— Я хочу поставить на нее мои деньги, — сказал Нико.

— Даю вам честное слово Фуке! Никто не станет преследовать вас в течение этого времени. Таким образом, вы опередите на четыре часа погоню, которую король не замедлит выслать за вами.

Теперь Шико отступил на шаг. Змея, хотя и раненная насмерть, все еще могла взметнуться и укусить.

— Какие еще деньги? — засмеялся Хэл.

— Четыре часа! — гневно повторил Арамис.

Но Давид непроизвольным движением потянулся к постели, словно стараясь защитить свою тайну.

— Возвращая часть долга Федерсу, я припрятал десять тысяч. Свяжитесь с двумя-тремя букмекерами и сделайте за меня ставки. Но только перед самым началом скачки. Я хочу, чтобы расклад остался прежним.

— Этого более чем достаточно, чтобы сесть в лодку и достигнуть Бель-Иля, который я предоставляю вам как убежище.

– Эге, – сказал Шико, – я считал тебя хитрецом, а ты, оказывается, глуп, как рейтар. Я не знал, где ты прячешь свои бумаги, и вот ты мне сам их показываешь.

— Это игра, — предупредил Хэл.

— А… — бросил Арамис.

И, оставив Давида корчиться в агонии, Шико подбежал к постели, приподнял матрац и под изголовьем обнаружил небольшой свиток пергамента, который адвокат, в неведении надвигающейся беды, не позаботился спрятать понадежнее.

— О, — ответил Ник. — Как и вся наша жизнь, верно?

— На Бель-Иле вы будете моим гостем, и ваша особа будет для меня столь же священна, как особа его величества, пока он находится в Во. Отправляйтесь, д’Эрбле, уезжайте — и, пока я жив, ни один волос не упадет с вашей головы.

Пока Шико развертывал свиток, дабы убедиться, что перед ним действительно тот документ, который он искал, умирающий яростно приподнялся, но тут же упал на пол и испустил последний вздох.

— Спасибо, — сказал Арамис с мрачной иронией.

Глава 22

Гордо и радостно сверкающими глазами Шико пробежал пергамент, привезенный из Авиньона Пьером де Гонди.

— Итак, торопитесь; пожмите мне руку, и помчимся: вы — спасать вашу жизнь, я — спасать мою честь.

Берни узнал о происходящем позже всех. Поняв, что случилось, он обрадовался этому.

Папский легат, верный политике, которую его верхов-вый суверен проводил со дня своего вступления на папский престол, написал внизу: «Fiat ut voluit Deus: Deus jura hominum fecit28».

Арамис вынул из-за пазухи руку; она была окровавлена: он ногтями разодрал себе грудь, как бы наказывая ее за то, что в ней зародилось столько бесплодных мечтаний, еще более суетных, безумных и быстротечных, чем жизнь человеческая. Фуке ужаснулся; он проникся жалостью к Арамису и с раскрытыми объятиями подошел к нему.

Все началось весьма невинно. Дино остался у них. Сюзанна утешала его с утра до вечера — иногда до позднего вечера. Она внезапно превратилась в мисс Доброта и Нежность. Перестала ныть. Больше не говорила о свадьбе. Не требовала секса.

– Вот папа, который ни во что не ставит всехристианского короля, – сказал Шико.

— У меня нет с собой оружия, — пробормотал Арамис, неприступный и страшный, как тень Дидоны.

Когда впоследствии Берни размышлял об этом, он осознал, что казался им обоим сущим идиотом. Он едва сдержал смех, вспомнив сцену объяснения. Она выглядела так.

И, бережно свернув пергамент, засунул его в нагрудный карман камзола.

Затем, так и не прикоснувшись к руке, протянутой ему суперинтендантом, он отвернулся и отступил на два шага назад. Его последним словом было проклятие, его последним жестом был жест, которым сопровождают провозглашаемую с церковного амвона анафему и который он начертал окровавленною рукой, забрызгав при этом своей кровью лицо Фуке.

Они пообедали втроем. Берни отправился в кабинет послушать записи. Сюзанна и Дино остались в столовой, чтобы обсудить что-то.

Затем поднял тело адвоката, на котором почти не было крови – рана вызвала внутреннее кровоизлияние, и положил его на кровать, повернув лицом к стене, после чего открыл дверь и кликнул Горанфло.

И оба устремились на потайную лестницу, которая вывела их во внутренний двор.

Через час они явились к нему, держась за руки.

Горанфло вошел.

Он не придал этому никакого значения.

Фуке велел закладывать лошадей, самых лучших, какие у него были. Арамис остановился у основания лестницы, по которой нужно было подняться, чтобы попасть к Портосу. Здесь он простоял довольно долгое время, предаваясь раздумьям, и пока он мучительно размышлял над создавшимся положением, успели заложить карету Фуке. Промчавшись по главному двору замка, она неслась уже по дороге в Париж.

— Берни, нам надо поговорить с тобой, — сказала Сюзанна. — Налей себе виски и сядь.

– Какой вы бледный! – сказал он.

«Уезжать одному?.. — говорил сам себе Арамис. — Предупредить о случившемся принца?.. Проклятие!.. Предупредить принца, но что же дальше?.. Взять принца с собой?.. Повсюду таскать за собою это обвинение во плоти и крови?.. Или война?.. Беспощадная гражданская война?.. Но для войны нет ни сил, ни средств!.. Немыслимо!.. Но что же он станет без меня делать? Без меня он падет, падет так же, как я!.. Кто знает?.. Так пусть же исполнится предначертанное ему!.. Он был обречен, пусть останется обреченным и впредь!.. О боже! Погиб! Да, да, я погиб!.. Что же делать?.. Бежать на Бель-Иль!.. Да!.. Но Портос останется тут, и начнет говорить, и будет всем обо всем рассказывать!.. И к тому же, может быть, пострадает!.. Я не могу допустить, чтобы Портос пострадал. Он — часть меня; его страдание — мое страдание. Портос отправится вместе со мной, Портос разделит мою судьбу. Да, да, так нужно».

Господи! Нико! Эти подонки что-то сделали с ним.

– Да, – отозвался Шико, – последние минуты этого несчастного меня несколько взволновали.

— Мне нет нужды садиться и пить виски. Что происходит, черт возьми?

– Он умер? – спросил Горанфло.

И Арамис, опасаясь встретиться с кем-нибудь, в ком его торопливость могла породить подозрения, осторожно, никем не замеченный, поднялся по ступеням лестницы.

Сюзанна приблизилась к нему. Положила руку ему на плечо, словно хотела утешить. С ее губ полилось кудахтанье:

– Есть все основания так думать, – ответил Шико.

— Я знаю, что ты расстроишься, Берни. Пожалуйста, пожалуйста, попытайся понять нас.

– А ведь только что был совсем здоров.

Портос, только что возвратившийся из Парижа, спал уже сном человека с чистой совестью. Его громадное тело так же быстро забывало усталость, как ум его — мысль.

— Что я должен понять? — раздраженно выпалил он.

– Даже слишком здоров. Он хотел проглотить совершенно несъедобные вещи и умер, как Анакреонт, – подавившись.

– Ого! – воскликнул Горанфло. – Паршивец хотел задушить меня, меня – божьего человека, это и принесло ему несчастье.

Арамис вошел, легкий как тень. Подойдя к Портосу, он положил руку на плечо великана.

– Простите его, куманек, ведь вы христианин.

— Мы с Дино хотим пожениться, — заявила Сюзанна.

– Я его прощаю, – сказал Горанфло, – хотя он меня сильно напугал.

— Что? — Он не поверил своим ушам. Или своей удаче.

— Проснитесь, Портос, проснитесь! — крикнул он.

– Это еще не все, – заметил Шико. – Вам надлежит зажечь свечи и пробормотать над телом пару-другую молитв.

– Для чего?

Портос повиновался, встал, открыл глаза, но разум его еще спал.

– Как, для чего? Чтобы вас не схватили как убийцу и не препроводили в городскую тюрьму.

— Я знаю, тебе, конечно, сейчас тяжело, но мы боролись с этим чувством, и все же… — Она беспомощно пожала плечами. — Мы решили, что должны сказать тебе.

– Меня? Как убийцу этого человека? Да будет вам! Ведь это он пытался меня задушить.

— Мы уезжаем, — сказал Арамис.

Берни захотелось расхохотаться.

– Ну, конечно, боже мой! И поскольку ему не удалось вас прикончить, то от злости вся кровь в его теле пришла в движение, какой-то сосудик в горле лопнул, и доброй ночи, дорогой брат, спи спокойно! Сами видите, Горанфло, в конечном счете это вы были причиной его смерти. Причиной невольной, что верно, то верно, однако какая разница? До тех пор пока вас признают невиновным, вам могут причинить немало неприятностей.

Сюзанна и Дино. Вот это пара! Джозеф и Карлос будут праздновать свадьбу несколько недель. Или месяцев.

– Думаю, вы правы, господин Шико, – согласился монах.

— А! — произнес Портос.

Берни натянул на себя страдальческую маску.

– Тем более прав, что судья в этом прекрасном городе Лионе слывет человеком довольно жестоким.

Дино вкрадчиво произнес:

– Иисусе! – пробормотал монах.

— Мы едем верхом, и поскачем так, как никогда еще не скакали.

— Я знаю, что тебе тяжело, но. Господи, — для нас это было как гром среди ясного неба.

– Делайте же, как я вам сказал, куманек.

Скорее как тонна обрушившегося с неба дерьма.

– А что я должен делать?

— А! — повторил Портос.

— Я растерян… — удалось пробормотать Берни.

– Располагайтесь здесь и читайте с усердием все молитвы, которые вы знаете, и даже те, которых вы не знаете, а когда настанет вечер и все разойдутся по комнатам, выходите из гостиницы. Идите не торопясь, но и не медлите. Вы знаете станок кузнеца на углу улицы?

— Да, конечно, — голос Сюзанны стал более деловым. — По-моему, Берни, тебе лучше перебраться в дом, где вы жили с Нико.

– Конечно, ведь это кузнец меня разукрасил вчера вечером, – сказал Горанфло, показывая на свой глаз, обведенный черным кругом.

— Одевайтесь, друг мой.

Ну конечно. Она хочет немедленно избавиться от него.

– Трогательное воспоминание. Ладно, я позабочусь, чтобы вы нашли там свою лошадь, понимаете? Вы сядете на нее, не давая никому никаких объяснений. Ну а потом, если вы прислушаетесь к голосу своего сердца, оно выведет вас на дорогу в Париж. В Вильнев-ле-Руа вы продадите лошадь и заберете своего осла.

— Мы все обсудили, — сказала Сюзанна. — Мы знаем, как вы с Нико близки.

Помогая великану одеться, он положил ему в карман его золото и брильянты. И в то время как он проделывал это, его внимание было привлечено легким шумом. В дверях стоял д’Артаньян.

– Ах, мой добрый Панург!.. Вы правы, я буду счастлив снова с ним встретиться, я его так полюбил. Но с сегодняшнего дня, – прибавил монах слезливым тоном, – на что я буду жить?

Она произнесла это так, словно они были парой гомиков!

– Когда я даю – я даю, – сказал Шико, – и не заставляю своих друзей клянчить милостыню, как это принято в монастыре святой Женевьевы. Вот, держите.

Арамис вздрогнул.

С этими словами он выгреб из кармана пригоршню экю и высыпал ее в широкую ладонь монаха.

— Какого черта вы так суетитесь? — удивился мушкетер.

— Поэтому, — продолжил Дино, — мы решили дать Нико время для возврата долга. Я поговорил с отцом, и он согласился. Три месяца. Но это — последний срок.

– Великодушный друг! – сказал Горанфло, тронутый до слез. – Позвольте мне остаться с вами в Лионе. Мне очень нравится Лион; это вторая столица нашего королевства, и к тому же это такой гостеприимный город.

— Шш! — прошептал Портос.

Эта было сделкой. Берни исчезнет из жизни Сюзанны, а Нико получит отсрочку.

– Да пойми ты одно, трижды болван: я не остаюсь здесь, я уезжаю и поскачу так быстро, что тебе за мной не угнаться.

— Мы едем по важному поручению, — добавил епископ.

– Да исполнится ваша воля, господин Шико, – покорно произнес монах.

— Везет же вам! — усмехнулся мушкетер.

— А как насчет шести месяцев? — пустил пробный шар Берни.

— Нет, я устал, — ответил Портос, — и предпочел бы поспать, но королевская служба, ничего не поделаешь!

– В добрый час, – ответил Шико. – Вот таким я тебя люблю, куманек.

— Вы видели господина Фуке? — спросил Арамис д’Артаньяна.

— Забудь об этом, — выпалил Дино.

И он усадил монаха в кресло у постели, спустился вниз и отвел хозяина в сторону.

— Да, в карете, сию минуту.

— Они проявили большое милосердие, — сказала Сюзанна своим новым голосом смиренной и терпеливой спасительницы Флоренс Найтингейл.

– Мэтр Бернуйе, – сказал он, – вы ничего не подозреваете, а в вашем доме произошло большое событие.

— И что же он вам сказал?

Берни уехал. Счастливое избавление!

– Вот как? – ответил хозяин, глядя на Шико испуганными глазами. – А что случилось?

— Он простился со мной.

Он тотчас позвонил Нико в Лондон, чтобы сообщить добрую весть, но телефонистка «Ламонта» ответила, что мистер Константин покинул Лондон на уик-энд и вернется только в понедельник.

– Этот бешеный роялист, этот богохульник, этот мерзостный выкидыш из гугенотских молелен…

— И это все?

Что ж, доброй вести придется подождать.

– Ну, что с ним?

— Что же иное ему оставалось сказать? Разве теперь, когда вы все в милости, я что-нибудь значу?

– Что с ним! Нынче утром ему нанес визит посланец из Рима.

— Послушайте, — сказал Арамис, заключая в объятия мушкетера, — для вас вернулись хорошие времена; вам некому больше завидовать.

Глава 23

– Знаю, ведь это я вам сказал.

— Что вы!

– Ну вот, наш святой отец папа, на которого возложено временное правосудие в сем мире, наш святой отец папа лично направил своего доверенного человека к заговорщику, но только заговорщик, по всей вероятности, не догадывался, с какой целью.

— Я предсказываю, что сегодня произойдет нечто такое, после чего ваше положение значительно укрепится.

– И с какой же целью он его послал?

Ипподром был заполнен зрителями. Фонтэн в брючном костюме от Ива Сен-Лорана и длинном халате из рыжей лисы крепко сжала руку Нико.

— В самом деле?

– Поднимитесь в комнату вашего постояльца, мэтр Бернуйе, откиньте одеяло, посмотрите на его горло, и вы все поймете.

— Право, это чертовски захватывающе! — ворковала она. — Ты уже поставил на Гарбо?

— Разве вам не известно, что я осведомлен обо всех новостях?

– Вот как! Вы меня пугаете.

Нико покачал головой. Он только что отдал нескольким букмекерам три тысячи фунтов, выигранных у Пирсона Крайто на Стюарта. Поставил эти деньги на Кангу. И еще десять тысяч должен был поставить за него Хэл.

— О да!

– Больше я вам ничего не скажу. Божий суд свершился у вас в доме, мэтр Бернуйе. Это великая честь, которую вам оказал папа.

— Вы готовы, Портос? Едем!

— Ты должен это сделать, — заявила Фонтэн. — Это — беспроигрышный вариант. Я заложила свой дом и машину, чтобы поставить все на Гарбо.

Затем Шико сунул десять экю в руку хозяина, направился в конюшню и приказал вывести двух лошадей.

— Едем!

Тем временем хозяин взлетел по лестнице быстрее птицы и ворвался в комнату Николя Давида.

— Что? — Он изумленно уставился на нее.

— И поцелуем д’Артаньяна.

Там он увидел Горанфло, бубнящего молитвы.

— Я не хотела говорить об этом раньше, дорогой. Но я на грани банкротства — кажется, это так называется. Поэтому сегодня рискнула всем, кроме моих драгоценностей. Я же сказала тебе, что это чертовски захватывающе!

— Еще бы!

Тогда он подошел к постели и, как ему посоветовал Шико, приподнял одеяло.

Нико не мог поверить своим ушам. Фонтэн разорена? Какая нелепость!

— Готовы ли лошади?

Он нашел рану точно на указанном месте. Она была еще алого цвета, но тело уже остыло.

— Извини меня, дорогая! Мне надо уладить одно маленькое дело:.

— Здесь их более чем достаточно. Хотите моих?

– Так умирают враги святой веры, – сказал метр Бернуйе, многозначительно подмигивая Горанфло.

— Не забудь поставить на Гарбо! — крикнула она ему вслед.

— Нет, у Портоса своя конюшня. Прощайте, прощайте!

– Аминь, – отозвался монах.

Нико побежал через толпу, пытаясь срочно найти Сэнди. Впервые после смерти Лиз Марии он был готов пожертвовать собой ради другого человека.

Эти события происходили примерно в тот час, когда Бюсси привез к Диане де Меридор старого барона, который считал свою дочь мертвой.

В его голове прозвучал крик — не совершай глупость.

Беглецы сели в седла на глазах у капитана мушкетеров, который поддержал стремя Портосу. Он провожал взглядом своих удаляющихся друзей, пока они не скрылись из виду.

Он проигнорировал этот голос.

Найти Сэнди оказалось нелегкой задачей. Но Нико справился с ней. Жокей испытал огромное облегчение и радость, узнав, что соскочил с крючка.

«Во всяком другом случае, — подумал гасконец, — я сказал бы, что эти люди бегут, но ныне политическая жизнь так изменилась, что это называется — ехать по важному поручению. А мне-то в конце концов что за дело до этого? Пойду займусь своими делами».

Нико печально порылся в карманах, чтобы узнать, может ли он поставить на Гарбо хоть что-то. Карманы были пусты. Все его деньги висели на тонкой ниточке, которая теперь, когда фаворит снова обрел шансы, была уже фактически перерезана.

И он с философским спокойствием отправился к себе в комнату.

Возвращаясь к Фонтэн, он прошел мимо Линн и Федерса. Девушка даже не посмотрела в его сторону. Федерс еле заметно многозначительно кивнул.

Глава 33.

Нико тоже кивнул. Теперь у него был только один выход — оставаться с другими гостями до того момента, когда он сможет быстро улизнуть.

О ТОМ, КАК ГЕРЦОГ АНЖУЙСКИЙ УЗНАЛ, ЧТО ДИАНА ДЕ МЕРИДОР ЖИВА

Нико вернулся к Фонтэн. До начала большой скачки оставалось несколько мгновений.

Шли последние дни апреля.

Фонтэн волновалась, как школьница.

III. Как в Бастилии исполнялись приказы

Стены большого Шартрского собора были обтянуты белой материей, а колонны украшены зелеными ветками; как известно, в это время года зелень бывает еще редкостью, и пучки зеленых веток на колоннах заменяли букеты цветов.

Нико наблюдал за ней с нежностью. Ему будет жаль расстаться с ней… не просто жаль…

Фуке летел с неслыханной быстротой. По дороге он содрогался от ужаса, возвращаясь все снова и снова к мысли о только что ставшем известным ему.

Гарбо сразу же оказалась в тройке лидеров, и это никого не удивило.

Король босиком проделал путь от Шартрских ворот до собора и теперь стоял босоногий посреди нефа, время от времени поглядывая по сторонам и проверяя, все ли его друзья и придворные присутствуют на молебне. Но одни, изранив ноги о камни мостовой, не выдержали и надели башмаки, другие, измученные голодом и усталостью, тайком проскользнули в придорожные кабачки, да там и остались, подкрепляясь едой или отдыхая, и только у немногих достало сил пройти всю дорогу босиком, в длинных власяницах кающихся и босыми ногами встать на сырые плиты собора.

«Какими же были, — думал он, — эти необыкновенные люди в молодости, раз даже теперь, сделавшись, в сущности, стариками, умеют они создавать подобные планы и выполняют их не моргнув глазом?»

Где находилась Канга? Кто знает? Сейчас определить это было нелегко.

Неоднократно он обращался к себе с вопросом, уж не сон ли все то, что рассказал ему Арамис, не басня ли, не ловушка ли, и не найдет ли он, приехав в Бастилию, приказ о своем аресте, согласно которому его, Фуке, запрут вместе со свергнутым королем.

В соборе шло молебствие о ниспослании наследника французской короне. Две рубашки богоматери, обладавшие чудотворной силой, сомневаться в которой было невозможно ввиду множества сотворенных ими чудес, были извлечены из золотой раки, где они хранились, и народ, толпами сбежавшийся поглазеть на торжественную церемонию, невольно склонил головы, ослепленный блеском лучей, брызнувших из раки, когда оттуда были вынуты рубашки.

Гарбо не сдавала своих позиций. Она шла великолепно. Легко преодолевала препятствия. Прекрасное животное и жокей составляли единое целое.

Подумав об этом, он направил с дороги несколько секретных распоряжений, воспользовавшись для этого короткой остановкой, которую они сделали, чтобы сменить лошадей. Эти распоряжения были адресованы им д’Артаньяну и тем войсковым командирам, верность которых была вне подозрений.

На пятнадцатом препятствии толпа обезумела — Гарбо упала.

В эту минуту Генрих III услышал, как в мертвой тишине раздался какой-то странный звук, напоминающий сдавленный смех. Король оглянулся, нет ли поблизости Шико. Он не мог допустить мысли, что у кого-нибудь, кроме Шико, хватило дерзости рассмеяться в подобную минуту, Однако это не Шико рассмеялся при виде святых рубашек. Увы, Шико все еще отсутствовал, что весьма огорчало короля, который, как мы помним, внезапно потерял своего шута из виду по дороге в Фонтенбло и с тех пор ничего о нем не слышал. Виновником странного шума оказался некий дворянин. Он только что подскакал к дверям собора на взмыленном коне и прямо как был, в костюме для верховой езды, в сапогах, забрызганных грязью, ввалился в собор, расталкивая придворных, одетых во власяницы или с мешками на головах, но и в том и в другом случае босых.

«Таким образом, — решил Фуке, — буду ли я заключен в Бастилию или нет, я окажу королю услугу, которую требует от меня моя честь. Если я возвращусь свободным, приказания прибудут после меня и никто, следовательно, не успеет их распечатать; я смогу взять их назад, если же я задержусь, то всем, кому они мною направлены, станет ясно, что случилось несчастье. В этом случае я могу ожидать, что и мне и королю будет оказана помощь».

Увидев, что король оглянулся, дворянин храбро продолжал стоять на хорах, приняв почтительный вид; по элегантности его одежд, а еще больше по манерам видно было, что он не новичок при дворе.

Приготовившись, таким образом, к любым неожиданностям, Фуке подъехал к воротам Бастилии.

Генрих, недовольный тем, что дворянин, прибывший с таким опозданием, наделал столько шуму и своей одеждой посмел так вызывающе отличаться от монашеских одеяний, предписанных на этот день, взглянул на него с укоризной.

— О, Господи! — Фонтэн выглядела так, словно была готова упасть в обморок.

То, чего никогда не случалось в Бастилии с Арамисом, случилось с Фуке. Тщетно называл он себя, тщетно старался заставить узнать себя — его упорно отказывались впустить внутрь крепости.

Нико положил руку ей на плечо.

Вновь прибывший, казалось, не заметил королевского взгляда. Дерзко скрипя своими башмаками с загнутыми носками (такая уж была мода в те времена), он перешагнул через несколько плит со скульптурными изображениями епископов и опустился на колени возле обитого бархатом кресла герцога Анжуйского; герцог сидел, погруженный не столько в молитвы, сколько в свои тайные думы, и не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило вокруг.

После бесконечных уговоров, угроз и настояний ему удалось упросить одного караульного, чтобы он сообщил о нем своему сержанту, а тот, в свою очередь, отправился с докладом к майору. Что касается коменданта, то его так и не решились тревожить ради такой безделицы.

— Это всего лишь скачка, — попытался утешить он женщину.

Однако, почувствовав чье-то прикосновение, он живо обернулся и приглушенно воскликнул:

— Всего лишь скачка! Нико, я поставила на эту лошадь все — абсолютно все!

Фуке, сидя в карете у ворот крепости, злился, проклиная непредвиденную помеху и ожидая возвращения ушедшего к майору сержанта. Наконец тот появился, угрюмый и злой.

Он обнял Фонтэн. Теперь ему не придется бежать из города. — Значит, мы оба на мели.

– Бюсси!..

— Ты… банкрот?

— Ну, — нетерпеливо спросил Фуке, — что приказал майор?

— К сожалению, да.

– Добрый день, монсеньер! – ответил Бюсси, как если бы он расстался с герцогом только накануне вечером и за то время, пока они не виделись, ничего существенного не произошло.

Они оба одновременно начали смеяться. Стали обниматься, целовать друг друга.

— Сударь, — ответил сержант, — майор рассмеялся мне в глаза и сказал, что господин Фуке в Во. И если бы даже он оказался в Париже, то все равно не поднялся бы в такую рань.

– Ты, наверное, не в своем уме, – сказал принц.

— Что мы будем делать? — спросила Фонтэн.

– Почему, монсеньер?

— Мы будем вместе и что-нибудь придумаем. Они посмотрели друг на друга, словно в первый раз, совершенно не замечая окружавшего их хаоса.

— Черт возьми! Вы — стадо болванов! — крикнул министр и выскочил из кареты.

– Потому что уехал откуда-то, где бы ты там ни был, чтобы явиться в Шартр глазеть на рубашки богоматери.

— Ты станешь шулером, а я продам свои драгоценности, — пошутила Фонтэн.

– Монсеньер, – сказал Бюсси. – Дело в том, что мне нужно безотлагательно с вами поговорить.

— Я не позволю тебе этого сделать. Никогда.

Прежде чем сержант успел захлопнуть калитку, Фуке, проскользнув во двор через щель, стремительно бросился вперед, несмотря на крики звавшего на помощь сержанта.

– Почему же ты не приехал пораньше?

— Ты такой властный мужчина.

– Вероятно, потому, что не смог.

— А ты — стерва.

Фуке бежал все дальше и дальше. Сержант, настигая его, крикнул часовому, охранявшему вторую калитку:

– Но что случилось за те три недели, пока мы не виделись?

— Но тебе это нравится.

– Как раз об этом я и хочу с вами поговорить.

— Я обожаю тебя.

— К оружию, часовой, к оружию!

– Вот как! Может быть, ты подождешь, пока мы не выйдем из церкви?

— А я — тебя.

– К сожалению, придется подождать. Это меня и влит.

— Дай мне твои губы… твои потрясающе красивые губы.

Часовой встретил министра пикой; но Фуке, сильный и ловкий, ко всему же еще и разгневанный, выхватил пику из рук солдата и ударил его по плечу. Сержант, подойдя слишком близко, также получил свою порцию; оба стали истошно вопить, и на их крики выбежал в полном составе весь караул.

– Молчи! Скоро все кончится. Наберись терпения, и мы вместе вернемся ко мне в гостиницу.

Они поцеловались, и Нико даже не услышал, как Кангу назвали победителем скачки.

– Я на это рассчитываю, монсеньер.

— Я буду заботиться о тебе, — сказал он. — Больше никакого флирта. Никаких итальянских жеребцов. Фонтэн улыбнулась.

Однако между этими людьми нашелся один, знавший суперинтенданта в лицо; он закричал:

— А ты больше не будешь очаровывать каждую проходящую мимо тебя женщину.

И действительно, король уже одел поверх своей рубашки из тонкого полотна холщовую рубашку богоматери, а королева с помощью своих придворных дам натягивала на себя другую святую рубашку.

Они с нежностью посмотрели друг на друга и обнялись.

— Монсеньор!.. Ах монсеньор!.. Остановитесь же, господа, что вы делаете?

Затем король преклонил колени, его примеру последовала и королева. Супруги некоторое время усердно молились под широким балдахином, придворные, одержимые желанием угодить королю, били земные поклоны.

Нико заметил через плечо Фонтэн эффектную девушку. Бросил на нее оценивающий взгляд.

Наконец король поднялся с колен, снял с себя святую рубашку, попрощался с архиепископом, попрощался с королевой и направился к выходу из собора.

И он удержал остальных, собиравшихся отомстить за товарищей.

Фонтэн увидела через плечо Нико очень красивого молодого человека. С интересом осмотрела его с головы до пят.

Однако на полпути он остановился: ему на глаза опять попался Бюсси.

Фуке велел пропустить его во внутренний двор, но услышал в ответ, что это запрещено. Он велел позвать коменданта, который уже знал обо всем этом шуме возле ворот и бежал вместе с майором, своим помощником, во главе отряда из двадцати человек, убежденный, что на Бастилию было произведено нападение.

– А, это вы, сударь, – сказал Генрих, – по-видимому, наше благочестие вам не по нраву, коли вы не решаетесь расстаться с золотом и шелками в то время, как ваш король одевается в грубое сукно и саржу.

Потом они разомкнули объятия, посмотрели друг на друга и расхохотались.

Безмо сразу узнал Фуке и выронил обнаженную шпагу, которой размахивал весьма смело.

– – Государь, – с достоинством ответил Бюсси, побледнев от сдерживаемого волнения, – даже среди тех, кто сегодня облачен в самую грубую рясу и больше других изранил себе ноги, не найдется человека, ближе меня принимающего к сердцу службу вашему величеству. Но я прибыл в Париж после дальней и утомительной дороги и только сегодня утром узнал, что ваше величество отбыли в Шартр. Я проскакал двадцать два лье за пять часов, государь, торопясь присоединиться к вашему величеству. Вот почему у меня не было времени сменить платье, и ваше величество не попрекнули бы меня, если бы вместо того, чтобы поспешить сюда с одним желанием слить свои молитвы с молитвами вашего величества, я остался бы в Париже.

— Ах, монсеньор! — пробормотал он. — Тысяча извинений.

Король, казалось, удовлетворился этими объяснениями, однако, взглянув на своих друзей, он увидел, что некоторые из них при словах Бюсси пожимали плечами. На желая обижать своих сторонников знаками доброго расположения к придворному герцога Анжуйского, король прошел мимо Бюсси с сердитым видом.

Бюсси, не моргнув глазом, снес эту немилость.

— Сударь, — сказал весь красный и обливаясь потом суперинтендант, — поздравляю вас, ваша охрана служит на славу.

– Что с тобой? – сказал герцог. – Разве ты не видел?

– Чего?

Безмо побледнел, принимая эти слова за иронию, предвещавшую дикий гнев.

– Что Шомберг, что Келюс, что Можирон пожимала плечами, слушая твои оправдания.

– Все так, – с полным спокойствием отвечал Бюсси, – я это отлично видел.

Но Фуке отдышался и жестом подозвал часового, а также сержанта, потиравших плечи в местах ушибов.

– Ну и что?

– Ну и то, неужели вы думаете, что я способен перерезать горло себе подобным или почти что себе подобным в церкви? Для этого я слишком хороший христианин.

— Двадцать пистолей часовому, — приказал он, — пятьдесят пистолей сержанту. Поздравляю вас, господа; я замолвлю за вас словечко перед его величеством. А теперь давайте побеседуем с вами, господин де Безмо.

– А, коли так, все прекрасно, – сказал удивленный герцог, – мне-то показалось, что ты этого не заметил или не пожелал заметить.

И под одобрительный шепот солдат он последовал за комендантом Бастилии.

Бюсси, в свою очередь, пожал плечами и при выходе из собора отвел принца в сторону.