– Тогда какой прогноз? – тихо спросил он.

– Трудно сказать. Случаев, как у меня, явно не миллион. И реакция у всех, понятно, разная.

– Но могут же дать приблизительную оценку?

Ланкастер глубоко вздохнула, и ее лицо дрогнуло от волнения.

– Через год я, наверно, не смогу уже узнать ни себя, ни кого-то еще. Или же лет через пять. Но вряд ли дольше. Мне не будет еще и пятидесяти.

Повисло тягостное молчание, а по ее щекам вперемешку с дождем скатывались слезы.

– Мэри. Мне жаль. Очень, очень жаль.

Она вытерла глаза и отмахнулась.

– Декер, сочувствие мне не нужно. И уж тем более от тебя. Я знаю, что здесь ты не спец. – Она похлопала его по плечу и уже мягче добавила: – Но за участие все равно спасибо.

– Как ты узнала, что с тобой что-то не так?

– Как-то раз я проснулась и с минуту не могла вспомнить, как зовут Сэнди. Было даже забавно. Я отмахнулась, списав все на переутомление. Но такие казусы стали случаться все чаще. Вот тогда я и пошла к врачу.

Декер задумался о той своей секундной неспособности вспомнить любимый цвет Кэсси.

– Наверное, поэтому вы расстаетесь с Эрлом?

– Эрл хороший парень, лучшего нельзя и пожелать. Но ему и так достается с Сэнди. Нет нужды прибавлять ему лишних хлопот.

– Хороший парень не стал бы считать это обузой.

Она поглядела на него.

– Кэсси никогда не считала обузой тебя. Надеюсь, ты это понимаешь.

Декер отвел глаза, скользя взглядом по полю, где он, бывало, носился как ветер, разметывая соперников словно камешки под одобрительные крики болельщиков, – нормальный пацан с чуточку даже ненормальным спортивным талантом. То было счастливейшее время его жизни, сошедшее к нулю на шкале счастья к тому времени, как он сделался мужем и отцом.

– Я это знаю и помню, – вымолвил он. – Но не думаю, что тебе следует так легко отступаться от Эрла. «В болезни и в здравии» – это ведь не просто слова.

– «Пока смерть не разлучит нас…» Такие клятвы легко давать, когда ты молод, здоров, счастлив и влюблен, а впереди у тебя вся жизнь.

– Ты все еще любишь его?

– Что? – Она посмотрела слегка удивленно.

– Я вот все еще люблю Кэсси. И любить не перестану. Мне нет дела, что она мертва. Но Эрл-то не умер. Он существует, здесь и сейчас. Я бы отдал все, чтобы Кэсси была здесь. И ничто: ни ранняя деменция, ни что другое – не отбило бы меня у нее. Для меня любая секунда без нее была бы пустой тратой жизни.

Дождь лил уже в полную силу. Декер поднялся и пошел вниз по ступенькам.

Мэри Ланкастер следила за каждым его шагом.

Глава 43

– Что-то вид у тебя… Ты нормально спал?

Марс с Декером сидели за утренним кофе в «Резиденс Инн».

– Как младенец, – соврал Декер. Откинувшись на спинку стула, он принялся теребить бумажную салфетку. – К преступлению они готовились. Им надо было заполучить отпечаток, ДНК и подогнать пластину выключателя. Затем похитить Дэвида Каца, совершить сами убийства, оставить улики и скрыться с места преступления. Тут без четкого планирования не обойтись.

– Согласен.

– Так почему же они выбрали для преступления именно ту ночь? Это просто совпадение, что все сопоставимо по времени с единственно известным за долгое время телефонным разговором между Кацем и Ричардсом?

– Может, убийцы прознали о звонке другим способом. Во сколько он был сделан?

– В двенадцать десять.

– Ричардсу позвонили на работу?

– Ему звонили на сотовый, но исходя из времени это был…

Декер сел прямо, распахнув глаза.

– Что? – слегка встревожился Марс.

– Это был понедельник, в октябре.

– Ну и?

– Это был как раз День Колумба[25].

– Значит, праздник.

– Что означает две вещи: школы и банки были закрыты.

– А где на момент звонка находился Ричардс, если не в банке?

– Он вполне мог быть дома, – рассудил Декер.

– Со своими детьми. И женой. По-твоему, один из них мог что-то подслушать, а потом кому-то рассказать?

– Вполне возможно. Но в любом случае им приходилось действовать быстро. Посадить отпечаток на выключатель и отнести его к Ричардсам. Затем кто-то царапает руки Хокинсу и таким образом собирает его ДНК.

– И ты думаешь, что это была его дочь, Митци.

– Это бы объясняло, почему он молчал: ведь он знал, кто именно его оцарапал.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – задумчиво произнес Марс. – Его жена лежала при смерти, и он не хотел, чтобы их дочь вляпалась в беду, даже если бы это стоило ему свободы.

Декер кивнул:

– Я уверен: когда придут результаты ДНК, под ногтями Эбигейл обнаружится еще и примесь ДНК Митци.

– Но с чего бы ей подставлять родного отца?

– Она была наркоманкой, половину времени под наксом. Ее можно было легко на это подбить.

– Но зачем кому-то понадобилось все это мутить, убивать Дэвида Каца и Дона Ричардса? И как это связано с визитом Каца в дом? Постой. А ты не думаешь, что те парни тоже были наркоманами?

– Насколько известно, мы не… – Декер осекся. – Хотя сын Ричардса, Фрэнки, был из их числа. Мы выяснили, что он занимался дилерством.

– Опять же в чем связь?

Декер прикрыл глаза и обратился к своему облаку. Через несколько секунд он покачал головой.

– Этого в материалах дела нет.

– Нет чего?

– Имени дилера Митци.

Глава 44

Нэтти с угрюмым видом сидел у себя за столом в помещении убойного отдела. Автономно здесь работали еще четыре детектива, включая Мэри Ланкастер.

Спустя секунду сюда ворвались Декер и Марс. Даже не поздоровавшись (Ланкастер встретила такое поведение вопросительным взглядом), он остановился перед Нэтти.

– Карл Стивенс, – сказал он.

– Чего?

– Дилер, снабжавший наркотой Фрэнки Ричардса.

Из-за своего стола вышла Мэри Ланкастер.

– Личность нам знакомая, но у него по тем убийствам было алиби. Мы проверяли.

– Ну и что, – резко сказал Декер.

– Что «что»? – огрызнулся Нэтти.

– Митци Хокинс он тоже снабжал?

Ланкастер с Нэтти переглянулись.

– Не знаю, – ответил Нэтти. – Давно все было. А что, это может иметь значение?

– Еще какое.

Нэтти вздохнул.

– Могу проверить. Хотя гарантий, что это где-то отражено, нет. Карл Стивенс продавал многим.

– А где он сейчас? – поинтересовался Марс.

– Как раз это сказать несложно, – ответила Ланкастер. – Сидит в «Трэвисе». Теперь это частная тюрьма. От десяти до двадцати лет за убийство второй степени. Укокошил одного парня на сделке с героином. Отбывает уже пять лет. Как раз я его туда и отправила.

– Ну-ка, ну-ка… «Трэвис»? – Декер оживился. – Это не там, откуда освободился Мерил Хокинс?

Нэтти сел за компьютер и побряцал клавишами. Добравшись до нужной страницы, он с удивлением поднял голову.

– Ух ты. И в самом деле.

– Они оба находились в общаке? – спросил Декер, имея в виду общую камеру.

– Не знаю. Хотя это обычное дело. Для разделения заключенных там даже нет места, все переполнено.

– Значит, в тюрьме они могли пересекаться, – сказала Ланкастер. – Ты как думаешь? – поглядела она на Декера.

– Если они действительно общались, Стивенс мог сказать ему нечто такое, что подвигло Хокинса явиться сюда и попросить нас доказать его невиновность. Я тут прикидывал временные рамки. И подумал, может, Хокинс действительно узнал что-то, заставившее его уверовать в нашу способность его оправдать? Он хотел встретиться со мной. Может, как раз тогда и собирался выложить все, что он знает.

– Должно быть, он узнал это только недавно, иначе почему ему было не поднять шум, все еще сидя в тюрьме?

– А что мог ему сказать Стивенс? – спросил Нэтти.

– Во-первых, что он был дилером Митци, – ответил Декер.

– И что с того?

– А то, что это могло означать связь между Фрэнки Ричардсом и Митци.

– Какую связь? – наседал Нэтти. – Говоришь какими-то загадками.

– Ты не можешь добыть нам пропуск на свидание со Стивенсом? – игнорируя вопрос, спросил Декер. – Прямо сегодня?

– Могу попробовать. Но что он может такого сказать?

– Этого я не узнаю, пока сам не расспрошу. – Декер помолчал. – А ты… э-э… со мной съездить не желаешь?

Нэтти ответил не сразу. Подумав, он нерешительно поглядел на Ланкастер и сказал:

– Вообще-то у нас сегодня с женой договорено вместе пообедать.

Секунду-другую Декер пристально на него смотрел.

– Вот и правильно, гораздо больше пользы. Я тебе все сообщу по возвращении. – Он кивком указал на телефон на столе Нэтти: – Позвони им и скажи, что нас будет двое.

– Лучше трое, – подала голос Ланкастер.

– Мэри, у тебя ж самоотвод…

– Да хрен на него. С убийством Хокинса, где требовалось алиби от Эрла, это не связано.

Декер посмотрел на Нэтти.

– Да без проблем, – пожал тот плечами.

– Тогда погнали, – сказала Мэри и первой вышла из комнаты.

– Глянь-ка, – весело подмигнул Марс, – вы друг друга просто копируете.

* * *

Поездка длилась два часа, и Марс дремал на заднем сиденье. Декер познакомил их с Ланкастер на пути к машине.

Осторожно проверив в зеркальце заднее сиденье, Мэри повернулась к Декеру.

– Помнишь вчера, на футбольном поле? – тихо спросила она.

Декер не сводил глаз с дороги:

– Да, а что?

– В том, что ты сказал, было много смысла.

Декер продолжал смотреть на приближающуюся грозу.

– Сегодня утром у нас был разговор с Эрлом.

Теперь уже Декер поглядел на нее, мимикой давая понять, что весь внимание.

– Мы, наверное… попробуем еще раз.

– А та его знакомая? – спросил Декер.

– Что тут говорить, это ведь я подтолкнула его к тем отношениям. Не пойми меня превратно. Нэнси очень милая, и Эрлу она нравится. Черт, она и мне симпатична.

– Но это не то, чего хочет Эрл?

– Да. Он ясно дал это понять сегодня утром. Он хочет…

– …чтобы с ним была ты.

Ланкастер коснулась своего морщинистого лица и провела рукой по жестким волосам.

– Не могу понять почему. Выгляжу как чучело. А Нэнси – просто красотка.

– Кто сейчас мелет ерунду?

Ланкастер смутилась и опустила руки на колени.

– Я удивилась, насколько ты обдумал мое положение. Настолько, что сказал именно то, в чем я нуждалась.

– Означает ли это, что я зрю в корень?

– Означает мое понимание, насколько такие ситуации трудны для тебя, с твоим особым складом ума…

– Может, я из него уже вырастаю, – перебил Декер.

– А каково оно, – Ланкастер рассеянно притронулась к виску, – когда твой мозг меняется? Какое было ощущение?

Декер покосился и увидел, что она смотрит на него так глубоко и пристально, что он ощутил в себе безотчетное волнение. Чувствовалось, что Мэри мучительно рассчитывает на то, что его слова если не утешает ее, то хотя бы смягчат ожидаемый ее ужас.

– На переход мне времени отведено не было. В больнице я очнулся уже другим человеком. Мой ум делал то, чего раньше не делал никогда.

– Наверное, испугался?

От него не укрылось, что теперь она напряженно смотрит на свои руки.

– Мэри, лгать тебе не стану. Было неуютно. Но я получал профессиональную помощь и смог адаптироваться. Не скажу, что жизнь стала легче. Но я более-менее освоился, научился ею управлять. Чтобы жить по-своему.

– Думаю, для меня все будет несколько иначе.

– От наших с тобой бзиков никакого лекарства нет, хотя они совсем разные. Но каждый день наука движется вперед. Глядишь, лет через пяток создадут такое, что над нашими болячками впору будет посмеяться.

Мэри кивнула, но тревога с ее лица не сошла.

– Если я до этого доживу.

Декер протянул руку и ухватил ее за плечо.

Мэри от неожиданности вздрогнула. Амос Декер так никогда не поступал. И сам терпеть не мог, когда к нему прикасаются другие.

– У тебя есть Эрл, есть Сэнди. И я, чтобы помогать тебе со всем этим справляться.

– Ты ведь здесь больше не живешь.

– Кто сказал? Вот он я, здесь и сейчас. И все так же буду бывать наездами, ты ведь знаешь.

– У тебя здесь семья.

– А теперь будешь еще и ты.

Это заявление застало Ланкастер врасплох. Тихий всхлип сорвался с ее губ, а обе ладони, сухие и жаркие, стиснули ему предплечье; слезы безудержно катились по щекам.

– Амос, какой ты замечательный друг. А я, бывает, об этом и не вспоминаю.

– Ты столько лет меня терпишь, Мэри. Дольше тебя только Кэсси. Тебе за это впору вручить медаль. А я могу предложить единственно свою дружбу.

– Для меня она важнее любой медали.

Остаток пути они ехали молча.

Глава 45

Исправительный центр Трэвиса вырастал из земли Огайо, всем своим видом однозначно свидетельствуя – это тюрьма строгого режима: бетонные стены, колючая проволока, сторожевые собаки, снайперы на башнях.

Оставив машину на парковке, тройка визитеров прошла через зону секьюрити, но тут хляби небесные разверзлись таким дождем, что все трое сиганули под козырек административного здания. Нэтти договорился насчет допроса Карла Стивенса, и гостей проводили в комнату для посетителей.

Все трое – Декер, Ланкастер и Марс – были хорошо знакомы с тюрьмами по совершенно разным причинам. Свистки, окрики, густой телесный дух двух с лишним тысяч человек, скученных в помещениях, рассчитанных на половину этого числа, мешались с пестрыми ароматами всевозможной контрабанды, пронесенной из-за стен.

Они сидели за столом и ждали появления Карла Стивенса. Его привели неожиданно быстро, через несколько минут. Декеру он помнился высоким и тощим, с собранными в пучок сальными патлами и неряшливой бородой. Этот, которого привели, был в оранжевой тюремной робе и кандалах, одутловат и с мускулами как гантели. Голова выбрита, растительность на лице исчезла. Узловатые предплечья покрыты татуировками, которые продолжались на шее и затылке до самой лысины.

Сидящей за столом троице он оскалился улыбкой и уселся напротив; кандалы охранники закрепили в проушине на полу.

Затем конвоиры отошли в сторону, но продолжали бдительно наблюдать за происходящим с другого конца комнаты.

Стивенс с прищуром посмотрел на Декера.

– А я тебя помню. Декер?

Декер кивнул.

Затем сиделец обратился к Ланкастер:

– Ба! И тебя тоже. Блин. Твоими фокусами я тут и оказался.

– Нет, Карл. Фокусы были как раз твои. Здесь ты сидишь за убийство того парня.

– Фокусы-херокусы, – кривенько усмехнулся Стивенс и удостоил кислого взгляда Марса: – А тебя не знаю.

– Не знаешь, – подтвердил Марс.

– Тоже коп, что ли?

– Он нам помогает в деле, – пояснил Декер.

Стивенс продолжал глазеть на Марса.

– Ты по виду как будто тоже сидел.

– В Техасе не чалился, в одиночке? – поинтересовался Марс.

– Не-а. А чего?

– Не советую.

Стивенс возвратился взглядом к Декеру:

– Вам что из-под меня надо? Я в качалку шел, а меня завернули. Сказали, что гости видеть хотят.

– Извини, что прервали твои занятия, – сухо сказал Декер. – Мы хотели знать, снабжал ли ты субстанциями Митци Хокинс.

– Это еще кто?

– Дочь Мерила Хокинса.

Стивенс пожал плечами:

– Да мне поровну. Я много кого снабжал. – Он хохотнул. – Паспортов, сук им в дупло, не спрашивал.

Декер описал внешность Митци, чем снова вызвал у него усмешку:

– Ты меня за лоха держишь? Ты же мне сейчас нарисовал портрет любой шлюхи-кайфоманки, которой я давал ширнуться, курнуть или нюхнуть.

– Ну а Фрэнки Ричардс? Его ты помнишь? Ему было всего четырнадцать. Он погиб у себя дома вместе с отцом, сестренкой и человеком по имени Дэвид Кац. Все были убиты.

– Не, чего-то не припоминаю. Еще что-нибудь?

Декер осматривал татуировки на его предплечьях. Слова, символы.

Заметив это, Стивенс убрал руки под столешницу, громыхнув кандалами.

– Карл, ты здесь к каким бандам приписан? – спросил Декер.

Тот лукаво осклабился:

– Я тут как Швейцария. Нейтрален. Здесь щемятся в основном латиносы и цветные всех мастей. – Он кивнул на Марса: – Вот они из банд, а белые нет. Мы тут в меньшинстве.

– Ты здесь не единственный белый, – заметила Ланкастер. – Вовсе нет.

– Да? И все-таки мы в меньшинстве. Надо что-то с этим делать. – Он ухмыльнулся. – Вернуть страну себе.

– Это как? Запереть сюда побольше белых парней? – спросил Марс.

Губы Стивенса снова скривились.

Джимми Коллинз

– Да нет. Просто умять и держать вас подальше, отдельной кучей.

Летчик испытатель

– Я здесь родился.

– Ничего, управа найдется, – с очередной ухмылкой сказал Стивенс. – У вас все?

Предисловие

– Карл, – обратилась к нему Ланкастер. – Если ты будешь с нами откровенен, мы ведь можем тебе помочь.

Глаза из-под опущенных бровей глянули на нее с цепкой сосредоточенностью.

Перед нами незаурядная книжка. Автор ее — выдающийся американский летчик Джимми Коллинз. Примечательна судьба Коллинза, его борьба за «мечту» и его трагическая безвременная гибель.

– Чем это вы мне поможете?

– Твой срок. Он ведь в определенной степени гибкий.

– От десяти до двадцати, пять я уже отмотал, – вслух прикинул он. – Что с этим можно поделать?

Буржуазия хорошо отдает себе отчет в том, какое могущественное и обоюдоострое оружие представляет собой авиация, какую исключительную, если не решающую роль она сыграет в будущей войне. Поэтому, тщательно подбирая кадры летчиков, она доверяет свою могущественную технику только верным ей людям. Трудящемуся человеку, а особенно рабочему, почти невозможно стать летчиком даже в Америке, несмотря на ее пресловутый «демократизм».

– Зависит от того, что сможешь сделать для нас ты.

Стивенс закатил глаза.

Исключительные летные способности Джимми Коллинза, его природная одаренность, энергия и настойчивость, его желание летать во что бы то ни стало преодолели все препятствия. Рабочий и пролетарий по происхождению, оставшийся сиротой и добывавший средства к существованию с шестнадцати лет собственным трудом он в конце концов все же попал в военную летную школу. О строгости, с которой подбираются летные кадры в США, можно судить по тому факту, что из ста четырех молодых людей, принятых вместе с Джимми, окончили школу всего лишь восемнадцать человек. Более того. По окончании курса из восемнадцати «счастливчиков» только четверо были допущены к дальнейшим занятиям — тренировке на летчиков истребительной авиации.

– Да что тут будешь с вами делать! Все одна и та же хрень. Я должен рассказать все, что знаю, если вообще чего-то знаю, а потом меня ставят перед фактом: соглашайся или иди нах. Как так вообще можно делать бизнес?

– Речь не о бизнесе, – перебил Декер. – А о сбавлении твоего срока на несколько лет, хотя в принципе можешь и отказаться.

Летный талант Джимми Коллинза выдвинул его в эту «четверку избранных» вместе с молодым человеком по имени Чарльз Линдберг. Исключительные способности последнего несколько лет спустя поставили его в ряды летчиков-рекордсменов с мировым именем.

– Я могу солгать и рассказать вам все, чего вы захотите, – сказал Стивенс. – А вы мне выгодную сделку. Годится?

– Нет. Ложь не прокатит. Нам нужна правда, подтвержденная фактами.

Джимми не хотел служить в армии, ему не за что было воевать. Он пошел в военную школу только для того, чтобы научиться летать. У него не было денег и, следовательно, никаких возможностей овладеть летной техникой иным путем. Ведь в Америке не существует массовых аэроклубов, в которых всякий молодой рабочий может стать летчиком без отрыва от производства! В любой капиталистической стране, для того, чтобы стать членом аэроклуба и научиться летать, нужно иметь, как минимум, собственный самолет…

– Это случилось давным-давно. Как я могу что-то помнить? – едва вымолвив это, Стивенс заметно напрягся.

Джимми не за что было воевать. И поэтому, несмотря на соблазнительное предложение — стать инструктором школы военных летчиков, — он сразу же после сдачи испытаний в школе ушел из армии. Он был молод, плохо разбирался в окружающем и рассчитывал скоро получить работу. У него были все основания к этому: школа дала ему звание «летчика-эксперта» — пилота высшей квалификации.

– А что случилось давным-давно? – спросил Декер и, не дождавшись ответа, добавил: – Я думал, ты ничего не помнишь ни о Фрэнки, ни о Хокинсе.

– Да это я так, для поддержания базара, – неловко буркнул Стивенс; от развязности уже не было и следа.

Действительность жестоко разочаровала молодого пилота. В придавленной экономическим кризисом Америке свирепствовала безработица. На «вольном рынке труда» Коллинз так и не смог найти работу по специальности. Голод и безработица заставили его вернуться в армию и занять место инструктора в одной из летных школ.

– Карл, так ты хочешь сделку или нет? – надавила Ланкастер. – Мы можем уехать прямо сейчас, но обязательно зафиксируем в протоколе, что ты проявил несговорчивость. И будешь тогда тянуть по максимуму, всю двадцатку.

Стивенс рванулся и, возможно, перемахнул бы через стол, если бы не путы. Злобно ощерясь, с вызверенными глазами он проревел:

Нам, гражданам страны Советов, которым сталинская конституция гарантирует право на труд, кажется диким и невероятным тот факт, что высококвалифицированный летчик не может найти себе работу по специальности. Но такова суровая действительность всякой капиталистической страны…

– Будешь мне яйца крутить – пожалеешь, сука, поняла? Я тебя сюда припираться не просил!

– А вот пальцы гнуть не обязательно, – невозмутимо сказала Ланкастер. – Ты лучше скажи, у тебя на воле есть друзья?

Джимми Коллинз был разносторонним, талантливым человеком. Ему нужен был не только хлеб. Ему нужна была пища для его пытливого ума. В книгах пытался Джимми найти разрешение мучительных вопросов, которые вставали на каждом шагу. Он увлекся Бернардом Шоу и стал ярым последователем его мелкобуржуазного, беззубого «социализма». Увлечение книгами Шоу сделало Коллинза пацифистом, и он ушел из армии, на этот раз — навсегда.

– У меня друзья везде!

– Ну так где же они были, когда твоя задница загремела сюда? Что смолк? – Она сделала паузу. – Друзья у него. Почему ты считаешь себя им обязанным?

Началась борьба за существование, которая скоро излечила Коллинза от мелкобуржуазных теорий, возродила в нем классовое самосознание. «Я долго противился идее коммунизма, — писал он, — но шаг за шагом (я упорно не сдавался!) ясная логика коммунизма сломала мое внутреннее сопротивление. Я вынужден был сознаться самому себе в том, что только большевики обладают полным и верным ответом на загадки мира, в котором я живу… Я стал считать себя коммунистом. На это потребовалось много времени, потому что я недооценивал классовой основы своих убеждений: благодаря особым обстоятельствам (Коллинз работал летчиком у частных владельцев самолетов — нечто вроде воздушного шофера. М.В.), я был оторван от своего класса и общался с людьми чуждого класса». Сделанные выводы определили всю дальнейшую судьбу Коллинза. Он твердо стал в ряды бойцов за дело рабочего класса и до самой смерти не отступал от своих убеждений. Оставаясь беспартийным (Коллинз не был членом компартии Америки), он отдал себя целиком в распоряжение партии и самоотверженно выполнял все ее поручения.

– Кто вообще сказал, что кто-то кому-то чем-то обязан? – запальчиво рявкнул он.

Охранники насторожились, готовясь принять меры, но Декер унял их упредительным взмахом ладони.

По инициативе Коллинза создан профессиональный союз гражданских летчиков, до того не существовавший в США. Этот союз, или, как его называют в Америке, «Объединение американских летчиков имени Джимми Коллинза», до сих пор хранит верность принципам своего организатора. Это видно хотя бы из телеграммы, опубликованной в американской коммунистической газете «Сандей уоркер» в октябре 1936 года.

– Таких долбоящеров, как ты, вагон и маленькая тележка, Карл. Мы с Мэри встречали все это сотни раз. Ты сглупил, лоханулся, и тебя поймали, а твои друзья дали деру на всех парах. И вот он, результат: ты здесь, а они нет.

– Да ты понятия не имеешь, на кого дергаешься.

– Ну так расскажи, – предложил Декер. – Я всегда хотел знать, кто входит в команду противника.


«Авиационному отряду «Мундо обреро».
Мадрид. Испания.
Приветствуем авиаторов, верных испанскому народному правительству, борющихся за демократию против фашистской реакции. Обязуемся оказывать помощь этой мужественной борьбе.
Объединение американских летчиков им. Джимми Коллинза».


Стивенс отмахнулся, звякнув кандалами.

– Что-то я рассвистелся, приятель. Несу всякую херь.

Новые убеждения летчика, уже приобретающего благодаря своей талантливости некоторую известность в стране, не долго оставались тайной для работодателей. Вскоре хозяин Джимми — один из крупных американских капиталистов, у которого он служил в качестве «частного летчика», — обнаружил в кабине своего самолета коммунистическую литературу и организационный материал нового «Объединения американских летчиков». Все это принадлежало Джимми, и этого было достаточно, чтобы молодой пилот очутился на улице…

– Возвращаясь к Ричардсу и Хокинсу: бьюсь об заклад, ты снабжал их обоих. Может, от одного из них ты слышал что-нибудь, так или иначе связанное с тем делом?

– Или, может, вы здесь виделись с Хокинсом, толковали о всякой всячине? – добавила Ланкастер. – А потом его отпустили.

Буржуазия умеет мстить людям из рабочего класса, сохранившим верность своему классу и не оправдавшим ее надежд. Для Коллинза наступили еще более тяжелые дни. Несмотря на свою высокую квалификацию и признанный талант, он до конца своей жизни так и не смог найти себе постоянную работу, обеспечивающую хлеб и кров ему и его семье. Он жил за счет случайных заработков и стал завсегдатаем Рузвельтовского аэродрома, крупнейшего аэропорта страны, куда, в поисках работы, стягивались «вольные стрелки» — безработные летчики со всей Америки. Ему приходилось добывать средства к существованию тем, что он обучал летному искусству богатых владельцев самолетов.

– Да ну, хрень все это. Я, между прочим, тоже болею. Печенка.

– Значит, ты знал, что его отпустили из-за неизлечимой стадии рака? – спросил Декер.

Этот выдающийся летчик был доведен до того, что собирался бросить свою чудесную профессию и перейти работать в одну из газет, которая охотно печатала его заметки об его полетах и об интересных случаях из летной практики его товарищей по профессии…

Когда сиделец снова огорчился своему ляпу, Декер сказал:

– Карл, посмотри. В одном только этом разговоре ты прокололся уже дважды. Думаю, лучше тебе выложить все подчистую, и мы заключим с тобой сделку. Выйдешь отсюда раньше, чем если будешь юлить.

Хроническая безработица сделала Коллинза неразборчивым. Он вынужден был принять предложение одной авиационной компании — испытать новый самолет в пикирующем полете. Это была более чем опасная работа, на которую соглашался редкий летчик, да и то только в том случае, если его к этому вынуждали обстоятельства.

– Думаешь, это легко?

– Я не знаю. Наверное, проще попробовать?

– Подумать надо.

Подобные испытания составляют специфическую особенность американской авиации и на них следует остановиться подробнее. Ни в одной стране мира нет необходимости подвергать новые военные самолеты таким строгим испытаниям, каким подвергаются американские бомбардировщики. Это объясняется вот чем. Во всех странах бомбардировщики, «нацеливаясь» на какой-нибудь объект, довольно круто планируют над ним и бомбят его с этого режима полета. Американские бомбовозы пикируют прямо над целью и начинают бомбить только тогда, когда достигнут перпендикулярного положения над самым объектом. При таком способе бомбежки вероятность попадания сильно увеличивается, но он требует особо прочных, прошедших специальные испытания самолетов.

– А чего тут думать? – вмешалась Ланкастер. – Ты поможешь нам, мы тебе.

Стивенс повел головой из стороны в сторону.

Испытания новых бомбардировщиков, за которые взялся Джимми Коллинз, граничили с издевательством над человеком, готовым взяться за любую работу, лишь бы она спасла его от голодной смерти… Они состояли в том, что, кроме обычных в таких случаях эволюций, летчик должен совершить несколько пикирующих полетов с высоты в 6 тысяч метров и с выходом из пике в 800—1000 метрах от земли. При пикировании с такой продолжительностью, падения самолет достигает огромной скорости (в одном из последних пике Коллинз достиг 460 миль, то есть 766 километров в час!) и при выходе из пике испытывает чудовищные перегрузки. Редкая машина выходит целой из подобного испытания, а громадная скорость делает парашют бесполезным для летчика. Это значит, что пилот остается жив лишь в том случае, если останется цела машина… Только в странах капитала, где жизнь трудящегося человека не представляет никакой ценности, возможны испытания, сопряженные с таким огромным риском!

– Скажи нам вот что: вы с Хокинсом общались? – спросил Декер.

– Ну, может, и виделись, стены-то одни.

– Тогда, может, обсуждали с ним и те убийства?

У нас это было бы невозможно. У нас в Союзе во главу угла ставится забота о человеке. Об этом свидетельствуют незабываемые слова, сказанные т. Сталиным летчику-испытателю Чкалову: «Ваша жизнь дороже нам любой машины»…

– А вы бы взяли да самого его порасспросили.

У Джимми Коллинза была семья, но не было денег и работы. Он был вынужден принять предложение фирмы и заняться испытанием новых бомбардировщиков в пикирующих полетах. Одна такая машина рассыпалась в воздухе и погребла под своими обломками замечательного летчика.

– Мы б так и сделали, – сказала Ланкастер, – да только его кто-то убил.

Лицо Стивенса подернулось восковой бледностью, словно на него вдруг накатила тошнота.

После трагической смерти Джимми Коллинза друзья собрали разбросанные по американским газетам его заметки и издали их отдельной книжкой. Эта книга и предлагается здесь вниманию советского читателя. И я горячо рекомендую ее — особенно нашим молодым летчикам и нашей героической молодёжи, которая с такой горячностью откликнулась на призыв рабочих завода им. Менжинского «добиться, чтобы в кратчайший срок в стране было 150 тысяч летчиков».

– Все, мне пора. – Он махнул охранникам: – Э, уводите! У меня тут все.

– Карл, так дела не делаются, – укорил Декер.

Книга Коллинза свидетельствует о том, что автор ее был не только блестящим летчиком, но и тонким наблюдателем, талантливым литератором.

– Делается, не делается. Достали уже.