется укладывать прическу самому, – она уговорила его на эту дурацкую демонстрацию, хотя он и знал, что нужен ей лишь как фон для ее новых туалетов. Когда Сэм дал понять, что у него в час дня назначен деловой звонок, она надула губки, как будто они и впрямь были любящими супругами, какими и представляла их публика.

Теперь, когда перед Сисси забрезжила возможность получить роль Миранды, Сэму придется исполнить свою супружескую обязанность и попытаться протолкнуть Сисси на пробы.

Сэм застонал от такой перспективы. Сисси, конечно, и сама примадонна, и ей хватит сил прикончить их всех, но все-таки она его жена. А он верный муж и постарается использовать все свое влияние. Иначе его жизнь может стать довольно поганой.

Сисси умела это делать.

Прием в доме Сэма и Сисси закончился рано, как обычно заканчиваются голливудские приемы, независимо от их уровня.

Хотя и бытовало мнение, что Голливуд – это город веселья, блеска и фантазии, где живут экстравагантные, роскошно одетые люди, любители изысканных и утонченных бесед, действительность выглядела иначе, и заключалась она в том, что в Голливуде восьмидесятых было скучно. Блистательных мальчиков и девочек тридцатых, сороковых и пятидесятых годов больше не было. Теперь это был город бизнеса, который вершился на киностудиях.

Репортеры и газетчики, обступившие дом Шарпов в ожидании выхода гостей, среди которых было немало знаменитостей, хорошо знали сегодняшний Голливуд, знали и о том, что звезд осталось не так уж много. И когда такая прима, как Эмералд Барримор, появлялась на приеме, фотокамеры взрывались и репортеры знали, что такой вечер сулит им хорошие деньги.

Кэлвин Фостер молчаливо стоял в сторонке в терпеливом ожидании; сердце учащенно билось, хотя внешне он казался невозмутимым. Сегодня вечером он увидит ее. Своего идола, свою королеву: Эмералд.

Кэлвин был худощавым молодым человеком с грязными светлыми волосами и абсолютно не запоминающимся лицом; увидев Кэлвина, люди тут же забывали его – даже репортеры, с которыми он носился часами, таская их камеры и делая вид, что он один из них. Лишь его глаза, холодные, светло-серые, безжизненные, обращали на себя внимание, но только при ближайшем рассмотрении. Кэлвин знал об этом и поэтому обычно носил зеркальные солнечные очки.

Он слизнул капельки пота, проступившие на верхней губе.

Фотограф из «Америкэн Информер» жаловался, что все женщины пришли на прием в мехах и шалях и не получится ни одного достойного снимка.

– Когда выйдет Эмералд, ты увидишь, в каком она роскошном платье, – охотно вступил в разговор Кэлвин, возбуждаясь от одной только мысли об Эмералд.

– Черт, ее здесь нет, она в Южной Америке или где-то еще, – ответил парень из «Информера».

– Ее здесь нет? – с трудом сдерживая волнение, выпалил Кэлвин.

Его информация обычно не подводила.

– Нет, – ответил фотограф. – Ее картина не уложилась в график.

Она должна вернуться только на следующей неделе.

Кэлвин чувствовал себя опустошенным. Он уже два месяца не видел Эмералд. Это верно, она еще недавно была в Южной Америке, снималась в дешевом боевике с каким-то неизвестным испанским актером. Разочарование было так велико, что Кэлвин не сдержался, размахнувшись в воздухе кулаком. Стоявший рядом газетчик удивленно смотрел, как Кэлвин бросился к машине, не обращая внимания на болтавшуюся на животе огромную сумку от кинокамеры.

Эмералд не будет! Проклятье, проклятье, проклятье…

Его лишили счастья полюбоваться ее красотой, ощутить ее колдовскую сексуальность. Она неповторима, его Эмералд. Эмералд, с изумрудными глазами, в платье цвета морской волны. Эмералд, в золотых кудрях и с трепетно дрожащей верхней губкой. Эмералд, пережившая пылкие любовные романы с Джеймсом Дином, Джоном Гарфилдом и Гари Купером, не считая многих других. Близкая подруга Монро, Гарланд и Клифта. Выжившая после валиума и водки, аспирина и анисовой настойки, не раз бросавшая вызов любви и смерти. Воскресшая после двух автокатастроф, одна из которых унесла ее мужа, а другая – возлюбленного, шести замужеств, двух абортов, девяти преждевременных родов. Эмералд, снявшаяся в пятидесяти семи посредственных фильмах, трижды представленная к наградам Академии киноискусства, имевшая более сотни любовников, среди которых были не только мужчины и не только белые, выстоявшая после многочисленных кампаний, пытавшихся опорочить ее имя, одна из которых пришлась на эпоху «маккартизма», когда она еще была подростком и совсем не интересовалась коммунистическими заговорами…

«Звезда среди звезд» – Боже, как он любил ее, хотел ее, как она была ему нужна! Сев за руль своего зеленого «шевроле» – зеленого в честь Эмералд,[4] Кэлвин почувствовал знакомый прилив тепла в паху. Лицо Эмералд смотрело на него с бесчисленных фотографий, развешанных повсюду в его комнате. Он должен спешить домой, к ней.

6

Луис Мендоза вышел из дома Розалинд, шумно хлопнув дверью. Персидские кошки терлись о его ноги, когда он шел через сад. Он со злостью отшвырнул их. Луис терпеть не мог животных и детей. В его жизни было лишь два интереса – красивые женщины, с которыми можно заняться сексом, и он сам. По мере того как его нарциссизм расцветал, Розалинд становилась все более похожей на мать Терезу. Она была достаточно умна, чтобы объективно признать себя просто предметом потребления и не более, в то время как Луис считал себя самым красивым, самым талантливым, самым macho[5] в мире.

– Бо Дерек в мужском обличье, – льстиво заверял его новый менеджер Ирвинг Клингер, когда месяц назад Луис выводил свои каракули, подписывая пачку контрактов, которые хитрый Ирвинг составил так, что сорок процентов доходов Луиса шли к нему в карман.

– Секс-символ восьмидесятых! – восклицал его новый агент по связям с прессой Джонни Свэнсон, энтузиаст и великолепный знаток своего дела, который брался рекламировать своего клиента по всему миру всего лишь за пять процентов.

– Самый великолепный мужчина в мире! – прошептала Розалинд Луису после их первого свидания пять недель назад.

Он не испытывал особых чувств к Розалинд – она тоже была мексиканкой и напоминала ему одну из его сестер. Луис обожал блондинок, но он не был глупцом: романтическая связь с Розалинд была полезна его имиджу. Когда ты средний сын в бедной мексиканской семье и, едва научившись ходить, начинаешь бороться за свой кусочек хлеба, соревнуясь с девятью братьями и сестрами, ты или взрослеешь, становясь ловким и хитрым, или не взрослеешь совсем.

Луис Мендоза зарабатывал на жизнь так же, как и все его двенадцатилетние сверстники в Тихуане. Он парковал автомобили, мыл стекла за пять песо или больше, если повезет, продавал спички, жвачку или корзины, которые иногда вместе с другими, такими же голодными мальчишками, удавалось стащить со склада.

К тому времени, когда умерла его мать, Луис сумел тайком скопить тысячу песо, что составляло примерно восемьдесят четыре доллара. Он хранил эти деньги в старом носке, запрятанном в углу шкафа. Шел 1968 год. В Соединенных Штатах разворачивались бурные события. Только что был убит сенатор Роберт Кеннеди – Луис слышал об этом по радио. Рок-группа «Ху», откуда-то из Англии, штурмом завоевывала Америку. Красивая мексиканка Розалинд Ламаз приветливо улыбалась с афиш и газет, расклеенных по всей Тихуане. Ей было двадцать два, на десять лет старше Луиса, но его взрослеющее мужское достоинство наливалось твердостью при мысли о ее сладких губах и аппетитных округлых бедрах. Это была девушка, созданная для любви, и овладеть ею мечтал каждый, – не то что эти холодные, светловолосые североамериканские красавицы, которые были недоступны Луису даже во сне.

Уже тогда ему хотелось иметь все. Он хотел уехать в Соединенные Штаты и стать великой рок-звездой, как «Битлз»; заниматься любовью с такими роскошными женщинами, как Розалинд, и с той, другой – классической блондинкой – Эмералд Барримор.

Однажды это произойдет: у него будут слава, успех и деньги, и Розалинд, и Эмералд, и все другие очаровательные создания, которых он подолгу разглядывал на страницах мужских журналов. В этом он не сомневался.

Луис был любимцем матери.

«Guapisimo, – бормотала она, разглаживая своими натруженными руками копну его черных кудрявых волос. – Nino mio[6]».

Она прижимала Луиса к своему тощему телу, постоянно отягощенному очередной беременностью, и нашептывала ему нежные слова, к зависти остальных детей.

Красота Луиса была живым воплощением любви, которую Кармелита когда-то испытывала к его отцу, – любви молодой, красивой мексиканской девушки, которая с каждым годом становилась все старше и уродливей и уже нужна была мужу лишь как предмет домашней утвари и вместилище его случайной похоти. Год за годом семья росла, и вот однажды эта хрупкая женщина, измотанная к тридцати семи годам рождением десятерых детей, бедностью и равнодушием мужа, мирно ушла из жизни, скончавшись во сне. Кармелита передала Луису свою силу. Она дала ему уверенность в себе, научила быть гордым. Она заставила его поверить в то, что он может быть королем, богом, звездой. Она нашептывала Луису свои мечты и надежды, воспитывая в нем силу и стойкость, которые нужны были, чтобы выжить.

Когда она умерла, за три дня до его тринадцатилетия, Луис плакал последний раз в своей жизни. Теперь он должен был следовать путем, который начертала его мать.

Холодной февральской ночью, с тысячью песо, надежно запрятанными в стоптанные туфли, в одной из трех своих маек, джинсах и драном свитере, Луис пытался пересечь границу между Тихуаной и Штатами. К несчастью, он выбрал неудачный момент, когда американская иммиграционная служба особенно свирепствовала в погоне за «мокрыми спинами». Он был схвачен патрулем, и его побег за границу закончился в тюрьме, в компании пьяных бродяг, воров и подлецов, которые довольно быстро лишили его не только драгоценной тысячи песо, но и невинности. Для взрослого латиноамериканского юноши быть униженным и обесчещенным сворой вонючих пьяниц и развратных гомосексуалистов под глумливые вопли остального сброда, населявшего камеру, означало кровное оскорбление, и этот кошмар являлся Луису ночами еще долгие годы. С той поры ему стала особенно ненавистна мужская компания. Отношение его отца к вечно страдающей матери всегда вызывало у Луиса отвращение. В конечном итоге неприязнь к мужскому полу превратила его в отшельника, который любил и ценил лишь женское общество.

Тринадцатилетний Луис возвратился в родной дом грустным и умудренным. Через год, в день своего рождения, он сел в поезд, отправлявшийся в Мехико, в кармане были спрятаны деньги, которые ему вновь удалось скопить. Больше он свою семью никогда не видел. Луис был высоким для своего возраста, необыкновенно сильным и проворным. Его внешность была настолько привлекательна, что женщины всех возрастов были к его услугам по первому зову. С той самой ночи, проведенной в тюрьме, Луис не только стремился перепробовать как можно больше женщин, но и находил странное удовольствие в садистском избиении любого парня, которого подозревал в гомосексуализме. Его отвращение к любым формам гомосексуализма граничило с откровенным психозом.

В пятнадцать лет Луис работал официантом в одном из ночных клубов Мехико. К двадцати он уже был в составе группы, исполняющей латиноамериканские баллады, и источал такой откровенный секс, что степенные мексиканские матроны стонали от восторга, едва увидев его на сцене. К двадцати двум годам он покорил Мехико так, как не снилось и Кортесу.

Луис стал самым известным исполнителем романтических баллад не только в Мексике, но и в Испании и Италии; его диски вытесняли Хулио Иглезиаса, а его лицо и тело служили рекламой любому товару – от жокейских шорт до лосьона после бритья.

Юные девушки рыдали, видя его по телевизору. Они часами караулили у входа в его огромную квартиру в Мехико, чтобы хоть мельком увидеть своего кумира. Латинскую Америку буквально лихорадило от Луиса Мендозы. В двадцать четыре года он начал сниматься в кино и стал еще популярнее. Латинская Америка лежала у его ног. Но Северная Америка – Америка, которую он стремился завоевать, была к нему равнодушна.

– Латиноамериканцы никогда не смотрелись на экране, – уверял Эбби Арафат, главный эстет «Макополис Пикчерс».

– А как же Валентино? – спросил Ирвинг Клингер. – И Рикардо Монтальбан, он тоже был великим актером.

– Да-да, но он был никем до «Острова фантазий». И Валентино, между прочим, итальянец.

– Посмотри на Фернандо Ламаса, Цезаря Ромеро, Тони Куинна, – не сдавался Ирвинг.

– Зритель не хочет, чтобы его поучали мексиканцы, – причмокивая, рассуждал Эбби, внимательно разглядывая идеально ухоженные ногти. – Пачино и Траволта смотрятся несколько немытыми, но весь мир знает, что они итальянцы, верно? А с итальянцами нет проблем, как и с лягушатниками и англичанами. Но мексиканцы! Я еще не видел ни одного из них, кто бы мог сыграть в кино по-настоящему, разве только характерные роли. Мужчины возмутятся, увидев на экране мексиканца, обнимающего белую девушку. Они ведь считают, что мексиканец должен только парковать машины или заправлять их бензином.

– Вот что я тебе предлагаю, Эбби, – сказал Ирвинг. – Я сделаю пробы этого мальчишки в Мехико. Сам заплачу за эти чертовы пробы, и, если ты не согласишься, что парень стоит Брандо, я готов съесть свою собственную шляпу.

Ирвинг редко поддерживал неудачников, и месяц спустя, теплым апрельским днем, Луис Мендоза прибыл в Голливуд. В его кармане был контракт на три картины, и он уже мысленно представлял Голливуд у своих ног.

Он покидал Мехико, надеясь, что навсегда, окруженный толпой рыдающих поклонников, взволнованных газетчиков и репортеров, от которых он отмахивался с присущей ему очаровательной любезностью. В белом костюме от Армани, темных очках, загорелый, он сошел с трапа самолета в Лос-Анджелесе. Проходя через иммиграционный контроль и таможню, он не заметил и тени интереса к себе со стороны пассажиров и персонала аэропорта.

Он был величайшей звездой Латинской Америки, но в Калифорнии это, похоже, никого не волновало.

Жизнь в Голливуде оказалась намного сложнее, чем Луис мог предположить. Его унижали; эти гнусные голливудские свиньи попросту игнорировали его. О, он знал почему, очень хорошо знал. Потому что для них он был всего лишь грязным ублюдком, мексиканской «мокрой спиной». Это было оскорбительно. Ведь у него была «зеленая карточка»; он здесь находился под покровительством американского правительства. И у него был контракт на фильм. Почему же они так безжалостны к нему? Даже Ламаз, эта шлюха, оскорбила его прошлой ночью. Он спал с ней лишь потому, что Ирвинг сказал, они могут стать «горячей» парочкой, что было бы ему хорошей рекламой и помогло бы завоевать популярность у американской публики. Конечно, да, конечно. Но Луис с горечью признавал, что быть объектом сплетен гораздо выгоднее для карьеры Розалинд, чем для его.

Наконец Ирвинг добился для Луиса главной роли в картине. Ему предстояло играть в паре с этим мешком костей, Сисси Шарп, но, в конце концов, это был американский художественный фильм, хотя сценарий и оставлял желать лучшего.

Он взглянул на себя в зеркало и взъерошил черные кудри. Ричард Гир, сгорай от зависти! Перед тобой Луис Мендоза. Что касается внешности и сексуальности, Гир – ноль в сравнении с Луисом. Луис был на пути к успеху. И ничто не могло остановить его.



Есть два типа людей в этом мире, размышляла Розалинд Ламаз, сидя перед увеличительным зеркалом: те, кто трахает, и те, кого трахают. И прошлой ночью, уныло думала она, ей как раз пришлось первенствовать во второй категории.

Луис Мендоза даже не притворялся влюбленным. Судя по той дерзости, с какой он держался в ее спальне, Розалинд была нужна лишь для удовлетворения его похоти. Так в чем же дело? Неужели она теряет свое очарование? Она с тревогой всматривалась в зеркало, почти в упор разглядывая лицо близорукими глазами. Вздохнув, она нанесла на кожу увлажняющий крем доктора Рене Гино, с особой щедростью смазав тонкие лучики морщин, которые начали появляться под шоколадными глазами.

Невысокая, пухлая, миловидная тридцатишестилетняя женщина, Розалинд, умело применяя изощренные косметические средства, экзотические туалеты и затейливые парики, перевоплощалась в богиню – мечту любого шофера грузовика и рабочего-строителя от Хобокена до Голливуда.

Миллионы мужей, приступая к исполнению своих супружеских обязанностей, грезили о Розалинд Ламаз, представляя, как их ласкают ее загорелые руки, возбуждая чувства и желание. Миллионы школьников пробуждались от эротических снов, в которых им являлась Розалинд с ее шелковистой кожей, упругими грудями и атласными губами; пижамы приходилось торопливо застирывать под краном, пока мать не обнаружит на них липкие следы ночных грез.

Уже пятнадцать лет Розалинд процветала в образе дерзкой сексуальной латиноамериканской богини, это принесло ей много денег и мужчин. И тех и других она поглощала с присущей ей ненасытной жадностью.

Неужели она начинает увядать? Розалинд нахмурилась, вспомнив прошлую ночь, но тотчас же встрепенулась, заметив в зеркале следы глубоких морщин. Розалинд была соткана из бежево-коричневых тонов. Золотистый цвет лица плавно сгущался в темно-янтарный оттенок ее тела; в последние годы она старательно скрывала лицо от солнечных лучей. Она видела, что происходило с кожей женщин, которые валялись на южнокалифорнийских пляжах, словно останки кораблекрушения.

Волосы ее были очень темного коричневого цвета, но без отлива в черный, глаза – шоколадный миндаль, а соски… Она приспустила шелковую сорочку до талии, чтобы полюбоваться совершенством слегка смуглых, безупречной формы грудей с упругими коричневыми сосками.

Она вспоминала, как ночью Луис ласкал их до изнеможения, пока не вошел в нее, а потом один-два резких толчка – и все было кончено. Он скатился с нее, потянулся за сигаретой и, отвернувшись, заснул. Он использовал ее как puta – шлюху. Ее мать была puta. Некоторые думали то же и о Розалинд.

Ее рука непроизвольно потянулась к левой груди. Она еще оставалась скользкой от лосьона доктора Гино, и ощущение было особенно приятным. Нежно поглаживая грудь, Розалинд наблюдала в зеркале, как твердел ее коричневый сосок, пока он не стал похож на почку, которая вот-вот лопнет. Несмотря на злость и сексуальную неудовлетворенность от проведенной ночи, Розалинд почувствовала, как участилось ее дыхание.

Лаская себя в уединении своей роскошной мраморной ванной, она испытывала возбуждение, не сравнимое с тем постыдным сеансом секса, который устроил прошлой ночью Луис, даже не позаботившись об ее удовлетворении. В порыве злости она начала гладить себя более чувственно. Что бы подумали, увидев ее сейчас, те миллионы мужчин, которые все эти годы так жаждут ее?

Внезапно она отодвинулась от зеркала, прошла к стенному шкафу и вытащила оттуда изящную накидку из белого горностая. Бросив ее на пол ванной, она легла, устремив взгляд на зеркальный потолок.

От увиденного в зеркале большинство мужчин Америки пришло бы в состояние крайнего возбуждения. Янтарная кожа, аппетитные, упругие руки и ноги. Лицо и волосы были не так хороши, но близорукая Розалинд все равно этого не замечала и потому не переживала. Ее руки скользили по телу, пропитанному кремом доктора Гино по двести долларов за унцию (экстравагантно, но что делать!); она возбуждала себя так, как только сама умела это делать. Она застонала, наблюдая в зеркале свой оргазм. Ощущение взволновало ее, и Луис был забыт. Удовольствие, которое она получила от своего тела, вытеснило все другие мысли. И даже звонок телефона не смог прервать ее восхитительного блаженства. Один, два, четыре, пять звонков – телефон разрывался. В конце концов, изможденная и удовлетворенная, как никогда за последние недели, она перевернулась, отбросила меховую накидку на стул и сняла трубку.

– Ну, и как все прошло? – Звонила Полли, ее агент и лучшая подруга.

– Какой-то кошмар! – Розалинд почти кричала в трубку, одновременно нанося заново драгоценный крем на нежную кожу век. – У этого ублюдка еле встало, а когда наконец я дождалась этого, все прошло за две минуты Cabron! Putz!

– Нет-нет, я совсем не о том, – раздраженно сказала Полли. Думает ли Розалинд о чем-нибудь, кроме секса? – Как прошла встреча, куколка? Тебе удалось произвести впечатление на Эбби и Гертруду?

– А, это – о, да. – Розалинд опять плюхнулась на свой кремовый шелковый пуф, любуясь левой грудью, обнажившейся из-под кимоно.

Схватив сигарету, она попыталась сосредоточиться на своей карьере, которая всегда уступала ее первостепенному интересу.

– Вы обсуждали роль с Гертрудой или Эбби? – Полли тщательно подбирала слова, стараясь говорить доходчиво; она понимала, что сейчас внимание ее клиентки и подруги все еще сосредоточено на осечке с Луисом, а не на этой исключительно важной роли.

– О, да, я произвела хорошее впечатление. Гертруда считает, что я великолепна! – просияла Розалинд. – Я ей понравилась в «Той девушке из Акапулько».

Полли застонала.

– Твою героиню в этой гиблой картине и рядом не поставишь с Мирандой Гамильтон.

– Нет-нет, я забыла. Она видела «Госпожу» – это то, что я снимала в Лондоне.

– А, это хорошо, хорошо, ты была там бесподобна, дорогая, просто бесподобна.

– Спасибо. – Розалинд сощурилась, наклонившись к зеркалу; она углядела еще одну морщинку под глазом.

Они когда-нибудь перестанут появляться?

– Она что-нибудь упоминала о пробах, дорогая?

– Что? – переспросила Розалинд.

– Пробы – пробы на «Сагу».

– Да, вроде что-то говорила, – невнятно ответила Розалинд.

Прошлой ночью она попробовала все восхитительные мексиканские позы, которые показал Луис, и ее мысли еще были в тумане. Внезапно профессионал взял в ней верх, и она переключила внимание на разговор.

– Не волнуйся, Полли, не волнуйся. У меня есть идея, querida. Я настроена добиться этой роли, и она будет моей. Я хочу ее, а то, что Розалинд хочет, Розалинд получает.

– Умница. – Полли знала, что, когда Розалинд стремится к чему-то, ее уже ничто не может остановить. Когда ее мысли были сконцентрированы на чем-то другом, кроме секса, она могла быть упрямой и сильной, как бык. Правда, когда они были заняты сексом, она, как правило, становилась еще сильнее. – Итак, каков же твой план, дорогая?



– Почему ты не можешь добиться для меня этих чертовых проб, будь они неладны! – кричала в телефонную трубку Сисси Шарп на своего агента. – Если ты даже этого не можешь, Дуги, клянусь, я пойду к Моррису. Я действительно сделаю это, я не шучу. Сначала ты подсовываешь мне этого… этого паршивого Луиса Мендозу, чтобы он играл со мной в паре в этом дерьмовом фильме. – Она закашлялась, и услужливый дворецкий тут же подлил белого вина в ее пластмассовый стаканчик. – И потом я узнаю, что, оказывается, чуть ли не весь город, все, кроме меня, приглашены на пробы. Лучше поторопись, Дуги. Мне нужна эта роль. Иначе я уйду к ребятам Морриса. – Она резко бросила трубку и уставилась на бассейн, на краю которого Сэм выполнял свои обычные сорок приседаний.

Она невольно скользнула взглядом по его спине, довольно приличной для его пятидесяти лет, сильным мышцам, когда он, красиво раскинув руки, нырнул в бассейн. Ей бы хотелось быть в такой же хорошей форме, как и Сэм. Может, поэтому они и не желают приглашать ее на пробы – слишком стара? Да, они думают, что она слишком стара. И так оно и есть, с грустью подумала Сисси, позволив слезинке скатиться по чересчур загорелой, жесткой щеке. Сорок четыре… Черт. Хотя ее рекламные агенты и заверяли всех, что ей тридцать восемь, город знал правду. В Голливуде ничего нельзя было утаить: ни возраст, ни заработки, ни то, насколько ты популярна. В этих джунглях все было известно. Никаких секретов.

К черту этот город, подумала она, должен же быть какой-то выход, как-то же надо добиться этих проб! Налив еще вина, она в задумчивости разглядывала мышцы Сэма, когда зазвонил телефон. Сэм обещал, что сделает все возможное, чтобы ее пригласили на пробы, но она не замечала, чтобы он слишком старался. Надо было действовать самой, действовать тонко.

– Сисси, дорогая, слышала новости? – мурлыкала в трубке Дафни Свэнсон, лучшая подруга и доверенное лицо Сисси.

– Что за новости? – зарычала Сисси, чувствуя, что речь пойдет о ее роли.

– Они собираются пробовать на роль Хлою Кэррьер – можешь себе представить, дорогая? Певица в роли Миранды, и к тому же англичанка. Это уж слишком забавно! – Ее сдержанные английские интонации сменились взрывом девичьего хохота.

– Откуда ты знаешь? – рявкнула Сисси.

Взбешенная, она схватила пригоршню смеси орехов с изюмом, которой баловался Сэм, и, отбросив свойственное ей благоразумие, запихнула в рот. Она знала, что позже последует расплата за такое излишество – сотня лишних приседаний. В орехах калорий было больше, чем в ее дневном рационе. Сисси гордилась своим весом – девяносто восемь фунтов. Многие говорили, что от этого она выглядит моложе. Большинство же считали, что она похожа на помесь воробья с ястребом.

– Мне сказал Джонни, дорогая, – ответила Дафни, самодовольно чавкая шоколадом «Годива» на другом конце провода.

У нее не было проблем с весом. Рыжеволосая, аппетитная, и в свои шестьдесят все еще активная в сексе. Двое ее давних ухажеров, Фрэнк Тилли и Ричард Харрел, до сих пор регулярно наносили ей ночные визиты. Дафни не мучили внутренние конфликты, она была довольна собой. Ее сын Джонни поставлял ей все городские сплетни, некоторые из них он узнавал из первых уст – от своего отца, бывшего мужа Дафни, студийного агента Джаспера Свэнсона.

– Можешь поверить в это, дорогая?

Сисси заскрежетала зубами и запихнула в рот еще немного орехов.

– Почему ее? – презрительно фыркнула она. – Она ведь не актриса, всего лишь эстрадная певица, да к тому же англичанка, почему вдруг Эбби выбрал ее?

– Конечно, не для того чтобы затащить в постель, – рассмеялась Дафни. – Но ты все-таки должна признать, дорогая, что она весьма привлекательна.

– Эбби говорил мне, что он, возможно, пригласит Биссе, Кэнди Берген, Эмералд и, вполне вероятно, Сабрину Джоунс. А что еще ты слышала? Кого еще?

– Ну, – Дафни понизила голос и, поглубже забравшись под одеяло из гагачьего пуха, привезенное из Ирландии, вновь запустила руку в коробку с шоколадом. – Джонни сказал, что Розалинд Ламаз очень заинтересована в участии.