– Это приглашение?
– Знаешь, я, правда, очень недовольна, что ты заявился без приглашения.
– Ты же меня приглашала.
– Но ты встречу отменил.
– Перенес.
– Не люблю, когда меня заставляют ждать.
– Иногда стоит и подождать.
– Когда?
– Хоть сейчас?
Позже, гораздо позже, после жаркого секса и прохладного душа, Уэс прокрался вниз и включил в кухне телевизор. Открыл холодильник, вытащил тарелку с холодной вырезкой, ища тем временем дистанционный канал с новостями.
Нашел – и едва не подавился. Убийства – дело серьезное, есть чем удивить народ. Хорошенькая блондинка рассказывала: «Звезда хэви-метал певец Чернелл Люфт-ганза и его пятнадцатилетняя подруга Гунилла Сэкс вчера вечером застрелены в уединенном гнездышке в Лорел-Каньоне. Орудие убийства не найдено. Подозреваемых, как сообщает полиция, пока нет. Чернелл Люфт-ганза обрел популярность в конце шестидесятых со своим ансамблем «Рэм бэм уэмс». Он был известен, как…»
Он вырубил ящик, не желая слушать подробности – главное, что речи о нем не было.
Схватив трубку, он отстучал номер телефона Рокки. Несколько гудков – и ни на кого не похожий боксерский с хрипотцой голос Рокки зазвучал в трубке.
– Где ты есть, хрен тебя дери? – резко спросил тот. Откуда Рокки знает, что он – не дома?
– Дома, – сказал он сдержанно.
– Не болтай!
– Почему мне не быть дома?
– Потому что они, мать твою, тебя и… – Рокки осекся.
– Ищут? – докончил за него Уэс.
– Ну, вроде да.
Рокки явно помрачнел. Этот разговор был ему неприятен.
– Какие пироги, дружище? – спросил Уэс, зная, что прямого ответа все равно не получит.
– Ты, тормоз недоношенный! – взорвался Рокки. – Какого хрена тебе понадобилось их уделывать?
– Чего?
– Чего слышал, недоумок!
– Тьфу! – Уэс не поверил своим ушам. – Ты, что, думаешь, это их я?
– Слух такой, что ты их не только уделал, но еще прихватил с собой пятьдесят тысяч зеленых наличманом плюс добрую кучу белого порошка.
– Что за хреновина!
– Хреновина или нет, он они тебя ищут.
– Где?
– Везде.
– Кто «они»?
– Серьезные ребята.
– Дела-а!
– Ну… так где ты?
Как же, нашел дурака! Они его не просто ищут, а, вполне возможно, еще и цену назначили за его голову. Да такую, что Рокки не побрезгует.
– В Аризоне, – быстро сказал он. – Тут лучше для здоровья.
– Вот там и оставайся. – Рокки помолчал, потом вдруг выпалил: – Какой у тебя номер? Если что узнаю, позвоню.
– Не надо, я позвоню сам.
И он повесил трубку. Задумался. Если бы он вернулся домой, скорее всего он присоединился бы к Чернеллу Люфтганзе и Гунилле Сэкс в садах Эдема. А удобрять помидоры он пока не готов. Нет уж, извините.
Он снова открыл холодильник, извлек оттуда холодную банку пива, перед тем, как поднести ее к губам, вытер крышку – кто-то однажды сказал ему, что на пивные банки писают собаки.
Так, хорошо. Что же ему делать?
Варианты?
Нью-Йорк. Кое-какие дружки у него там есть. Только холодно там, черт бы его подрал. Но десять футов под землей – это еще холоднее. Флорида и Викки.
Нет, туда дорога заказана. Небось, растолстела, вышла замуж, имеет двух детишек и вожделенную оградку вокруг дома.
Хорошо. Семьи у него нет. Какого же хрена ему делать? Куда податься?
В кухню бесшумно вошла Силвер. Вплыла в домашних туфлях на высоком каблуке, величественную наготу скрывал персиковый халат.
– Хм-мм, – проурчала она. – Мы внезапно проголодались?
Его рука сама потянулась к изгибу ее бедра и набрала полную ладонь ягодицы.
– Ты в большом порядке, – польстил он, включая автопилот своего очарования.
– Да, я слыхала.
– Неужто? От кого же?
– Маньяки!
– Полегче на поворотах, бармен.
– Нет, это ты полегче.
Притянув ее к стулу, на котором сидел, он распахнул ее халат. Приник губами к ее стожку и извлек наружу язык.
Она послушно раздвинула ноги, давая ему свободный доступ.
Оральное обслуживание Силвер Андерсон было отнюдь не в тягость. Возбуждало уже то, что язык его исследовал пещеру одной из самых знаменитых женщин Америки.
Она гибко прогнулась назад, наслаждаясь его умелыми ласками.
Испытав сладострастный оргазм, она улыбнулась и сказала:
– Вы первый, мистер Мани. Чтобы я при этом стояла – такого еще не было.
– Ты жила жизнью затворницы, – заметил он, откусывая извлеченный из холодильника кусок шоколадного торта.
– Зубы обломаешь, – предупредила она. Он плюхнулся в кресло.
– Если не обломал их о твои заросли, что мне кусок торта!
– Ах ты, сперматозоид!
Старушка Силвер Андерсон, если хотела, могла по-девчоночьи подурачиться. Он засмеялся вместе с ней.
– Шутка, – сказал он. Тут она опустилась на колени и раскрыла губки.
Фу! Скажи ему кто-нибудь, что он сегодня опять поднимется на подвиги, он бы почел того сумасшедшим. Но ведь поднялся! Да как бодро – словно домохозяйка в день распродажи.
Она была искусница. В экстазе он чуть не прошиб потолок! Уж, во всяком случае, забыл обо всех своих бедах.
Временно.
Когда они пришли в себя, она улыбнулась ему.
– Я из-за тебя – на подъеме, – кратко сообщила она.
Он усмехнулся.
– По-моему, я из-за тебя.
– Ты на меня дурно влияешь. Мне надо выспаться. Мне ведь, как ты понимаешь, не девятнадцать.
– Не может этого быть!
– Очень смешно. Завтра на съемках буду выглядеть старой ведьмой.
– Нет, ты всегда выглядишь – слаже некуда!
– Льстец.
– Тебе же нравится.
– Что есть, то есть, бармен.
– А замуж не хочешь? – вдруг выстрелил он, сам не понимая, что говорит.
Она подняла удивленную бровь.
– Прошу прощения?
А что, раз начал – продолжай!
– Прыгнем в самолет, полетим в Вегас и там вмиг справим дело.
Она плотно завернулась в халат и начала смеяться.
– С какой стати я пойду за тебя замуж? За тебя?
Все его проблемы тотчас обрушились на его плечи. Нет, он слишком устал – сколько можно терпеть такое?
– Ну, конечно, – с горечью произнес он. – С чего тебе идти за меня замуж? Потрахаться со мной до потери сознания – это пожалуйста, но замуж? Ты права, богатенькая леди – я всего лишь бродяга. Захапаю твои денежки и смоюсь из твоей жизни быстрее, чем пьянчуга с десятью долларами! Тьфу!
Соскочив со стола, он стал ходить по комнате, совершенно голый. Сердито повернулся к ней и сказал:
– Я в жизни никому не предлагал за меня выйти. Вот, предложил, и что? Что? Ты смеешься мне в лицо, будто ничего веселее не слышала. Так вот, милая – твои деньги мне не нужны. Твоя слава – тем более. Просто я подумал – вместе нам будет здорово. Тебе приятно со мной. Мне – с тобой. Чего же себя ограничивать?
Этим заявлением он застал ее врасплох. Ничего подобного она не ожидала. Уэс был разъярен, словно зверь в клетке. И выглядел очень забавно, расхаживая нагишом по ее кухне, а его впечатляющие верительные грамоты покачивались в такт шагам.
Замуж? Хм-мм… Всякий раз, вступая в брак, она совершала жуткую ошибку.
Замуж? Хм-мм… А что, это может быть очень даже забавно. Уж газеты расстараются, можно себе представить.
Уэс схватил из холодильника еще одну банку пива и открыл ее так стремительно, что прозрачные блестки выплеснулись на пол.
– Я о тебе ничего не знаю, – резонно заметила она.
– Все, что захочешь узнать, – расскажу.
– Это будет очень любезно с твоей стороны. Ее сарказм он оставил без внимания.
– Я свободный, белый, совершеннолетний. В данный момент – на мели и даже имею неприятности, потому что некоторые типы считают, что я им что-то должен – но я им не должен ничего. Я – совершенно вольная птица. Социальными пороками не страдаю. Мальчиком на побегушках у тебя не буду, но обещаю заботиться о тебе и следить за соблюдением твоих интересов. Гением себя не считаю, но достаточно в этой жизни пообтерся, и на мякине меня не проведешь – ты многому сможешь у меня научиться.
Она хотела что-то сказать. Он поднял руку, не давая ей слова.
– Ничего твоего мне не надо. Ни дома, ни машины, ни денег. Ничего. Я подпишу любую дурацкую бумажку, которую мне пихнут под нос твои адвокаты.
– Если ты на мели, может, по крайней мере, намекнешь, на какие средства собираешься жить? – спросила она язвительно.
Он глотнул пива из банки.
– Не возражаю, если по счетам будешь платить ты. В этом смысле я не честолюбив.
Она начала смеяться.
– Ну, слава Богу, а то я уж заволновалась!
Он подошел к ней, обхватил за талию и притянул к себе.
– По-моему, мы с тобой будем еще той парочкой, а?
– Я могу потерять все, а выиграть? Ничего, – слабо возразила она.
Одной рукой он потер шрам под левой бровью, другой погладил ее упругую ягодицу.
– Ты можешь выиграть меня. И знаешь, что я тебе скажу, богатенькая леди?
Ну не смешно ли? Она снова почувствовала в своих жилах огонь желания. Хрипловато спросила?
– Что?
– Я сделаю тебя самой счастливой бабой в Голливуде.
ГДЕ-ТО НА СРЕДНЕМ ЗАПАДЕ…
КОГДА-ТО В СЕМИДЕСЯТЫЕ…
Отца и его подругу девочка оплакала должным образом. Ее забрала к себе семья соседа-фермера, а все вокруг терялись в догадках – кто же мог совершить такое жуткое преступление?
Поджечь дом и кремировать всех, кто был внутри?
«Говорят, он хрустел, как обгоревший цыпленок», – перешептывалась хозяйка со своей подругой. Так ему и надо, думала девочка. Хоть бы Господь заставил его страдать. Хоть бы заставил его умирать тысячу раз.
Ее никто и не думал подозревать. Наоборот, может быть, впервые в жизни она почувствовала любовь и сочувствие окружающих.
У фермера с женой было четверо своих детей, и с самого начала было ясно, что ее они приютили временно. Она делила комнату с двумя сестрами и держалась замкнуто. Сестры – одной семнадцать, другой почти восемнадцать – воспринимали ее как незваную гостью. Хотя она была моложе их и училась на класс младше, ее репутация одиночки была им известна, и они считали, что она слегка не в себе. Звали их Джессика-Мей и Сэлли, и на уме и на языке у них было одно – мальчишки.
«А Джимми Стебан – ничего себе», – говорила Джессика-Мей.
«По мне Горман лучше», – подхватывала Сэлли. После этого часами обсуждались плюсы и минусы каждого.
Иногда они замечали девочку и воинственно спрашивали: «А тебе кто из них нравится?» Она не отвечала, и тогда они заливались смехом и о чем-то шушукались.
Фермерша была женщиной доброй. Муж ее был довольно бесцеремонным дядькой с огненными волосами и такой же бородой. И еще два маленьких злодея – десяти и двенадцати лет – эти целыми днями шкодничали. Все же девочка как-то вошла в эту семью и ждала, когда шериф найдет кого-нибудь из ее братьев или сестер, чтобы кто-то забрал ее к себе. О содеянном она не жалела. Отец и его размалеванная шлюха заслуживали свою участь.
Больших денег в семье фермера не водилось, и вскоре девочке сказали: иди работать и вноси вклад в семейный бюджет. В выходные она стала подрабатывать в единственном в городке супермаркете. Прошел ее шестнадцатый день рождения. Но она никому не сказала. Кому в этом мире до нее было дело?
По ночам в комнате, которую она делила с сестрами, девочка лежала и часами смотрела в потолок: что же с ней будет? Оставаться в городке она не собиралась и в тайне от всех начала откладывать чаевые, иногда достававшиеся ей в магазине. Формы ее наконец-то начали наливаться соком – подросла грудь, сузилась талия. Внезапно она стала выглядеть как женщина, и мальчишки в школе начали обращать на нее куда больше внимания, чем прежде. Особенно один, Джимми Стебан, он стал прямо-таки преследовать ее. Семнадцатилетний, черноволосый, спортивного сложения. Девочка старалась его не замечать, потому что знала: он нравится Джессике-Мей. Но он проявлял настойчивость – все время выпрашивал свидание и постоянно ошивался возле ее работы.
Как-то вечером она разрешила ему проводить себя до дома. В кустарнике неподалеку от фермы он схватил ее и попытался поцеловать. Она так закричала, что он испугался и убежал.
Но свои попытки не оставил, и, вопреки инстинкту, она в конце концов тоже им увлеклась, и вскоре они начали встречаться. Джессика-Мей была вне себя от ярости. Каждый день она осаждала мать: высели от нас эту жиличку.
«Ей же некуда деваться, – объясняла мать – добрая душа. – Ее родню никто не может отыскать. Мы – люди богопослушные. А раз так – должны помогать ей, по крайней мере, пока ей не исполнится семнадцать».
Джессика-Мей делала все, чтобы жизнь девочки стала невыносимой. Подбрасывала ей в постель дохлых мышей и тараканов, марала страницы ее школьных учебников, срезала с ее одежды пуговицы и все время поливала ее грязью И сестрицу, Сэлли, призвала на помощь. Та была только рада. Обе не чаяли от нее избавиться.
Единственным ее утешением был Джимми Стебан. Он был с ней нежен и мил. Водил в кино, возил за город и вообще разговаривал с ней, будто она – нормальный человек. И когда в конце концов он попытался овладеть ею, она не смогла ему отказать. Как-то прохладным вечером на заднем сиденье старенького проржавевшего «Форда» его отца она позволила снять с себя блузку и тонюсенький бюстгальтер. С благоговейным трепетом он прикоснулся к ее грудям и стал говорить, как сильно он ее любит. Потом поднял ей юбку, стянул трусики и вошел в нее удалым жеребцом.
Она застыла от страха и волнения – вдруг все будет, как тогда с отцом? Но с Джимми было совсем иначе, она расслабилась и откликнулась на его ласки с такими чувствами, каких за собой и не знала.
– Ты просто обалденная! – выдохнул он. – Я на самом деле тебя люблю!
И она его тоже полюбила на самом деле. Несколько месяцев они предавались любви и строили серьезные планы.
«А если я забеременею?» – однажды спросила она его встревоженно, хотя в душе была уверена, что такого быть не может – после того, что с ней произошло.
– Я возьму тебя в жены, – галантно провозгласил он. – Поселимся в замке, я буду твоим принцем.
Через полтора месяца она поняла, что беременна. Рассказала Джимми, тот объявил об этом своему отцу. Через два дня Джимми увезли из их городка, и больше она никогда о нем не слышала.
Джессика-Мей и Сэлли воронами разнесли эту весть по всей округе. Вскоре ее увезли в дом для незамужних матерей, в пятидесяти милях от их городка. Там заправляли монахини, строгие и неулыбчивые, требовавшие постоянного уважения и послушания. Шестьдесят беременных девушек поднимались в пять утра, два часа каялись на коленях на холодном бетоне стылой церкви, потом – работа по дому до полудня, после чего – тарелка супа, кусок черствого хлеба, стакан молока. Дальше – уроки, потому что большинству девочек не исполнилось и восемнадцати. В семь вечера – отбой.
Раз в две недели обследовать их приезжал розовощекий доктор с бычьей шеей. У него в доме был свой кабинет. Некоторые обитательницы называли его комнату «камерой пыток». Перед каждой встречей с ним девочка тряслась от страха, проводила бессонную ночь. Он был пунктуален, всегда являлся вовремя. Приезжал в запыленном седане, обычно в обществе чопорной медсестры, та сразу удалялась к монахиням пить чай из настоев трав. Доктору ее присутствие не требовалось. Девочки представали перед ним одна за другой, и каждой он давал одну и ту же команду:
«Раздевайся. На стол. Ноги в стремена».
Он никогда не смотрел на лица, никого не знал по именам – только по номерам. Когда одну из них увезли в больницу рожать, он просто вычеркнул ее из списка и поставил рядом с освободившимся номером другую фамилию.
Девочке досталась семерка. Это число не было для нее счастливым. Она никогда не встречалась с гинекологом и даже плохо представляла себе, чем он занимается, но рыжая толстушка предупредила ее – на самом деле все должно быть совсем не так.
Сначала доктор натягивал на свои костлявые руки резиновые перчатки. Потом окунал указательный палец в банку с вазелином – и нырял в распростертую на столе несчастную. И не выныривал минут пять, а то и десять. Щупал, мял, делал больно – большой заботы о пациентках не проявлял. Иногда наклонял голову, брал фонарик и долго что-то внутри рассматривал. Однажды он надел нечто вроде шахтерского шлема, с лампочкой наверху. Это устройство позволяло ему осматривать и ощупывать одновременно. Иногда он забывал натянуть перчатки. Самое неприятное – когда он вставлял деревянный расширитель и широко раздвигал половые губы. Девочка едва не кричала от боли, но когда пожаловалась доктору, он сказал: «Не будь наивной дурочкой. Допустила до себя парня, дала ему поразвлечься. Сама виновата».
Дальше шел осмотр груди. Долгие поглаживания и пощипывания.
Закончив, он по-деловому говорил: «Слезай со стола, дай на тебя посмотреть». И приходилось сгорать со стыда под распутным взглядом подслеповатого доктора. Раз в месяц он делал снимок «поляроидом». «Для моих медицинских карт», – объяснял он.
«Старый вонючий козел, кто только извращенцам лицензии дает!» – сердилась одна восемнадцатилетка. Но все понимали – жаловаться бесполезно. Монашки доктора боготворили, считали его святым – упаси Господи сказать дурное слово в его адрес.
Девочка стойко переносила беременность, как и всю свою жизнь. Держалась замкнуто, помалкивала.
«Ты че воображаешь, а? – накинулась на нее тощая брюнетка. – Наше общество не устраивает? Думаешь, ты лучше нас?»
Она не думала. Она точно это знала. Наступит день, и она порвет со своим убогим прошлым и чего-то добьется в жизни.
Вскоре после семнадцатого дня рождения у нее родился ребенок, которого сразу же забрали – передать приемным родителям. Посюсюкать с ним ей удалось всего шесть дней.
«Распишись», – распорядилась могучая сестра с глазами навыкате и волосатым подбородком.
«Но я не…»
«Тебя никто не спрашивает».
Она подписала, и из больницы ее отправили в приют. Там она узнала, что Джессика-Мей забеременела от Джимми Стебана, и они вот-вот поженятся. Спрятаться от Джессики-Мей было некуда. Вскоре состоялась свадьба – много народу, у невесты четыре подружки, двухъярусный торт. Девочка обо всем прочитала в местной газете. И фотографию счастливой пары увидела. Джессика-Мей была в белом платье, сшитом ее матерью. А Джимми Стебан выглядел настоящим молодцом, хотя и чувствовал себя не совсем ловко – во взятом напрокат смокинге.
Девочка затаилась, ничего не предпринимала, пока ей не исполнилось восемнадцать лет. Ждала – спокойно, терпеливо. Потом как-то ночью, когда полная луна светила, будто маяк, она взяла велосипед своего приемного брата, украла на местной бензоколонке канистру бензина и проехала семь миль до крошечного домика, где Джессика-Мей и Джимми Стебан жили со своим младенцем.
Спокойно, методично она облила пространство вокруг дома бензином.
Чиркнуть спичкой оказалось очень просто…
КНИГА ТРЕТЬЯ
Голливуд, Калифорния
Август 1985 года
49
Поппи Соломен перепробовала уже пять нарядов. Она была просто в панике – во что одеться? На чьей фирме остановить выбор? «Валентино»? «Шанель»? «Сен-Лоран»?
Она топнула ножкой и испустила душераздирающий вопль.
Хауэрд прибежал к ней из туалета. Он был в боксерских шортах, без фальшивых волос, между носом и верхней губой – капля белого крема. На лице – привычное выражение легкого безумия.
– Какого хрена случилось? – взволнованно закричал он.
Поппи щеголяла в бежевых колготках и шикарном бриллиантовом ожерелье – и ни в чем более, – длинные светлые волосы были собраны в изощренный крендель. Она надула губки.
– Малышка не знает, что ей надеть! – провыла она.
– Господи! – взревел он. – Я уж подумал, тебя убивают! – Он помахал в воздухе чреватыми опасностью ножницами. – Я едва себе яйца не отрезал!
– А как рядом с ними оказались ножницы? – полюбопытствовала она.
– Лужайку подстригал, – сострил он. – А ты думала, что?
Поппи вздохнула. Она была не в настроении для его дурацкого гнева.
– Ты должен мне помочь, сдобочка моя. – Она подхватила с пола густо-розовое творение фирмы «Билл Бласс». – Скажи, какое платье тебе нравится больше – только честно.
– Надень самое дорогое, – с кислой миной присоветовал он.
– Думаешь, я ценники в голове держу? – ядовито парировала она. – Будь хорошим мальчиком и помоги, когда тебя просят. Иначе мы опоздаем.
– Как ты можешь опоздать на ужин к себе самой? – удивился он.
– Действительно! – согласилась она.
Двадцать пять минут спустя – ему пришлось выдержать мини-показ мод – выбор был сделан. Изысканный короткий шелковый жакет «Оскар де ла Рента» с калейдоскопическим рисунком поблескивающего стекляруса, внизу – длинное черное бархатное платье. За этот наряд он выложил шесть тысяч долларов, а она не удосужилась ни разу его надеть!
– Спасибо, сладенький мой. – Она притиснула его к себе и тут заметила, что он еще в шортах. – Марш одеваться, Хауэрд! – сердито отчитала его она. – Если мы из-за тебя опоздаем, я тебя убью!
Бормоча себе под нос что-то мрачное, он надежно заперся в туалете. От Поппи можно ополоуметь. Этот ужин переносился уже десять раз, десять раз пересматривался список и место действия. Наконец, решение было принято. Интимные посиделки на семьдесят пять человек – сегодня. Хотя почему именно они должны закатывать свадебный ужин в верхнем зале «Бистро» в честь Силвер Андерсон и ее загадочного жениха – этого он понять не мог. Сам он Силвер едва знал, да и Поппи отнюдь не числилась в ее подружках. Понятно, он ведь через две минуты после заключения брака уразумел: Поппи объединяла в себе самые свирепые черты светской львицы и кинофанатки. Впрочем, лично ему это совершенно до задницы. Счастлива – и слава Богу.
Он потянулся за своим париком, плюхнул его на место, закрепил двумя зажимчиками, потом причесался над унитазом.
Загудел зуммер телефона. Он взял трубку и по-деловому рыкнул:
– Да?
– Вас мистер Клингер, мистер Соломен, – доложил управляющий.
Какого черта Захарии К. Клингеру понадобилось звонить ему домой в субботу вечером? У него просто шило в заднице. Семь раз грозился прилететь на западное побережье, провести совещание – и семь раз его переносил. О, Боже. На кой хрен он сейчас Хауэрду? Хауэрд прекрасно обходится без Захарии К. Клингера, не нужен ему надзиратель за спиной. «Орфей» в полном порядке. Три фильма – в производстве, еще три готовы к запуску, один из них – гениальная идея Хауэрда: ретромюзикл с Карлосом Брентом в главной роли, продюсер Орвилл Гусбергер, а Уитни Валентайн как раз сейчас читает сценарий – новую версию классического фильма.
– Привет, Захария, – сказал он в трубку самым дружелюбным тоном, на какой был способен, в надежде, что сейчас услышит новую отмену. Захария должен был прибыть в понедельник.
– У меня для тебя сюрприз, Хауэрд, – сообщил Захария. Он говорил зловещим шепотом, как Марлон Брандо в «Крестном отце».
– Знаю, знаю, – не принял его всерьез Хауэрд. – Совещание в понедельник отменяется. Ничего страшного, Зах. – Он уверенно назвал босса уменьшительным именем. – Мы понимаем. Тут так или иначе все жужжит и крутится.
– Я здесь, – объяснил Захария. – Хочу увидеться сегодня.
– Здесь? – хрипло переспросил Хауэрд. – Без шуток?
– Прилетел пятнадцать минут назад.
– Правда? – Все тело Хауэрда покрылось потом. Вот уж сюрприз так сюрприз! Несколько месяцев морочил людям яйца, а теперь свалился как снег на голову – в тот самый вечер, когда Поппи дает званый ужин в честь Силвер Андерсон. Вот сука какой! – Господи, Зах. Жаль, что вы меня не предупредили.
– Почему? – мягко спросил Захария.
Хауэрд знал: за невозмутимым голосом скрывается безудержный гнев. Если Захария К. Клингер чего-то хотел, спорить не полагалось. На этот счет о нем ходили легенды.
– Дело в том, что… моя жена, Поппи, сегодня устраивает… официальный прием. В честь Силвер Андерсон. – Он нервно засмеялся. – Бабы! Если я вздумаю сделать ноги, она запросто может к утру загреметь в психушку!
– Никаких проблем, – сказал Захария понимающе. Хауэрд перевел дыхание.
– К счастью, я всегда держу смокинг наготове, что на том, что на этом берегу, – продолжал Захария. – Так что вполне смогу к вам присоединиться. Во сколько? И где?
На долю секунды Хауэрд лишился дара речи. Во сколько? Где? Поппи три дня убила на то, чтобы расписать, кого с кем посадить. Три дня, мать честная! А тут заявится Захария К. Клингер! Да у Поппи может начаться нервный тик, от которого она никогда в жизни не оправится! А виноват будет он, Хауэрд Соломен, именно на его голову она будет посылать проклятья – недели, месяцы, а то и годы!
– Ну, это блеск, Зах, – выдавил из себя он. – Вы приедете один?
– Да.
– Чудно, чудно. Значит, в «Бистро». Восемь часов. Форма одежды официальная, но про это я уже говорил, да?
– Говорил. – Он сделал паузу. – Хауэрд?
– Да, Зах?
– Я не люблю, когда меня называют Зах. Либо Захария, либо мистер Клингер. На ваше усмотрение.
Связь прервалась.
– Скотина! – вскричал Хауэрд.
Поппи никогда больше не возьмет у него в рот!
Хевен, чуть нервничая, пялилась на третий лист отпечатков, который передала ей одна из помощниц Антонио. Неужели на этих броских, хотя и черно-белых снимках – она? Фотографии вышли – просто закачаешься.
– Нравится? – спросила ассистентка, мужеподобная ломовица.
– Отпад! – выдохнула Хевен. – Неужели это я?
– Ты, ты. В руках у Антонио камера, как живая. Главное, чтобы было, с кем работать – а у тебя есть все, что требуется.
– Правда? – скромно спросила Хевен.
– Ты глянь на снимочки. Тут видна личность – чувствуешь? Видишь, какой от тебя камера кайф ловит?
Хевен завороженно глазела на снимки. А ведь точно. Фотографии удались не только потому, что Антонио – маг и волшебник. Глаза ее светились какой-то силой и наполняли снимки жизнью. Конечно, помогли и художник по гриму, и парикмахер, и мастер по стилю – этому вообще хоть в ножки кланяйся. Все внесли свою лепту.
А она тоже молодец – довела дело до конца, дожала Антонио, заставила выполнить обещание. Конечно, пришлось подождать, потерпеть, но все-таки она оказалась перед его камерой – и вот вам результат! Блеск! И он наверняка от съемок словил не меньше кайфа, чем она. Он поставил мощный рок и помог ей расковаться, разрешил двигаться под музыку.
Подписывая с ним соглашение, она сделала одну оговорку – где бы эти фотографии ни появились, ни слова не должно быть о том, что Силвер Андерсон – ее мать.
– Bene, – ответил он – коротко и ясно. Она знала, что он ее не обманет.
Вот это да! Силвер бухнется в обморок, когда увидит эти снимки!
– А что он с ними будет делать? – спросила она помощницу Антонио.
– Без понятия, – честно сказала та. – Главное, что они ему понравились. А он – человек разборчивый.
– А для себя я могу заказать?
– Шутишь, что ли? Он никому снимки не дает. У него с этим строго. Извини.
Может, стибрить лист с отпечатками? Какой смысл сниматься, если тебе даже фотографию не дают?
– Ладно, – немного смягчилась помощница, – спрошу, какие у него на них виды. Позвони мне через пару недель.
С неохотой она вышла за двери студии, слегка взвинченная, но и слегка обескураженная. По крайней мере, она сделала важный шаг. Много ли девушек в шестнадцать лет позировали великому Антонио? А много ли девушек проведут лето на побережье со своим знаменитейшим дядей? Эта перспектива вообще приводила ее в трепетный восторг, не важно, что дядя Джек снял дом совсем не там, где ей хотелось бы. Санта-Моника – вот где кипит жизнь! Все равно… сам дом наверняка обалденный, скорее бы на него поглядеть… У нее не дядя, а просто лом – ведь занят же по самые уши, а все-таки нашел время, чтобы пожить с ней летом.
А родная матушка даже не позвонила – узнать, какие у нее планы на лето.
Родная матушка…
Иногда она задумывалась: кто все-таки ее отец? Будь они знакомы, как бы он к ней относился? Заботился бы – или отмахнулся раз и навсегда, как Силвер?
Она боялась выпытывать, кто он. Уж лучше не знать, чем еще одно разочарование.
Остановившись у большой аптеки на углу Ля Синега и Беверли, она прикупила кремов для загара, и настроение у нее совсем поднялось. В шесть вечера за ней заедет дядя Джек, и начнутся летние каникулы на побережье. Как Джек и предсказывал, дедушка Джордж не сильно возражал. Скорее, даже был доволен. И впереди – полтора месяца полной свободы! Ей бы еще карьеру поставить на рельсы – тогда вообще будет не жизнь, а сказка!
Оказавшись на другой стороне холма, она подумала об Эдди. Ну и тормоз! От его гитары ее уже воротит, да и от него самого – тоже. Клево, что они разбегутся в разные стороны!
Дом – бестолковый верзила – как обычно, встретил ее пустотой. Дедушка трудился у себя в кабинете, управляющего не было. Она позвонила одной подружке, другой, не узнала ничего нового – и начала паковаться.
Что взять с собой на полтора месяца на побережье? Купальники, шорты, блузочки с бретельками, футболки, брючки. Она наткнулась на свой армейский плащ до пят. Раньше она его обожала, но после приема у Силвер не надела ни разу. Она вытащила его из шкафа, надела. Хм… вид-то у нее в нем улетный – зачем она его похоронила?
Затем, что он напоминает ей о дорогой матушке. О ее заботливой матушке, которая выскочила замуж вот уже в третий раз и даже не сочла нужным поставить ее в известность. Как и вся остальная Америка, о новой свадьбе Силвер Андерсон она узнала из газет.
Она покрутилась в своем громадном плаще перед зеркалом. Нет, для побережья не пойдет. В нем сдохнешь от жары.
Запихнув руки в глубокие карманы, она извлекла смятую салфетку. На ней было написано РОККИ и номер телефона.
Секунду-другую она тупо смотрела на салфетку. Рокки? Вспомнила. Пижон с приема у Силвер. Стоял за стойкой бара, а друг у него – по линии звукозаписи. Она о нем и думать забыла – все силы положила на то, чтобы добраться до Антонио.
Ничтоже сумняшеся, она набрала номер.
Длинные гудки.
Она аккуратно сложила салфетку и запихнула ее в боковой карман чемоданчика. Рокки. Что ж, она его вызвонит – посмотрим, что у него там за друг в музыкальных кругах. Ей, между прочим, вот-вот стукнет семнадцать. Время не ждет. Так и состариться недолго.
50
Джейд, упакованная в платье из мягкой кожи от Донны Каран, приехала в «Айви» раньше брата. Она все еще не могла поверить, что они сейчас увидятся, – он настойчиво переносил их встречу вот уже несколько недель. Вытащить его на ужин все не получалось, но наконец-то ей удалось отловить его на ленч. Она была довольна, но все-таки настороже. Вдруг его новую подружку она возненавидит? Вдруг подружка возненавидит ее?
«Кровавая Мэри» показалась ей вполне уместной. Заказав напиток, она откинулась на спинку кресла. Мужчина за соседним столиком улыбнулся ей. Она неопределенно кивнула. Лицо ее настолько примелькалось, что люди принимали ее за свою знакомую. Коммерческая реклама – она такая. То ли будет, когда ни о чем не подозревающую публику шарахнут по голове рекламой «Клауд косметикс»! Эта всеобъемлющая кампания рассчитана на то, чтобы «Клауд» переплюнула «Ревлон» и «Эсти Лодер» вместе взятых. И ее изображение будет на каждом коммерческом ролике, в каждой газетной рекламе, на обложке каждого проспекта, она будет взирать на всю страну с рекламных плакатов.
Компанию «Клауд косметикс» уже и так хорошо знали во всем мире. А теперь имя Джейд Джонсон станет синонимом «Клауд». Ибо она была не просто лицом, запускающим на рынок новый товар, она была личностью, способной этот товар продать. Была запланирована поездка по всей стране, с личными выступлениями, с проведением крупных мероприятий и тому подобное. Марк никогда не позволил бы ей подписать такой контракт. «Такой размах – не для тебя, – провозгласил бы он. – Уединенность – одно из твоих ценнейших достояний».
Марк… если он и хотел ущемить ее интересы, то прекрасно в этом преуспел. Естественно, он же всегда был умным английским занудой.
После его появления в ее квартире и последующих телефонных звонков он будто сквозь землю провалился.
Разве ты не этого хотела, Джонсон? Кто, собственно говоря, удрал в Вегас?
Поди разберись. Может, он и вправду разводится с леди Фионой? Может, он и вправду переменился?
Как же!
– Джейд?
Она подняла голову.
– Беверли! Неужели это ты?
Оттолкнувшись от стола, она вскочила на ноги и обняла свою старую подругу Беверли д\'Амо, чернокожую экзотическую красавицу – смоляные волосы густыми прядями свисают ниже талии, скулами можно резать стекло.
– Я, Джей-Джей, я! – завопила Беверли. – А ты какого хрена здесь делаешь?
Несколько человек обернулись на этот вопль. Светскими выражениями Беверли себя никогда не утруждала.
– Я тебе звонила, – сообщила Джейд. – Твой автоответчик доложил мне, что ты где-то в Перу.
– В кино снималась, малышка моя. Драма из жизни! Фу-ух! Не успела я туда приехать, как давай животом страдать, из сортира почти не вылезала. Две минуты на площадке – два месяца на горшке!
Джейд улыбнулась.
– Все как прежде. Та же испорченная Беверли.
– Угу. Может, жизнь здесь и разудалая, но в моей крови сидит вирус Брр-онкса.
– Ты уехала из Бронкса, когда тебе было пятнадцать лет, – напомнила Джейд.
– И что… корни есть корни.
Усмехнувшись, Джейд сказала:
– Не лучше ли тебе заткнуться, сесть и заказать себе выпить?
Беверли скорчила гримаску.
– Не могу. У меня ленч с моим агентом. Деловой ленч, дорогая моя. На повестке дня – моя карьера. – Она махнула рукой в дальнюю сторону зала.