— Нет, — ответил Дили. — Сама установка находится в помещении над нами. Там стоят фильтрационные, охладительные и отопительные агрегаты, ну и увлажнители тоже. А здесь просто главная шахта для циркуляции воздуха. Отсюда расходятся другие трубопроводы, поменьше.

Между тем уровень воды уже поднялся почти до плеч.

— Есть какиенибудь идеи насчет того, как попасть внутрь? — спросил Калвер. Вентиляционной решетки нигде не было видно.

До сих пор они пытались затолкнуть этот вопрос куданибудь поглубже, в закоулки сознания, направляя свои усилия на ту или иную временную проблему, и не загадывать слишком далеко вперед, чтобы не уткнуться в тупик. Но теперь пришло время взглянуть правде в глаза: вход в вентиляционную шахту был затоплен. Они оказались в западне. Калвер попытался припомнить, как выглядит вход в шахту и как он закрывается.

— Решетка привинчена или там замок? — спросил он Дили. Ответ не оставил надежды:

— Там замок. Чтобы обслуживающий персонал мог в случае надобности без проблем попасть в камеру. И как раз этогото ключа у меня и нет.

Калвер обменялся лампами с Фэрбенком и сунул в воду водонепроницаемый фонарь. Свет в воде стал рассеянным, но всетаки он был достаточно сильным, чтобы можно было рассмотреть все вокруг. Калвер нырнул и увидел перед собой металлическую решетку. Он поискал, где кончается решетка, ощупывая пальцами ее края, и вскоре нашел замок. Подсвечивая себе фонарем, Калвер внимательно осмотрел и ощупал замок, потом поднялся на поверхность и наконец вздохнул. Тяжело дыша, он глотал воздух на всю глубину легких.

— Нам повезло: решетка не привинчена. Думаю, мне удастся ее оторвать, — сказал он остальным, с тревогой смотревшим на него. Протянув руку к Фэрбенку, Калвер добавил: — Нука, дай мне свою гильотину.

Механик передал ему нож, догадываясь, что собирался проделать Калвер.

У дверей отсека послышался шум: крики, шлепки по воде, неистовое движение. Они осветили лампой и сигнальным фонарем вход как раз в тот момент, когда в нем появился Стрэчен. За его спиной стоял Эллисон и еще какието фигуры. Расталкивая друг друга, они пытались проникнуть в вентиляционный отсек. Стрэчен посветил в сторону группы Калвера фонарем и, вглядевшись, с облегчением закричал, что видит их.

Но тут снаружи донесся пронзительный вопль. Обрадованное выражение лица Стрэчена тут же сменилось тревогой. Мужчины — да, кажется, женщин среди них не было, — ломившиеся в дверь, падали, преграждая путь тем, кто шел позади. Суматоха снаружи только увеличивала панику. Калвер понял, чем все это грозит, и нырнул, сжимая в руке нож. Он отыскал замок вентиляционной решетки и попытался просунуть тонкий конец ножа в щель между решеткой и стеной. С лампой в одной руке и ножом в другой сделать это было непросто. Тогда Калвер быстро вынырнул и сунул мокрый фонарь в дрогнувшую от неожиданности руку Джексона.

— Вдохни поглубже и давай вниз, за мной! — скомандовал Калвер. — Не убирай свет с замка, пока я не взломаю решетку.

Калвер снова нырнул и на этот раз нащупал длинную щель между дверью и рамой решетки. Свет появился почти сразу же. Калвер направил руку Джексона с лампой на замок. Действуя обеими руками, он всунул конец лезвия в щель прямо над замком и осторожно начал пропихивать его дальше, пытаясь расширить щель.

Когда нож на дватри дюйма вошел внутрь, Калвер нажал посильнее, пропихивая лезвие под углом к стене шахты и моля Бога, чтобы оно не сломалось. Щель расширилась, но совсем немного. Калвер ослабил нажим, потом начал все снова. Замок сопротивлялся, лезвие дрожало в жутковатом свете лампы. Калверу уже не хватало воздуха, но он понимал, что нельзя терять ни секунды: Стрэчен и другие шли за ними по пятам, и нетрудно было догадаться почему. Полчища тварей вотвот должны были ворваться в вентиляционный отсек.

Уже не думая о том, выдержит ли клинок, Калвер нажал еще сильнее, и вдруг дверь распахнулась. Вода немедленно зафиксировала ее в таком положении — приоткрытой дюймов на шесть. Калвер открыл дверь пошире, выхватил у Джексона фонарь и поплыл в образовавшийся проход. Он поднялся к противоположной стороне вверх и жадно глотнул ртом воздух. Воздух был таким сладким...

Калвер стоял внутри шахты, направив луч фонаря вверх и глубоко втягивая в себя этот новый, свежий воздух. В шахте виднелась лестница. Она уходила резко вверх, на высоту шестидесяти — семидесяти футов, а может быть, и еще выше.

На самом верху еще одна решетка закрывала выход. Калвер заметил, что лестница ведет к небольшой накладной дверце в решетке. Он отступил назад, нырнул, проскользнул в дверь шахты и через мгновение всплыл среди своих. Все смотрели на него с нетерпением и надеждой.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы сумеем пройти.

Калвер вернул нож Фэрбенку и подтащил Кэт поближе к шахте.

— Вдохните поглубже и направляйтесь прямо через открытую дверь, — сказал он. — Справа вы увидите лестницу. Взбирайтесь по ней наверх немедленно!

Потом он повернулся к Джексону и передал ему лампу.

— Иди с Кэт и все время держи луч на проходе в решетке. Но тут его внимание привлекла суматоха у входа. На поверхности воды вдруг забурлила розовая пена. Калвер понял, что крысы схватили нескольких попутчиков Стрэчена. Они утащили людей под воду и там, в глубине, рвали их на куски. Эти странные мутанты так ловко приспособились к жизни в коллекторе, что Калвер никогда и представить себе не смог бы ничего подобного. Их абсолютно не отпугивала заразная вода, будь то медлительная мутная слизь или стремительный ливневый поток. Крысы — была лишь одна из сторон подземного бытия людей. Сейчас несчастные смертники отвлекли внимание крыс, невольно дав остальным людям шанс на спасение.

— Да шевелись же! — заорал Калвер на Кэт. Кэт нырнула, за ней быстро последовал Джексон. Остальные члены группы собрались вокруг Калвера.

— Подождите! — Он поднял руку, останавливая их. — Идти надо по одному, иначе нам всем несдобровать! Вот ты — следующий. И давай быстро!

С этими словами Калвер рывком подтащил к шахте ближайшего к нему человека. Инженер с готовностью повиновался. К дверям решетки отправился следующий человек. Калвер заметил, что в вентиляционном отсеке их осталось не больше дюжины. Не было никакой возможности узнать, сколько еще людей уцелело на базе, но оказалось в ловушке в дальних частях комплекса. Не было даже времени думать об этом. Калвер и его люди ничего не могли поделать: если бы они попытались спасти когото еще, это, возможно, стало бы роковым для них всех.

И тут вдруг пронзительно закричал один из тех, кто стоял с краю группы. Глаза человека смотрели, казалось, с изумлением, а тело было совершенно неподвижно — только голова медленно склонялась вниз, словно вглядываясь в черную воду, плескавшуюся чуть ниже его подбородка. Лицо человека внезапно перекосила судорога. Он все еще кричал, и этот крик заполнил шахту гулким рикошетом, отразившись от стен. Человек опрокинулся назад, и его руки судорожно заколотились по воде. Другой — стоявший с ним рядом — закричал и кинулся и воду. Он быстро вынырнул, крепко держа в руках корчившуюся от боли черную крысу. Тварь зловеще щелкала зубами и неистово царапалась. Она была так сильна, что смельчак не смог ее удержать. Крыса шлепнулась прямо ему на плечо. Свирепая, оскаленная морда потянулась к щеке мужчины. Из щеки хлынула кровь, и это вызвало у грызуна новый приступ бешенства.

Все, оцепенев, наблюдали эту безмолвную схватку. А Дили уже нырнул, зажав пальцами нос и задержав дыхание. Он отыскал дверь и протолкнул в нее свое неуклюжее тело.

— Эти ублюдки идут понизу! — крикнул Фэрбенк, светивший фонарем, опущенным в воду, тем, кто пробивался на волю. Он высоко поднял нож и резко опустил его кудато вниз. Темная тень под водой метнулась в сторону. Фэрбенк нанес новый удар, придерживаясь все той же тактики боя — больше отпугивать тварей, чем поражать их. Но из одной крысы, оказавшейся недостаточно расторопной, все же пошла кровь.

Мужчины тем временем, прижавшись плотно друг к другу, образовали чтото вроде полукруга. Спины их были обращены к шахте. Калвер оказался рядом с Эллисоном. Тот, как и Стрэчен, держал фонарь.

— Держите фонарь под водой! — скомандовал Калвер. — Свет может попросту ослепить их, и им придется держаться подальше.

Так и сделали. Но тут же вздрогнули даже самые мужественные из команды: тусклый свет высветил призрачные фигуры, плывшие под водой. Подобно гигантским пираньям, они кружились вокруг двух упавших мужчин, молнией набрасывались на свои жертвы, тряся, терзая их и отплывая в сторону только тогда, когда их челюсти были набиты мясом.

Фэрбенк вытащил фонарь, опасаясь, что под водой он погаснет.

— О Господи... — только и воскликнул он, когда фонарь высветил стаю крыс, плавно скользившую в сторону людей.

— Теперь вы, вместе! — Калвер указал на двух инженеров, стоявших между Эллисоном и Стрэченом.

— Я не умею плавать, — умоляюще сказал один из них.

— Шевелись, проклятый кретин! — заорал Калвер. Второй инженер увлек перетрусившего товарища в воду, и их фигуры проскользнули через отверстие.

— Дай мне фонарь, — сказал Калвер Эллисону. Тот подозрительно взглянул на него.

— Иди туда, к выходу, — добавил Калвер. — И ты, Стрэчен, тоже. Свой фонарь можешь оставить себе.

Эллисон и Стрэчен не стали тратить времени на споры, и над тем местом, где они только что стояли, всплыли пузыри. Теперь снаружи шахты остались только Калвер и Фэрбенк.

На том же месте, где некоторое время назад на поверхность поднялась кровавая пена, где крысы напали на первого человека, все было черно от зловещих, безмолвно скользящих в воде черных чудовищ. Армия крыс, ничем более не сдерживаемая, вливалась в двери и, как густое, черное нефтяное пятно, быстро распространялась вокруг.

Все было ясно без слов. Калвер и Фэрбенк, вдохнув побольше воздуха, нырнули. Фэрбенк проник в проход первым и обернулся, чтобы помочь Калверу. Но в это время ктото вцепился в ногу летчика. Жгучая боль пронзила ногу, и Калвер завертелся под водой, руками нащупал нижний край рамы решетки и стал подтягиваться в шахту. Но правую ногу тянула назад крыса, до кости впившаяся зубами в лодыжку. Калвер пнул ее другой ногой, пытаясь отшвырнуть, но вода погасила силу удара, и нога только скользнула по спине крысы.

Фэрбенк бросился выдергивать ногу Калвера из пасти твари, одновременно нанося удары ножом. Фонарь погас, и Фэрбенк отшвырнул его в сторону. Но у Калвера хватило присутствия духа не сводить с крысы луч своего фонаря. Вот нож вонзился в плечо животного, но недостаточно глубоко, чтобы заставить тварь ослабить мертвую хватку. Фэрбенк изо всех сил потащил ногу Калвера в проем и снова вонзил лезвие ножа в спину крысы. Брызнувшая из раны жидкость чернильного цвета едва не ослепила его.

Он отпустил Калвера и потянул на себя металлическую решетку, прикрывая ее настолько, насколько позволяли ступня Калвера и все еще висевшая на ней крыса. Чтото тяжелое ударилось о решетку снаружи. Фэрбенк ощутил, как скользкое тело коснулось кончиков его пальцев. Внезапный укус заставил его стремительно убрать руки из ячейки решетки.

Калверу тем временем почти удалось протащить ногу под нижним краем двери. Крыса все еще цеплялась за лодыжку, шея ее вытянулась над полоской металлического порога, но тело оставалось снаружи. Даже при такой слабой видимости Фэрбенк сумел понять намерения Калвера и мгновенно нанес удар. Он изо всех сил давил на тупую сторону ножа лезвием, прорубаясь через шею к спинному мозгу твари. Крыса забилась в корчах, потом замерла и обмякла. Уже совершенно задыхаясь без воздуха, Фэрбенк все же помог освободить лодыжку от зубов крысы. Летчик пинком отшвырнул падаль назад, а заодно резко ударил кулаком по другой длинной морде, пытавшейся протиснуться в узкую щель. От неожиданности крыса отпрянула.

Наконец им удалось затворить дверь. Дрожа, они смотрели, как целая стая крыс ринулась по направлению к ним и стала биться по другую сторону решетки. Хорошо, что они успели убрать пальцы — иначе крысы мигом отгрызли бы их. Потом Калвер и Фэрбенк всплыли.

Когда они появились над поверхностью воды, шахту буквально взорвал крик облегчения. Все радостно хлопали счастливцев по плечам и спинам. А они руками заслоняли глаза от ослепительного света фонарей. Кэт, стоявшая на лестнице несколькими ступеньками выше, смеялась и плакала одновременно. Она была близка к истерике, ее била крупная дрожь. Казалось, что она вотвот рухнет с лестницы.

Калвер резко оборвал радостный шум.

— Мы еще не выбрались отсюда! — сказал он. Эти слова прозвучали необычайно гулко в замкнутой башне, куда совершенно не доносился шум из самого убежища. — Нам не удастся удержать решетку закрытой, так что начинайте взбираться по лестнице. Постойте!

Он заметил, что три человека уже взгромоздились на лестницу. Кэт находилась выше всех. Вряд ли лестница выдержала бы такую нагрузку.

— Джексон, — крикнул Калвер, — обойди Кэт. Тебе придется пробивать путь наружу. Там, вверху.

И они начали подниматься. Те, кто пока оставался внизу, столпились у нижнего конца лестницы. Вверху чтото ярко сверкнуло, и почти и сразу же донеслось тяжелое грохотанье. На мгновение сердца у всех замерли: люди боялись самого худшего — еще одной ядерной атаки. Но это были всего лишь раскаты грома и предвестившая его молния. Подъем возобновился. Калвер и Фэрбенк наблюдали за тем, как карабкаются наверх остальные.

— Крысы могут проникнуть сюда в любой момент, — пробормотал Фэрбенк.

— Ах, если бы у нас было хоть чтонибудь, чтобы намертво прикрепить дверь к раме...

— А ремень? Мы ведь можем продеть тонкий ремень сквозь решетку и застегнуть его с нашей стороны. И никакого особого усилия тогда не понадобится, чтобы держать дверь закрытой.

— Ты же собираешься высунуть руку наружу, когда будешь протаскивать ремень обратно?

— Не слишкомто приятный план, а? И тут к ним подошел Стрэчен, отвинчивая на ходу днище своего упакованного в резину фонаря.

— Есть идея, — сказал он.

Его фонарь погас, и Калвер осветил инженера своей лампой. Днище фонаря осталось в ладони Стрэчена, обнажился упругий моток скрученной проволоки. Сам фонарь Стрэчен отбросил в воду.

— Мы можем изогнуть проволоку так, чтобы приладить ее вокруг решетки, — сказал он. — Правда, она не такая уж прочная, но, возможно, удастся удержать решетку закрытой, пока все не вылезут наверх.

— Да, это мысль, — согласился Калвер. — Если мы сумеем продеть ее гденибудь вверху решетки, один из нас сможет встать поблизости и удерживать проволоку. Давайте это сделаю я.

— Нет, ты спустишься со мной и будешь держать лампу. С этими словами Стрэчен вытащил клубок проволоки из днища фонаря и начал сгибать ее в некое подобие дуги.

Затем, вдохнув побольше воздуха, они ушли под воду. А с другой стороны двери тяжело бились о решетку крысы, отлично соображая, что добыча близко — прямо за этой тонкой преградой. Их зубы заскрежетали по проволоке, когда люди стали пропускать ее сквозь решетку. Другой конец проволоки вернулся назад несколькими ячейками ниже. Стрэчен быстро обмотал его вокруг места, где проволока была прикреплена к цоколю фонаря. Для проверки он рывком натянул петлю. Потом, сжимая цоколь, вынырнул из воды. Калвер тоже проверил этот импровизированный замок, прежде чем подняться.

— Как будто неплохо, — сказал он, появляясь над водой и переводя дыхание.

— Да, — согласился Фэрбенк. — Вопрос лишь в том, кто будет держать это, пока остальные выберутся отсюда?

— И еще в том, через сколько времени вода накроет этого человека, кто бы это ни был, — добавил Калвер, заметив, что Стрэчен наклонился, удерживая захват, и вода при этом коснулась его подбородка.

— Уходите оба, — сказал Стрэчен, — а я буду держать сколько смогу. Калвер и Фэрбенк переглянулись. Фэрбенк пожал плечами.

— А кто возражает? — спросил он. И, протянув нож Стрэчену, добавил: — Возьми.

— Нет. Ведь я полезу по лестнице и постараюсь подняться как можно скорее, а эта штука помешает.

— Дело твое, — сказал Фэрбенк и протянул руку к ступеньке, довольно рискованно зажав в зубах тяжелый нож.

— Ты уверен, что это удастся? — тихо спросил Калвер у Стрэчена, пока Фэрбенк взбирался наверх.

— Иди давай. А то крысы там, снаружи, уже теряют терпение. Я прямо чувствую, как эти догадливые пидеры уже тянут за решетку своими клешнями. Но им, слава Богу, тоже нужен воздух. Так что они не сумеют продержаться слишком долго.

Калвер на мгновение сжал плечо инженера. Тот подтолкнул его к лестнице.

— Ладно. До встречи наверху.

— Калвер? — тихо позвал его Стрэчен. Летчик обернулся, уже держась одной рукой за ступеньку над головой.

— Что же это за монстры? Как они смогли так вырасти? Калвер помотал головой.

— Может быть, у Дили найдется какойнибудь ответ. С этими словами он начал взбираться по лестнице. А наверху Джексон уже толкал тонкую проволочную сетку, закрывавшую верхнюю часть шахты. Дверца легко распахнулась, и негр просунулся через открывшийся лаз. Он оказался в помещении высотой футов в пять. Вдоль стен виднелись какието распорки вентиляционного типа, крыша помещения была чуть покатой. Проволочную сетку, которой был затянут ход в помещение, пересекали прочные металлические прутья, так что на них можно было довольно устойчиво стоять. Джексон услышал шум дождя, доносившийся снаружи. Он слышал его и раньше, когда протискивался в дверцу, но тогда ничего не было видно. Сейчас он понял, что снаружи царила ночь. Так странно было это сознавать, ведь последние несколько недель они находились в мире постоянного искусственного освещения. Рядом с Джексоном появилась Кэт. Она с наслаждением, полной грудью вдохнула чудесный ночной воздух, чистая влага которого была куда свежее, чем там, внутри этой мрачной башни.

Перед ними было пять отдельных секцийподпорок, каждая шириной не более фута. Джексон толкнул одну из них, проверяя на прочность.

— Думаю, мне удастся выбить их ногами, — сказал он Кэт.

— Тогда поторопись, — ответила она, отодвигаясь в сторону, чтобы освободить ему пространство. Джексон улегся спиной на металлические прутья лаза и обеими ногами ударил по подпоркам. Подпорки устояли, но Джексон ясно почувствовал, что от удара они немного переместились. После второго, более нацеленного и сильного удара подпорки затрещали. После третьего образовалась брешь. В следующий раз Джексон нацелился повыше и повторил все сначала.

Тем временем подъем по лестнице приостановился: пространство наверху шахты было слишком тесным, а решетка, даже несмотря на прутья, слишком слабой, чтобы выдержать тяжесть их всех. Дили, голова и плечи которого уже протиснулись через отверстие, глянул вниз, в колодец, и тут же к горлу подступила тошнота. Оказывается, они проделали наверх ужасающе длинный путь. Дили зажмурил глаза, прижавшись лбом к лестничной ступеньке. Его кулаки еще крепче обхватили стойки, но он уже прикидывал, как им выбраться наружу.

А на самом дне шахты Стрэчен из последних сил скручивал, работая руками под водой, проволочную петлю. Он все чаще и чаще мотал головой, чтобы вдохнуть глоток воздуха. Уровень воды уже поднялся выше его подбородка.. Крысы по другую сторону решетки неистово скреблись, несколько из них, сумев расширить брешь со стороны замка, уже проталкивали когти внутрь, возбужденные окрашенной кровью водой вокруг них.

Стрэчен напрягся еще больше, когда вдруг почувствовал, как ктото уцепился за проволочную петлю с другой стороны решетки. Петля резко задергалась: в нее вгрызлись острые как бритва зубы. В конце концов петля с треском лопнула. Не теряя ни секунды, Стрэчен ринулся к лестнице. Дверь начала медленно отворяться.

Наверху, прямо перед Эллисоном, вслед за которым поднимались Фэрбенк и Калвер, тот самый инженер, который заявил недавно, что не умеет плавать, буквально прилип к лестнице. Его губы шевелились в безмолвной молитве, глаза тупо таращились сквозь ступеньки на шершавый бетон перед ним. Он не мог заставить себя смотреть ни вверх, ни вниз. Инженер вспоминал, говорил ли он им, что не переносит еще и высоту. Внезапна яркий свет заполнил верхнюю часть башни, и почти сразу же в шахту во рвался мощный раскат грома. Лестница, казалось, содрогнулась от этого раската. Инженер еще плотнее прижался к стене. Гром стих, но тут новый шум привлек его внимание. Какойто скрежещущий звук.

Рядом с ним в стене была прямоугольная ниша, забранная металлической решеткой. Это был воздухопровод. Инженер еще подумал, что за решеткой, наверное, находятся фильтры для очистки воздуха всасываемого снаружи. В это время вновь раздался скрежещущий звук. Похоже, он шел из ниши. Инженер всмотрелся повнимательнее. Он боялся глядеть туда, но еще больше боялся не глядеть. За решеткой почудилось какоето движение. Благодаря Бога за то, что ниша забрана металлической решеткой, он прищурил глаза и стал внимательно вглядываться в другие маленькие, сделанные по стандарту ниши.

В шахту вновь ворвался блеск молнии. Он не дотянулся до всех ее глубин, но создал достаточно отраженного света, так что инженер смог разглядеть то, что хотел. Изза решетки таращились на него поблескивающие желтоватые глаза. Их было десятки пар. А позади них черные, горбатые тела втискивались и втискивались в крохотное пространство ниши. В едином порыве они ринулись вперед и с треском ударились о решетку. Металл, которым была окантована решетка, задребезжал.

Инженер взвыл от ужаса, инстинктивно отпрянув назад. Нога его соскользнула со ступеньки, руки разжались, и он обрушился вниз. Вопль его оборвался на самой высокой ноте лишь тогда, когда его тело ушло в мрачные воды подземелья.

Стрэчен скорее почувствовал, чем увидел падающее тело. Он буквально вжался в лестницу, плечи его согнулись, все тело напряглось. Во время падения инженер мощно ударил его ногой по голове, и Стрэчен едва не свалился вниз. Спасло его только то, что он цепко держался за ступеньку. Внезапно он почувствовал какоето движение у своих ног. О них бились какието гладкие тела. Тесное помещение шахты будто взорвалось, превратившись в неистовый, бурлящий котел движений и звуков. Пронзительные вопли упавшего инженера, тяжелый всплеск воды утонули в визге крыс.

Стрэчен попытался было подтянуться вверх, но чтото цепко держало его за ногу. Острые зубы впились ему в бедро. Собрав остаток сил он попытался вырваться. Рот его широко открылся, но только слабый, жалостливый звук вырвался из него. Стрэчен все же немного приподнялся вверх, но тут новая тяжесть прицепилась к нижней части его тела. Острые зубы защелкнулись и на других незащищенных местах, чуть ниже паха... И по мере того как Стрэчен поднимался, с трудом преодолевая дюйм за дюймом, он чувствовал, что его рвут на части и с каждым укусом отхватывают новый кусок. Сухожилия и кровеносные сосуды натягивались, рвались, кровоточили. Стрэчен жалобно стонал, моля людей наверху о помощи.

Фэрбенк выронил свой драгоценный нож в тот миг, когда прямо над ним сорвался вниз инженер. Он пытался схватить инженера на лету и выронил нож. Теперь Фэрбенк в какомто оцепенении наблюдал за бурлившей внизу пеной, за кровью, вырывавшейся из нее алыми гейзерами.

Калвер смотрел вниз, в широко раскрытые, молящие глаза Стрэчена. Одной рукой Стрэчен крепко вцепился в ступеньку, а другой тянулся к Калверу. Пальцы руки вытягивались и изгибались в молящем жесте. И Калвер начал спускаться, не обращая внимания на предостерегающие крики Фэрбенка.

Стрэчен ушел в воду еще глубже, и Калвер вынужден был спуститься еще ниже. Он наклонился с лестницы, цепко держась за ступеньку одной рукой, и другой всетаки дотянулся до Стрэчена. Кончики их пальцев соприкоснулись и проскользнули в ладони друг друга. Две руки сцепились в крепкий замок!

И тут крыса, с какойто ухмылкой появившаяся из воды прямо за плечом инженера, стремительно прыгнула на руку Стрэчена — и на руку Калвера тоже, — как будто их сцепленные руки были не чем иным, как корабельной якорной цепью. Она оказалась на плече Калвера раньше, чем он успел отреагировать. Но едва тварь коснулась его, Калвер инстинктивно дернул головой в сторону, крысиные зубы резанули его по уху и вцепились в висок. Калвер закричал. Это был крик отчаяния, потому что ему пришлось отпустить руку Стрэчена. Он что есть силы ударил крысу в подбрюшье, оторвал ее от себя и, приподняв, отшвырнул прочь. Изгибаясь в воздухе, крыса испустила странный младенческий крик и плюхнулась опять в бурлящий колодец.

Плечи Стрэчена уже почти скрылись под водой, но он, сделав последнее усилие, снова приподнялся над поверхностью. Калвер едва не потерял сознание, увидев массу черных тварей, покрывавших спину, туловище и ноги инженера. Вода вокруг него была совершенно красной.

Казалось, Стрэчен почти улыбался, когда он с усилием втягивал себя наверх. Но это была застывшая улыбка, а в глазах инженера метались испуг и изумление: инженер понял, что у него не осталось никакой надежды. Он снова начал скользить вниз, тяжесть повисших на нем тварей тянула его назад, в этот липкий буйный водоворот.

Вот под водой скрылись его плечи. Его подбородок. Но прежде, чем он ушел под воду, лицо его обратилось вверх. Его глаза оставались открытыми до тех пор, пока и лицо не поглотила вода. Не закрылся и рот, когда вода хлынула в него. Лицо Стрэчена, скрывшееся под водой, превратилось в белое расплывчатое пятно. Но и оно угасло в яркой и густой киновари.

Чьято рука сжала плечо Калвера. Вздрогнув, он резко повернул голову.

— Ты ничего не мог поделать, — сказал Фэрбенк. — Давай подниматься. Пока они не бросились и на нас.

После кратчайшей из всех пауз Калвер кивнул, и оба они возобновили подъем. Их насквозь промокшие ботинки то и дело соскальзывали с успевших высохнуть железных ступенек. Поднимаясь мимо вделанного в стену трубопровода, они услышали доносившиеся оттуда шаркающие звуки. Чтото колотилось с внутренней стороны решетки, яростно скреблось об нее, стремясь добраться до карабкающихся по лестнице людей. Фэрбенк с отвращением плюнул в отверстие, а Калвер не мог отвести от ниши глаза. И все же он продолжал подъем.

В тот момент, когда Калвер просунул плечи в люк наверху шахты, опять ярко блеснула молния. Калвер глянул вниз, в глубокий колодец, откуда все еще доносились визгливые звуки крысиной потасовки.

Калвер закрыл за собой дверцу. Казалось, будто сами врата ада затворились за ним. Конечно, эти твари смогут взобраться и по лестнице, но не раньше, чем закончат свой страшный пир. Снова прогремел гром. Калвер дополз до узкого отверстия, пробитого в башне, где его поджидал Фэрбенк, и выглянул наружу. Изза проливного дождя ничего не было видно.

Опять сверкнула молния. Калверу удалось разглядеть, что все здания вокруг вентиляционной шахты обрушились. Это их массивные развалины защитили башню шахты от взрывной волны. А сама башня была окружена теперь своеобразным частоколом — остатками зданий.

Калвер выглянул наружу. Под ним была куча булыжников. Всего в двенадцати — тринадцати футах под ними. Пустяковое расстояние. Калвер кивнул Фэрбенку, чтобы тот шел первым. Снова грянули раскаты грома. Механик ухмыльнулся. Ухмылку эту высветила вспышка молнии. Прежде чем разжать руки, Фэрбенк на мгновение прилип к краю проема. А Калвер смотрел, как молния зигзагом пронизывает небо. Он никогда в жизни не видел подобной молнии. Она вспорола черноту ночи в пяти разных местах одновременно и как бы зафиксировала мрачную картину разрушений. Воздух наполнился электричеством.

Калвер соскользнул с края отверстия и спрыгнул в темную, залитую дождем ночь.

Часть третья

Вторжение

Черные твари легко двигались по руинам, разыскивая самую лакомую добычу — людей. По их рядам пробегало острое, лихорадочное возбуждение: они понимали, что их ждала изобильная, легко доступная пища. Чувствуя, что их жертвы беспомощны, крысы не знали пощады: добычей их лязгающих зубов становились мужчины и женщины, старики и дети, в ослабевших телах которых почти не оставалось сил, чтобы сопротивляться зловещей мощи новоявленных хищников. И даже недавно образовавшиеся общины не стали для уцелевших людей какойто защитой от внезапных атак, потому что крысы инстинктивно чуяли необходимость перегруппировки сил и соотношение этих сил всякий раз менялось в их пользу, резко и внезапно.

Они обнаружили гигантский источник пищи неподалеку от гнезда Матушки — теплые, живые припасы. Они подкреплялись ими уже много дней и ночей. Но по мере того как это сырое мясо разлагалось, твари начали искать более свежее лакомство — плоть, которая была еще влажной, источавшей соки, полной еще не запекшейся, еще не застывшей крови. И еще там, внутри черепов, это вкусненькое. Правда, до тех пор, пока оно не превращалось в результате гниения хозяина в водянистую, слизистую кашицу. В своих поисках хищники становились все наглее, бесшабашнее, ненасытнее. Пока они еще предпочитали ночь, но уже все меньше и меньше робели при свете дня. Они управляли мелкими своими сородичами, потому что силы и коварства у них было куда больше, чем у меньших собратьев. А ими самими, в свою очередь, управляли другие — странные, омерзительные существа. Они выходили на поверхность только под покровом темноты, скользя своими разбухшими уродливыми телами среди костей и полусгнивших трупов, перекликаясь какимто пронзительным мяуканьем. Мутанты среди мутантов, гротеск среди отвратительного кошмара. Их охраняли и выкармливали гигантские черные крысы. Оставаясь пока слабее своей прилизанной Черной армии, но уже господствуя над ней, испуганные и преуспевающие, покорные и властные, как бы скрывающие в своих бесформенных очертаниях некую одним им ведомую тайну, эти монстры каждый раз трепетали в предвкушении нового возбуждения. Их медлительны е тела передвигались, не зная покоя и отдыха, их уродливые конечности и морды время от времени зарывались в загаженную землю, которую они населяли, зловещая симфония их мяуканья по ночам, дойдя до неистовой кульминации, медленно угасала и наконец утихала совсем.

Сейчас взоры монстров устремились к дальнему углу центрального помещения их темного подземного мира, хотя у многих из них глаза, если они вообще были, не видели ничего. Страсть, испепелявшая их в течение долгих часов, понемногу слабела, но все же не исчезала до конца.

Они ждали, и к ним приходили думы МатушкиКрысы. Они ощущали ее муки, чувствовали ее боль. Они ждали и радовались, насколько умели.

Глава 20

Тоненькая струйка холодной воды вдруг прекратилась совсем. Женщина, чертыхнувшись, закрутила кран и поставила едва наполненный чайник на плиту. Потом в прихожей она сняла с аппарата телефонную трубку и, быстро отыскав нужный номер в лежавшем здесь же справочнике, набрала его.

— Я вам уже дважды жаловалась, — сказала она. — А теперь вот вода вообще не идет. Какого же черта я должна платить за эту проклятую воду, если у меня ее нет?

Женщина покраснела, рассердившись и на себя, и на то, что ей ничего не ответили.

— Вы меня даже ругаться заставили, — продолжала она, — вот до чего вы меня довели. И я не желаю больше слушать от вас никаких извинений! Пустька лучше ктонибудь прямо сегодня заглянет ко мне и все наладит! А не то мне придется обратиться к вашему начальству.

Молчание.

— Ну, так что же вы мне скажете? Говорите же! Телефон попрежнему молчал.

— Ну хорошо, пусть так. И всетаки должна вам напомнить, что вежливость ничего не стоит. Так я жду вашего человека сегодня утром, хорошо?

Шорох в трубке чемто напоминал звуки из морской раковины.

— Хорошо, благодарю вас и надеюсь, что еще раз звонить мне не придется.

Удовлетворенно хмыкнув, женщина повесила трубку.

— Не понимаю, куда катится эта страна, — пробормотала она, запахивая свой поношенный кардиган потуже: от входа подул ветерок, хотя и теплый.

Вернувшись на кухню и наполняя заварочный чайник так и не согревшейся водой, женщина принялась жаловаться мужу. Он сидел за сосновым столом с газетой, прислонив ее к пустой молочной бутылке. Жирная черная муха размером с пчелу приземлилась на его щеку и медленно ползла по этому бледному ландшафту. Мужчина не обращал на нее внимания.

— ...пусть даже вода сегодня и дешева, — жужжала тем временем его жена. — Но нам приходится платить за нее, даже когда ее нет! И ведь никогда не разрешат платить меньше положенного! Да это же просто повышение цен, вот что это такое! И так во всем. Деньги, денежки — они всем управляют. О закупках на неделю даже подумать страшно! Один Бог знает, как все вздорожало за последнее время. Боюсь Барри, что вскоре тебе придется отстегивать мне на хозяйство побольше денег. Дада, все понимаю, но уж извини. Если хочешь есть так, как привык, то изволь давать мне больше.

Размешивая чай, она обрызгала палец и быстро облизала его. Потом закрыла заварочный чайник, поставила его на стол и уселась напротив мужа.

— Ну а ты, Тина, — обратилась она к дочери, — собираешься наконец съесть кукурузные хлопья или так и будешь сидеть и любоваться на них целый день?

Дочка даже не пошевелилась.

— Ты опять опоздаешь в школу, если не поторопишься! И сколько еще раз тебе надо напоминать, что я не разрешаю брать с собой за стол Синди? Ты же больше болтаешь со своей куклой, чем ешь!

И женщина, подхватив куклу с коленей дочери, — забыв, кстати, что сама же туда ее и положила несколько минут назад, — посадила куклу на пол, к ножке стола. Тина вдруг стала сползать со стула. Мать вскочила и, недовольно бормоча, попыталась снова усадить девочку прямо. Но сколько она ни старалась, подбородок Тины так и остался свесившимся на грудь.

— Ну ладно, можешь дуться и дальше, посмотрим, к чему это все приведет.

Между тем маленькая тварь с множеством похожих на реснички ножек выглянула из гнездышка, свитого в ухе девочки, потом выползла оттуда и юркнула в светлые волосы Тины.

Женщина разливала по чашкам почти бесцветный чай с черными крапинками незаварившихся чаинок, масса которых застыла в ситечке мокрым, заплесневевшим комком. Крохотные серебристые насекомые бросились врассыпную изпод молочника, когда она подняла его и попыталась, правда, безуспешно, извлечь оттуда засохшую сметану.

— Сэмми, — обратилась она к сыну, — перестань наконец бренчать ложкой и доедай хлеб. И будь любезен, поправь свой галстук! Сколько раз мне еще тебе это повторять? В твои десять лет ты уже вполне мог бы и сам одеться как положено.

Но сын молча уставился на позеленевший хлеб, валявшийся рядом с его чашкой, наполненной кукурузными хлопьями. Эта кашица тихонько шевелилась: крохотные твари принялись завтракать. Губы мальчика замерли в оскале — совсем как у манекенов, которыми пользуются чревовещатели. Глаза его уже заволокла туманная пленка, и выпущенная на волю ложка еще какимто образом удерживалась в скрюченной руке. Обрывок веревки, идущий поперек груди, прочно привязывал его к стулу.

Женщина вдруг резко наклонилась вперед, изогнувшись на стуле так, чтобы исторгнутая ею рвота не забрызгала засохшие продукты на столе. Ее вырвало, и ей показалось, что боль пронзает все ее внутренности. Желудок дергался в отчаянных спазмах, будто пытаясь вышвырнуть все свое содержимое. Невыносимая боль пронизывала и голову, и на какоето мгновение это даже вызвало вспышку прояснения. Секунда всепоглощающего грома, а потом — тишина. И тошнота, доводящая до содроганий.

Но вот это прошло, наступило просветление, и темные тучи, омрачавшие ее сознание, развеялись. Женщина вытерла рот тыльной стороной ладони и выпрямилась. Боль утихла, но она знала, что это уже никуда не денется, только затаится гдето глубоко внутри, ожидая случая для новой атаки. Так было и со слугойкитайцем инспектора Клоса. При воспоминании о старых добрых временах ей почти удалось улыбнуться, но настоящее — во всяком случае, в ее представлении — слишком уж подавляло ее.

Она отхлебнула безвкусного чая и с раздражением попыталась отогнать мух, жужжащих вокруг головы Тины. Потом ее встревожил слишком пристальный взгляд мужа, смотревшего кудато мимо газеты. Белки его глаз изпод полуприкрытых век выдавали дурашливое притворство: он, видно, решил подразнить ее. Но шутка зашла слишком уж далеко.

— Ну и что же мы все собираемся делать сегодня утром? — спросила она, забыв, что день был рабочим, да и детям нужно было идти в школу. — Прогуляемся в парк? Дождь, как видите, наконецто кончился. Господи, я уж думала, что он никогда не остановится! А ты, Барри? Попозже мне надо сделать коекакие покупки, но, думаю, сначала нам всетаки удастся немного погулять. Уж такуюто отличную погоду мы не упустим, а? Ну, а ты что скажешь, Сэмми? Ты, кстати, можешь захватить свои ролики. Ну и ты, конечно. Тина, тоже. Я про тебя не забыла. А потом, может быть, в кино, а? Нетнет, не волнуйтесь, сначала кончайте с завтраком.

Она перегнулась через стол и слегка похлопала по стиснутому кулачку дочери.

— Это будет совсем как в прежние времена, не так ли? — Голос ее превратился в шепот. — Совсем как в прежние времена.

Тина снова сползла со стула, на этот раз совсем скрывшись под столом.

— Правильно, дорогая, поищи Синди. Она тоже может пойти с нами в парк. Ну, Барри, есть там какиенибудь интересные новости в газете? Ах, Господи, люди, что же, и в самом деле веселятся? Ну, если тебе неинтересно, куда катится этот мир, то какого же черта тебе читать дальше? Манеры, Сэмюэль, самое главное в жизни.

Она соскребла плесень с засохшего ломтика хлеба и вгрызлась в него.

— Смотри, милый: твой чай остынет, — слегка упрекнула она мужа. — Ты так ведь целый день и просидишь за этой газетой. Ну, а я пожалуй, прилягу ненадолго, мне чтото сегодня нездоровится. Боюсь, что я гдето подцепила грипп.

Женщина посмотрела на разбитое окно. Теплый ветерок взъерошил ее редкие волосы, разбросав их по лбу. Она видела, но не воспринимала опустошенный ядерным оружием город за окном. Ее внимание вновь обратилось к семье, и она заметила черную муху. Муха, обследовав лицо ее мужа, теперь вползала в зияющее отверстие его рта. Нахмурившись, женщина вздохнула.

— О, Барри, — сказала она, — ты ведь, надеюсь, не собираешься снова проторчать здесь весь день напролет?

Крохотные блестящие капельки слез появились в уголках ее глаз, и одна из них перекатилась через край, оставляя прерывистый серебристый след на ее щеке и подбородке. Ее семья даже не заметила этого.

* * *

Они смеялись над ним. А кто смеется последним теперь? Те, кто выжил, кто живет с комфортом, пусть и с некоторыми ограничениями, в то время как другие погибли в мучениях. Может быть, те, кто предвидел эти годы катастрофы еще до той ситуации на Ближнем Востоке, которая, в конце концов, взорвалась всемирным конфликтом? Морис Джозеф Келп, вот кто!

Морис Дж.Келп, страховой агент. Ну, кто лучше него знал о возможном риске?

Морис Келп, разведенный. А кому какое дело до этого?

Морис холостяк. И ни у кого не было такой милой компании, как у него.

Он ведь вырыл себе нору на задворках своего огорода в Пекхэме еще пять лет назад. И это сделало его посмешищем среди соседей. Ну, и кто же смеется теперь, а? А? Нора была достаточно большой, чтобы обустроить в ней большое убежище. Комната, правда, могла вместить только четверых. Ну, а кому были нужны другие жильцы, которые только портят воздух. Нет уж, благодарим покорно! За пять лет он кропотливо все там отделал и отладил, а само убежище обошлось ему примерно в три тысячи фунтов. Ну и конечно, разные там дополнительные устройства, вроде ручных и батареечных фильтрационных установок (350 фунтов, правда, слегка подержанные). Да еще персональный счетчик для измерения радиации (145 фунтов плюс еще 21.75 налога). И еще дополнительные штучкидрючки. Ну, там складная раковина и самосмывающийся унитаз. Тоже, знаете ли, обошлись недешево. Так что денег в убежище он вложил порядочно. Но в общемто это того стоило. Ни одного пенни не пропало зря.

Сборные стальные детали смонтировать было нетрудно. И бетонные заливки сделать тоже оказалось довольно просто — стоило только внимательно прочитать инструкции. И даже приладить фильтр и выхлопной блок оказалось не так уж трудно, когда он полностью разобрался, что следует делать. Ну, а разные там трубы и их сочленения провести в убежище — это вообще, как выяснилось, дело пустяковое. И еще он купил по дешевке трюмную помпу, но, по счастью, пользоваться ею пока что не было причин. Внутри он разместил койку, она же стул, положил на нее поролоновый матрац; ну еще стол, калорифер и газовая плита с грилем, бутановый газ, лампы на батарейках... Ну, полки он, конечно, набил разными консервами, бутылками, сухим питанием, порошковым молоком, сахаром, солью — словом, вполне достаточно, чтобы можно было продержаться там пару месяцев. Было у него в убежище и радио с запасными батарейками (правда, здесь, под землей, ему удавалось расслышать в нем только потрескивающий шумок), аптечка, моющие средства, вполне достаточный запас книг и журналов (конечно, никакой этой пакости насчет девочек — штучек подобного сорта он не одобрял!), карандаши и бумага (и, между прочим, приличный комплект туалетной бумаги), отличные дезинфицирующие средства, разные ножиножички, посуда, открывалка для консервов, открывалка для бутылок, кастрюли, свечи, одежда, постельные принадлежности, пара часов (их проклятое тиканье едва не свело его с ума в первые несколько дней, а теперь он, представьте себе, даже не замечал его), календарь, ну и баллон с водой на 12 галлонов. Водой, правда, он никогда не пользовался без стерилизующих таблеток “Милтон энд Моу Симпла”. Даже для мытья посуды и столовых приборов, не говоря уж о питье.

Ах да, еще одно недавнее приобретение — дохлая кошка! Он не имел ни малейшего понятия (а кошка не рассказывала) о том, как это мерзкое животное проникло в его крепко запечатанное убежище, но предполагал, что кошка могла заползти туда за несколько дней до того, как начали падать бомбы. Растущего напряжения в мировой обстановке было вполне достаточно, чтобы подхлестнуть Мориса к стадии РЕШАЮЩЕЙ ПОДГОТОВКИ (как, впрочем, и предыдущих четырех или пяти подобных кризисов с той поры, как он обзавелся этим убежищем). Эта чуткая тварь, видно, вынюхала сюда дорогу, когда он, Морис, носился от дома к убежищу и обратно, оставив приоткрытым люк в своей боевой рубке. Дада, он ведь придал своему сооружению вид подводной лодки. Правда, вход в боевую рубку сделал в одном из концов убежища, а не посередине. А эту кошку он не заметил, пока не настало утро после катастрофы.

Морис вдруг отчетливо вспомнил это светопреставление, этот кошмар, отпечатавшийся в его мозгу не хуже изящнейшей и подробной фрески. О Боже, как же он тогда перепугался! Но зато уж и порадовался позже на славу.

Почему? Да потому, что все эти месяцы рытья, монтажа, обустройства — и ведь ему приходилось терпеть язвительные насмешки соседей! — окупились с лихвой. Они, гогоча, называли его “Морисовым ковчегом”. Что ж, теперьто и он понял, сколь удачным было это определение. Ну если, конечно, не считать того, что строилось это не для проклятых зверей.

Он вытянулся на койке, испытывая тошноту от мерзкого запаха. Но все же он отважился глотнуть скудеющего воздуха. В ослепительном свете газовой лампы его лицо казалось особенно бледным. Сколько же их там осталось наверху, живых? Сколько его соседей умерли, правда, теперь уже не смеясь? Всегда одинокий, не останется ли он теперь и в самом деле навек в одиночестве? Вы будете смеяться, но Морис надеялся, что нет.

Он, конечно, мог бы позволить коекому из них разделить с ним его прибежище. Ну, может быть, одномудвум, но уж очень трудно было отказать себе в удовольствии захлопнуть люк прямо перед их охваченными паникой лицами. Вот клацнули замки ротационного запирающего механизма, намертво захлопнулся герметический люк с наружной стороны борта боевой рубки — и завывание сирен воздушной тревоги стало едва слышным, а отчаянный стук его соседей в крышку входа превратился в приглушенную возню какихто насекомых. Ну, а грохот взрывов, потрясших землю, вскоре положил конец и этим звукам.

Царевна Софья

Морис тогда припал к полу, вжавшись в прихваченные с собой одеяла, и почти не сомневался, что это оглушающее давление расколет его металлическую скорлупу, как орех. Теперьто он давно уже потерял счет тому, сколько раз сотрясалась земля. Тогда, хотя точно он не мог припомнить, ему казалось, что он потерял сознание. Кудато вдруг совсем исчезло время, и следующее, что ему удалось вспомнить, было пробуждение на койке в ужасе от ощущения тяжести на груди и теплого, зловонного дыхания прямо у лица.

Он пронзительно завизжал, и эта неведомая тяжесть внезапно исчезла, оставив на память лишь острую боль поперек плеча. Миновали долгие минуты полной неизвестности, пока он шарил вокруг себя в поисках лампы, пока его окутывал абсолютный мрак и только его воображение оживляло мрачный интерьер, населяя его дьяволами с острыми когтями. Но свет найденной наконец лампы не высветил ничего, кроме единственного дьявола, да и то — мгновениями позже, когда лампа хорошенько накалилась. Рыжая кошка настороженными желтыми глазами рассматривала его, улегшись на полу, прямо под койкой.

Сборник романов

Морис и в лучшието времена не любил кошек, да и те, правду сказать, особого интереса к нему не проявляли. Но, возможно, теперь, когда настали худшие из всех времен (впрочем, лишь для этих, застрявших наверху), ему придется научиться уживаться с этими тварями.

Евгений Карнович

— Ну что ж, вонючка, — успокаивающе, хотя и без особого энтузиазма, сказал он, — бояться нечего. Слышишь, старик? Или старуха? Ну, кем бы ты ни было.

Царевна Софья Алексеевна

Спустя несколько дней он обнаружил, что это была “старуха”. А тогда кошка даже не пошевелилась. Ей явно не нравились ни грохот снаружи, ни тряска здесь, в помещении. Не нравился ей и запах этого человека. Кошка предостерегающе зашипела, и свесившаяся к ней голова человека мгновенно убралась. Только запах еды спустя несколько часов выманил животное из укрытия.

I

— Да, это уж вполне типично, — сказал ей Морис укоризненным тоном. — Кошки и собаки всегда тут как тут, едва учуют еду.

— Когда я была еще в отроческом возрасте, явилась на небе чудная звезда с превеликим хвостом, и звали ее в народе «хвостушею». Бывало, лишь зайдет солнце, и она чуть-чуть, как пятнышко, покажется на востоке, потом замерцает ярче, а ночью засияет на темном небе светлее всех звезд. Смотрела я подолгу на нее, и о многом думалось мне, но, знаешь ли, отче, мне тогда становилось очень страшно…

Кошка, уже три дня томившаяся в этом подземном склепе без пищи и воды и даже без единой мышки на закуску, вынуждена была согласиться. Тем не менее она продолжала держаться на безопасном расстоянии от человека. А Морис, поглощенный этим приключением больше, чем происходившим наверху, швырнул в сторону кошки приличный кусок тушенки. Та испуганно отпрянула назад и только потом с жадным урчаньем набросилась на еду. Морис покачал головой и презрительно усмехнулся.

Так говорила царевна Софья Алексеевна стоявшему перед нею монаху, который слушал ее с большим вниманием.

— Так, выходит, желудокто у тебя оказался посильнее страха, а? Вот и Филлис была такой же. Правда, там речь шла о деньжатах, — рассказывал он жадно жрущей и совершенно безразличной к его словам кошке о своей бывшей жене. Она бросила его еще пятнадцать лет назад после полутора лет замужества. — Как только денежки выветривались, она тут же начинала жужжать над ухом. Как муха над дерьмом. Не могла, понимаешь ли, вынести, когда наши сундучки пустели. Вытягивала из меня всякий раз последний пенни, сука рваная! Теперь, голубушка, получила по заслугам, как и все остальные.

— Ты, звездочет, скажи мне, что за звезда являлась тогда? — спросила царевна.

Но смех его, сопровождавший эти слова, прозвучал натянуто: Морис все еще не знал, насколько надежно защищен он сам. Он вывалил кусок мяса в кастрюлю, стоявшую на газовой горелке.

— Подобные звезды нарицаются с греческого языка кометами, что будет значить волосатые звезды. Называются они также звездами прогностическими, или пророческими, — наставительно отвечал монах.

— А остальное доедим попозже, — сказал он, не уверенный, говорит ли он это кошке или себе.

— Из чего же они сотворены?

Потом он вскрыл небольшую банку фасоли и смешал фасоль с мясом.

— Из того, что по-латыни зовется матернею, а по-гречески эфиром; эфир же для создания такой звезды, или кометы, был сперва сгущен силою Божиею, а потом зажжен солнцем.

— Забавно, какой голод может нагнать эта катастрофа. — Смех у Мориса был все еще нервным, и кошка насмешливо взглянула на него. — Ладно, думаю, тебя пора подкормить. Вышвырнутьто я тебя не смогу. Это уж точно.

— А зачем же являются такие звезды?

Морис ухмыльнулся, довольный, что любовь к черному юмору у него сохранилась. Может, она и помогла ему так здорово перенести это истребление рода человеческого?

— Тайны Божии непроницаемы для нас, смертных. Всего наш ум объять не может, но, как убедились мудрецы, как толкуют умные люди и как поучает история, кометы являются на небеси во знамение грядущих событий. Ходят они превыше луны и звезд, никто не отгадает их бега по тверди небесной, никто не ведает, где и когда они зарождаются, где и когда они исчезают.

— Так, давай поглядим, не найдется ли здесь для тебя какаянибудь личная посуда. И конечно, чтонибудь этакое для твоих прочих делишек. С этимто я управлюсь легко, если, разумеется, ты будешь делать это в одно и то же место. Слушай, я тебя нигде не мог видеть раньше? Кажется, ты жила у той дамынегритянки, двумя дверями дальше. Что ж, теперьто ей больше не придется тебя разыскивать. А здесь у нас внизу уютненько. Ты не находишь? Может быть, мне называть тебя просто Мог, а? Похоже, что нам тут придется потерпеть друг друга какоето время...

— Ты говоришь, что кометы являются во знамение грядущих событий, а каких же? Расскажи мне о том, отец Симеон, — сказала царевна. — Да ты, верно, устал стоять, присядь, — ласково добавила она.

Вот так Морис Дж. Келп и Мог объединились и принялись пережидать катастрофу.

Царевна беседовала с монахом в своем тереме. В той комнате, где они теперь были, шла вдоль одной из стен лавка, покрытая персидскою камкою. В переднем, или красном, углу стоял под образами стол с книгами, а подле него — большое, с высокою резною спинкою, обитое синим бархатом дубовое кресло, на котором сидела Софья Алексеевна. По тогдашнему обычаю, на это единственное во всей комнате кресло, кроме царевны, как хозяйки терема, а также навещавших ее царя, царицы, членов царского семейства и патриарха, никто не мог садиться. И мужчины и женщины, как бы знатны и стары они ни были и как бы долго ни шла у них беседа с царевною, должны были во все время разговора оставаться перед нею стоя и только изредка, в виде особой милости, им дозволялось садиться на лавку поодаль.

К концу первой недели животное прекратило свои неугомонные блуждания в поисках пищи. К концу второй недели Морис стал, можно сказать, любить ее. К концу третьей недели напряжение, однако, начало сказываться. Мог, совсем как когдато Филлис, сочла, что Морис несколько покладист для совместной жизни. Может быть, дело было в его примитивных, но довольно едких остротах. Может, в его постоянном ворчании. В конце концов, это могло быть и его несвежее дыхание. Словом, в чем бы ни была причина, кошка стала проводить почти все время подальше от Мориса, просто пристально уставившись на него и, за редчайшим исключением, избегая его плотных объятий. Вскоре Мориса начал возмущать этот бойкот. Он никак не мог взять в толк, почему кошка ведет себя столь неблагодарно. Ведь он же кормил ее, дал ей приют! Спас ей жизнь, наконец! Она мародерствовала в его убежище, как какаято взятая в плен тварь заползала под койку и глядела оттуда на него зловещими, недоверчивыми глазами, как будто... как будто... ну да, как будто сходила с ума! Этот взгляд был ему немного знаком. В какомто смысле он напоминал, как... как Филлис порой таращилась на него. Кроме того, кошка стала еще и подлым воришкой. Не раз и не два Морис просыпался глубокой ночью от кошачьего блуждания среди запасов съестного: Мог вгрызалась в пакеты с сухими продуктами, сдирала когтями тонкие пластмассовые крышечки с полупустых консервных банок. В последний раз все это Мориса наконец достало, он понастоящему вышел из себя. Он пнул кошку ногой и немедленно получил в ответ Царапину в четыре дорожки вдоль всей голени. Если бы у Мориса в тот момент было другое настроение, он, может, даже восхитился бы, как ловко и проворно Мог увертывалась от снарядов, выпущенных в нее: кастрюля, банка фруктовых консервов, а под конец — даже портативный самосмывающийся унитаз!

Монах низко поклонился Софье Алексеевне и присел.

После этого случая кошка перестала быть такой, как прежде. Она пряталась по углам, огрызаясь и шипя на него, блуждала среди скудной обстановки убежища, затаивалась под койкой и никогда, черт подери, не пользовалась пластиковым поддоном, которым Морис ее так заботливо снабдил. Можно подумать, что ктото собирался поймать ее в том или ином углу и забить до смерти! Или еще что похуже. Вскоре после этого, когда Морис спал, Мог перешла к наступательным действиям. В отличие от первого раза, когда Морис проснулся от того, что кошка просто уселась у него на груди, теперь с него слетел сон, потому что в его лицо впились острые когти. Брызгая слюной, кошка устрашающе шипела. Морис с хриплым криком отшвырнул от себя явно взбесившееся животное, но Мог тут же возобновила атаку. Ее спина выгнулась дугой и ощетинилась жесткой шерстью. На этот раз коготь прошелся по лицу в опасной близости от глаза Мориса. Попутно Мог успела куснуть еще и мочку уха, прежде чем Морис сумел сбросить ее с себя. Они смотрели друг на друга с разных концов койки. Потом Морис сполз на пол и съежился в страхе, прижимая пальцы к глубоким ранам на лбу и щеке (он еще не успел понять, что лишился части уха). А кошка, затаившись в постельном белье, измятом и спутанном, сверкала мерзкими желтыми глазищами. Вот она снова бросилась на Мориса — стремительный рыжий комок взбесившейся шерсти, сплошные клыки и острые когти. Он успел закрыться одеялом, но тут же хрипло закричал, потому что материал был мгновенно распорот. Морис попытался спастись бегством, при этом ему пришлось отбиваться покрывалами и простынями. Но, к сожалению, пространство для бегства было крайне ограниченным. Он вскарабкался на небольшую лесенку, ведущую в боевую рубку, и съежился там, наверху. Высота от пола до люка составляла не более восьми футов. Колени Мориса были подтянуты к подбородку, голова упиралась прямо в металлический люк...

— Явление комет предвещает разные события, — начал он. — Чаще же всего предвещают они бедствия народные, в числе коих три бедствия полагаются главными: война, мор и голод. Предвещают кометы и о других еще бедствиях, как-то: о потопе, о кончине славного государя и о падении какого-либо знаменитого царства. О наступлении всех таких событий надлежит угадывать по тому, где впервые комета появится, на востоке или на западе, куда она свой хвост поворачивает и куда сама направляется, в какую пору наиболее блестит она, какого цвету бывает ее сияние, сколько главных лучей идет от нее и многое, сверх того, еще наблюдать должно. Для познания всех предвещаний, делаемых кометою, нужны, царевна, и мудрость, и книжное учение, и многолетняя опытность.

Мог кинулась за ним, и ее когти вонзились в ничем не защищенные ягодицы Мориса. Он взвыл. Потом рухнул вниз. Нет, не от боли, чтото непонятное обрушилось на землю над их головами, да так, что зашатались стальные панели его бункера. Кошка, все еще висевшая на его заднице, упала вместе с ним. Он услышал, как Мог взвизгнула: кошка сломала хребет.

— Ты, отче, я думаю, все небесные явления легко уразуметь можешь!..

Морис не знал, что произошло, и все еще думал, что коварное животное вотвот снова атакует его. Он быстро поднялся и, шатаясь, тяжело дыша, побрел в другой конец бункера. Там он схватил с плиты кастрюлю и только собрался запустить ею в Мог, как вдруг увидел кошку, корчившуюся от боли. В изумлении он разинул рот. Потом с ликующим воплем бросился к койке, сорвал с нее одеяло, накинул его на беспомощную тварь. Он душил Мог, молотил ее тело кастрюлей до тех пор, пока животное не перестало дергаться и чуть слышный визг не смолк под одеялом. Тогда он подволок поближе плоскодонный баллон бутанового газа, обеими руками приподнял его повыше и пустил на бугорок, где, как он предполагал, была голова Мог. Покончив с этим делом, он уселся на койку. Грудь его тяжело вздымалась, кровь струилась из ран, но Морис хихикал, радуясь своему триумфу.

— Где все уразуметь мне, грешному человеку!.. Но, впрочем, слава Господу, сподобил он меня понимать многое, — скромно заметил монах.

Ну, а потом ему пришлось прожить с этим разлагающимся трупом еще неделю. И даже тройной слой плотно завернутых полиэтиленовых мешков, щедро обработанных изнутри разными дезинфицирующими штучкамидрючками, не смогли сдержать этот запах. И даже химикалии внутри портативного унитаза не смогли сохранить эту тушу. Через три дня зловоние стало невыносимым. Мог и здесь нашла способ отомстить.

Во время беседы любимая постельница царевны, Федора Родилица, родом украинская казачка, с видимым любопытством старалась прислушаться к происходившему разговору но заметно было, что многое она не могла взять в толк и, поутомившись порядком, начинала позевывать и беспрестанно переминалась с ноги на ногу.

И еще чтото случилось с воздухом внутри убежища. Совершенно определенно дышать становилось все труднее, и было это не только изза “благоухания” кошки. Воздух улетучивался с каждым днем, а потом и с каждым часом. Морис собирался просидеть в своем бункере как минимум недель шесть. А возможно, и все восемь. Если удастся выдержать. Он не связывал это с тем, будет ли отбой воздушной тревоги или нет. Теперь же, когда прошло всегото не более четырех недель, он понял, что ему придется рискнуть и выбраться во внешний мир. Чтото явно засорило вентиляционную систему. И сколько бы он ни крутил рукоятку устройства микрофлорного выживания, сколько бы ни разгонял его мотор с помощью 12вольтного автомобильного аккумулятора — воздуха не прибавлялось.

— Ты бы, Семеновна, пошла да отдохнула, придешь ко мне после, — сказала царевна постельнице.

Морис попытался поглубже вздохнуть. Из горла вылетел слабый астматический хрип. Зловоние переполняло его ноздри, как будто он находился внутри бездонной, до предела загаженной канализационной трубы. Ему нужен был хороший, свежий воздух, будь он, черт подери, радиоактивный или нет, ведь иначе он не просто подохнет медленной смертью, хотя и своеобразной! Удушью вкупе с издевательским благоуханием этой дохлой гадины не было конца. И ведь, между прочим, кое в каких брошюрках говорилось, что четырнадцать дней вполне достаточно, чтобы радиоактивные осадки рассеялись.

Родилица отвесила ей низкий поклон и тихими шагами вышла из комнаты.

Морис поднялся с койки. Голова закружилась, и ему пришлось ухватиться за столик. Ослепительный блеск лампы, работающей на бутановом газе, резко хлестнул по его налитым кровью глазам. Сдерживая дыхание, но еще больше боясь не дышать, он поплелся, шатаясь из стороны в сторону, к боевой рубке. Весь остаток сил ушел на то, чтобы вскарабкаться по нескольким ступенькам лестницы. Он остановился передохнуть прямо под крышкой люка. Все плыло у него перед глазами, он чувствовал, как буквально молят о воздухе его едва трепещущие легкие. Через несколько минут он наконец сумел поднять руку и резким толчком открыть запорный механизм.

— Ведь наука гадания по звездам называется астрологиею? А гадание, составленное по течению звезд, зовется гороскопом?.. — спросила Софья после некоторого молчания.

— Ты верно говоришь, благородная царевна.

Хвала Господу, думал он. Хвала Господу, я выбираюсь отсюда прочь, от этой дьявольской, безумной рыжей кошки! Какое мне дело до того, что там творится снаружи! Какое мне дело, кто и что еще там уцелело! Важно, что сейчас настанет благословенное освобождение из этого проклятого, вонючего сортира.

— Видишь, преподобный отче, я все помню, чему ты наставляешь меня. А ведь по звездам можно гадать больше, чем по кометам?

Крышка люка слегка качнулась на шарнирах и встала на прежнее место. Облако пыли осело на голову и плечи Мориса. В отчаянии он закричал. Теперьто он понял причину страшного грохота ровно неделю назад: это окончательно рухнули развалины какогото соседнего здания. Возможно, это был его собственный дом. И горы обломков покрыли всю землю над ним, перекрыв доступ воздуха и загромоздив спасательный выход.

— Речь твоя разумна! Кометы предвещают только важнейшие, чрезвычайные, так сказать, Народные или политические события, тогда как по сочетанию звезд и планет можно предсказать судьбу каждого человека, — глубокомысленно заметил наставник.

Морис попытался пальцами царапнуть бетонную плиту — на ее поверхности остались лишь едва заметные отметины. Он толкал и двигал ее, но плита даже не стронулась с места. Морис оступился и кубарем скатился с лестницы, с трудом удержавшись на нижней ступеньке. С завываниями он проковылял по бункеру в поисках чегонибудь, чем можно было прорубить эту мощную преграду. Вой его прерывался, слабел. Ножи, вилки — все, что острым концом могло врубиться в бетон, он пустил в ход. Но все без толку — бетон был слишком прочным, а его усилия — слишком слабыми.

— Скажи мне, отче, но скажи по сущей правде, известно ли тебе, что при рождении брата моего, царевича Петра Алексеевича, был составлен гороскоп, и не знаешь ли ты, что было предречено царевичу астрологами? — спросила Софья не без волнения.

Наконец Морис в отчаянии ударил по плите окровавленным кулаком.

— Слышал я, — отвечал нерешительно монах, — будто бывшему здесь в Москве голландскому послу Николаю Гейнзию писал нечто из Утрехта земляк его, профессор Гревий. Ведомо мне также, что государь, твой родитель, посылал к знаменитым голландским астрологам приказ, чтобы они составили гороскоп новорожденному царевичу. Много золота он заплатил им за это. Предсказали же они царевичу, что он в монархах всех славою и деяниями превзойдет, что соседей враждующих смирит, дальние страны посетит, мятежи внутренние и нестроения обуздает, многие здания на море и на суше воздвигнет, истребит злых, вознесет трудолюбивых и насадит благочестие, где его не было, и там покой примет. Слышно также, что и епископ Димитрий, увидев звезду пресветлую около Марса, предсказал, твоему родителю, что у него будет сын, что ему наречется имя Петр и что не будет ему подобного среди земных владык.

Он вернулся назад в то, что отныне стало волчьей ямой. И воем ознаменовал крушение всех своих надежд. Но вой этот больше походил на тяжелый хрип — чтото вроде звука, который издает кошка, когда ее душат.

И, приостановившись немного, таинственно, чуть слышно добавил:

Пластиковый узел в дальнем конце убежища не пошевелился, но Морису, на лице которого слезы прокладывали дорожки сквозь пыль, показалось, что он слышит слабое, но насмешливое “мяу”.

— Но век его будет непродолжителен.

— Никогда не любил кошек, — пропыхтел он. — Никогда.

Софья как будто вздрогнула.

Морис сосал суставы своих пальцев, пробуя на вкус собственную кровь, и ждал в своей личной, самостоятельно сооруженной могиле. Ему пришлось ждать совсем недолго, пока на его глаза не наползла тень, пока легкие не стали плоскими и спокойными. Но Морису это время показалось вечностью. Вечность одиночества, даже несмотря на то, что компанию с ним разделяла Мог.

— А что пророчат звезды о моей судьбе? — тревожно спросила она. — Ведь ты, отец Симеон, обещал составить мой гороскоп.

— До сих еще пор сочетание планет и течение других светил небесных не благоприятствовали мне и я не мог начертать весь твой гороскоп. Я знаю пока только то, что ты, благоверная царевна, будешь на высоте, — торжественно, пророческим голосом проговорил монах.

* * *

Софья поднялась с кресел, щеки ее вспыхнули ярким румянцем.

Они надеялись, что будут в безопасности в этом огромном помещении, еще недавно бывшем банкетным залом отеля на берегу реки. Сейчас банкетный зал был погребен под развалинами. Они почти физически ощущали тысячи тонн бетона над своими головами, грозившие проломить потолок и раздавить их. Конечно, это должно было случиться еще тогда, когда на отель упала первая бомба, но изза какихто причуд в архитектуре, а возможно, изза того, как именно обрушилось это мощное здание, потолок устоял. Упали огромные люстры, обильно усыпав миллионом подвесок тончайшего стекла тех, кто пришел пообедать пораньше. Одновременно рухнули на пол и разлетелись вдребезги почти все огромные зеркала. В нескольких местах потолок все же пробило, но обломки остального здания лавиной все громоздились и громоздились сверху, и пролеты вскоре оказались надежно запечатанными завалом. Опорные колонны банкетного зала были достаточно прочны, и почти все выдержали это давление. Мрак окутал зал почти мгновенно, а громыхание и сотрясение самой земли продолжались. Они слились с воплями, призывами о помощи, жалобными стонами смертельно раненных. И когда эта грохочущая гибель города вдруг замерла, стали слышны другие звуки.

— А разве я теперь не на высоте, а на доле? — гордо и раздраженно спросила она Симеона, который быстро приподнялся с лавки. — Разве я не московская царевна, не дочь и не внучка великих государей всея Руси? Мачеха моя, царица Наталья Кирилловна, никогда не отнимет и не умалит моей царственной чести…

Люди в банкетном зале, те, кто уцелел после взрыва, кто не упал без чувств, сбитый с ног падающими камнями и стеклом, кто не был обездвижен шоком — вжались в пол, ктото заполз под столы и кресла, ктото привалился к колоннам. Странная тишина сгустилась над ними, спокойная, бесчувственная, впрочем, не столь уж и необычная во времена массовых бедствий. И вот уже те, кто мог, поползли к беспомощным раненым, подгоняемые их плачем и мольбами. Засветился огонь зажигалок и спичек. Официант отыскал свечи и расставил их вдоль стен разоренного обеденного зала. В отблесках свечей не было никакой романтики. Нет — всего лишь возможность получить смутное представление о понесенных потерях и материальном ущербе.

— Не о высоте твоего рождения говорю я, благоверная царевна, — спокойно перебил Симеон. — На эту высоту поставил тебя Господь Вседержитель. Я говорю о другой высоте, о той, какой ты сама, при помощи Божией, можешь достигнуть…

— О какой же высоте говоришь ты? — резко спросила Софья. — Разве я могу стать еще выше? Разве у нас, в московском государстве, для женского пола, кроме терема да монастыря, есть что-нибудь другое? Разве есть у нас такой путь, на котором женщина может вознестись и прославиться? Ты, отец Симеон, хотя родом из Польши, но давно живешь в нашей стороне и пора бы тебе ознакомиться с нашими обычаями и знать, что на Москве не так, как у вас в Польше…

— Знаю, хорошо знаю я ваши московские обычаи, — заговорил монах. — Ведомо мне, что они совсем иные против того, что ведется в Польше и в других чужеземных государствах; да разве, сказать примером, хотя бы в греческой стране, в Византии, где женский пол был в такой же неволе, как и у вас, немало прославилось женщин из царского рода.

Для первого открытия понадобилось совсем немного времени: никакого намека на путь к спасению из этого зала не было. Все выходы были заблокированы обломками здания, а выходящих наружу окон здесь никогда и не было. Сохранился, правда, доступ к кухонным помещениям и — как милосердие для многих — к бару. Но ни единого выхода не было и оттуда. И обеденный зал, и небольшие пристройки к нему были погребены под тысячестенным завалом. Люди оказались в ловушке, заплатив эту цену за то, что не обратили внимания на предостерегающие сирены воздушной тревоги и не бросились бежать вместе с теми, кто был не так спокоен, как они. Большинство из них, те, кого не приковал к месту всепоглощающий ужас, — тогда решили, что если уж ядерные боеголовки в самом деле вотвот обрушатся на голову, то все равно в столице не останется ни единого места, где можно было бы чувствовать себя в безопасности. Так не лучше ли в последний раз сделать глоточек вина, в последний раз, не скупясь, отведать какогонибудь изысканного блюда? И все это в приятном обществе, с изяществом? Коекто даже во время бомбежки продолжал вести непринужденную беседу. Но взрыв и его последствия развеяли все это показное жеманство. И теперь, изрезанные стеклом, искалеченные обломками, ошарашенные и до смерти перепуганные люди — те, кто еще был в состоянии, — исследовали свою цитадель, едва освещенную свечами. И коекому она представилась неприступным убежищем, где вполне можно было дожидаться, пока не придет помощь. Тем более что в цитадели этой было довольно съестных припасов, а для бодрости духа — обильный выбор спиртного. Для других же, настроенных более пессимистически, цитадель стала олицетворением огромной тюрьмы, из которой нет спасения. Люди быстро научились вести умеренную жизнь, заботились о раненых, пытались облегчить уход умирающим. Трупы заворачивали в скатерти и складывали — разумеется, после того, как перенесли в зал всю выпивку, в баре, всякий раз плотно запечатывая двойные двери. Было решено, что не будет предприниматься никаких попыток пробить туннель сквозь завал, пока не пройдет по меньшей мере дветри недели, в противном случае их освобождение будут приветствовать одни лишь радиоактивные осадки.

— Садись, отче, — сказала Софья Симеону, опускаясь сама в кресло. — И расскажи мне о них что-нибудь.

Монах сел на прежнее место.

Люди знали, что драгоценный воздух все же просачивается к ним, так как пламя свечей было достаточно сильным даже спустя несколько дней после взрыва и часто колыхалось от прокрадывающегося сверху легкого ветерка. А когда через завал проникли тонкие струйки воды, все догадались, что наверху идет дождь, люди уже точно знали о существовании брешей. Потом их смогут расширить спасательные команды с соответствующим снаряжением, войти сюда и вызволить заживо погребенных. И потому все стали ждать в этом новообретенном сообществе, где титулы не имели особого значения, где богатство было бесполезным, и лишь личным амбициям суждено было уцелеть. В этом случайном сообществе не было никаких социальных, а вскоре и никаких моральных барьеров, — за исключением, правда, сексуального аспекта последних. В этом деле все же соблюдалось определенное благоразумие: приятные встречи, ценность которых все время увеличивал блуждающий поблизости и уже начинавший панибратски похлопывать по плечу призрак Смерти, назначались в самых дальних и темных уголках обеденного зала. Тем временем, несмотря на все меры предосторожности, распространилась дизентерия, властно предъявившая права на несколько жизней. Еще больше их унесло пищевое отравление, не говоря уж об алкогольном. Инфицированные раны привели к многочисленным лихорадкам. Ну и, конечно, самоубийства. Они сократили число обитателей обеденного зала еще на четыре человека. Когда по прошествии трех недель спасатели так и не появились, стало нарастать беспокойство. К концу четвертой недели припасы провианта почти истощились, тщательно сберегаемые свечи превратились в огарки, а пол покрыла вода. Тогда было решено сделать попытку пробиться наружу. Надо было прорыть туннель.

— Я расскажу тебе, благоверная царевна, о дщери греческого кесаря Аркадия, о царевне Пульхерии. Жила она двенадцать веков тому назад. По смерти отца ее правление империею греческою перешло к брату ее Феодосию; он был скорбен главою, а она была светла умом и тверда волею.

Стал при нем управлять царством пестун его Антиох, родом перс, но царевна не стерпела этого: она удалила Антиоха от царского двора и начала править за своего брата; Нашлись, однако, у нее враги и повели дело так, что брат царевны, наущенный ими, приказал заключить ее в дальний монастырь. Она сошла с высоты, но не долго пребывала на доле. Вскоре возвратилась она в царские чертоги, снова взяла власть над братом и правила царством до самой его кончины…

Самые сильные мужчины собрали все, что только могло пригодиться в этой работе, — ножки стола, длинные ножи для разделки мяса и даже тяжелые суповые черпаки. Наметили место, где, казалось, вода струилась сильнее, и голыми руками сначала разобрали то, что смогли. Затем врубились своими орудиями в более неподатливую часть завала. Вскоре, однако, пришлось попытать счастья гденибудь в другом месте, потому что находившаяся перед ними преграда была слишком прочна. Затем пришлось отказаться и от следующей долбежки, поскольку откудато сверху на пробиваемый проход вдруг обрушилось еще больше обломков. С третьей попытки подходящее место нашли. Там удалось продвинуться вперед. Первые два туннеля пытались пробить вблизи широких входных дверей в обеденный зал, а последний проделывали там, где в осевшей части потолка образовалась едва заметная расщелина. Эта брешь была расширена, но хотя вынутые обломки были влажными, ни капли воды из щели не появилось. Впереди вел проходку мужчина, бывший до бомбежки официантом в некогда знаменитом отеле. Он коекак протиснулся в брешь, протолкнув вперед свечу. Внутри завала на него навалился кошмар клаустрофобии. Но ведь и все их существование в течение минувшего месяца было таким же кошмаром. Человек энергично врубался коротким ножом, добытым на кухне, в бетонный завал. Сзади были слышны поощрительные и ободряющие крики других. Мужчина ухмыльнулся в полутьме. Пыль, смешавшись с потом, превратилась в крохотные комочки, и они усеяли обнаженные руки и плечи мужчины. Энтузиазм бывшего официанта едва не привел еще к одному обвалу. Когда опасность миновала, он заставил себя быть более осторожным и аккуратным.

— Что же сталось с нею потом? — перебила Софья, внимательно слушавшая повествование.

— По смерти брата царская власть осталась в ее руках, но так как в Византии не было обычая, чтобы замужняя женщина, а тем паче девица, заступала место кесаря, то Пульхерия взяла себе в супруги прославившегося и добродетельного полководца Маркиана, но власти ему не дала. Осталась она и в браке с ним девственницею и со славою управляла царством до конца своей жизни.

Через некоторое время он приостановил работу. Внимание его привлекли какието звуки над головой. Человек прислушался. Он был готов поклясться, что звук раздался не сзади, не со стороны тех, кто шел следом за ним. Возможно, это ему показалось, потому что теперь он ничего не слышал. Мужчина снова принялся за раскопки. Он отодвигал в стороны остатки кирпичной кладки, ножом прорывал ход среди всевозможных обломков. И вдруг он снова услышал шум. Теперь он не сомневался, что шум доносится сверху. Он попросил своих помощников прекратить работы, дождался тишины и прислушался. Какойто странный скрежещущий звук раздавался, казалось, гдето совсем неподалеку.

Издав хриплый радостный возглас, бывший официант крикнул назад остальным, что никаких сомнений нет: спасатели уже работают, они прорываются навстречу им, но очень осторожно, опасаясь, видимо, растрясти завал. Не дай Бог создать еще большую опасность!

— Но ведь, кроме нее, были и другие женщины, которые правили царством; я помню, ты рассказывал мне о королеве аглицкой Елизавете, да и в нашем царстве, как значится в «Степенных Книгах», прославилась благоверная великая княгиня Ольга…

Официант призывно крикнул невидимым спасателям. Все, кто были за его спиной, тоже закричали. Но никакого ответа не последовало. Только опять раздался странный скрежещущий звук. Мужчина нахмурился. Это было похоже на... на то, что с той стороны ктото вгрызается. Или скоблит... Или скользит... Он скорее почувствовал, чем понял, — там, по ту сторону завала, ктото движется. Он тоже двинулся вперед.

— Ну, вот видишь, благородная царевна, значит, и в российском царстве были именитые жены…

Немного погодя он наткнулся еще на одну преграду и едва не разрыдался от досады. Но, нетнет... Это было всегонавсего чтото деревянное, не то стенка шкафа, не то доска, а возможно, спинка гардероба, застрявшего среди нагромождения камней и булыжника. Ему была видна лишь небольшая часть этой преграды, остальную часть отсекали границы туннеля. Царапанье усилилось, и официант удивился, почему же спасатели попросту не пробьют в дереве дыру. Он опять окликнул их. Шум прекратился.

— Иные тогда, как видно, были обычаи, женский пол был тогда свободен, царицы и царевны не сидели взаперти в своих теремах, как сидят теперь. Знаешь ли, преподобный отче, как я тоскую!.. Что за жизнь наша! Смотрю я на моих старых теток, и думается мне, как безутешно скоротали они свой век: никаких радостей у них не было! На что мне все богатства, на что мне золото и камни самоцветные, когда нет никакой воли? Разве, так живут чужестранные королевны?

— Что и говорить о том, благоверная царевна. В вашей царской семье жизнь повелась иным обычаем; царевен замуж за своих подданных родители не выдают, а иностранные принцы в Москву свататься не ездят.

Мужчина начал чтото горячо говорить тем, кого отделяла от него преграда. Царапанье между тем возобновилось, и дерево затрещало. На этот раз звук испугал мужчину — люди не могли так работать. Скорее это напоминало царапанье когтей по дереву. И этот высокий пронзительный визг... Нет, так могли визжать только животные, животные с острыми когтями, достаточно сильные, чтобы протолкнуть это дерево внутрь, чтобы заставить его трещать и раскалываться...

— А меж тем где же найдешь для мужа лучшее житье, как не у нас на Москве? — улыбнулась Софья. — Вот посмотри, чему поучают у нас, — сказала она, взяв со стола переплетенные в кожу рукописные поучения Козьмы Халкедонского. — «Пытайте, — начала она читать, — ученье, которое говорит: жене не вели учити, ни владети мужем, но быти в молчании и покорении. Раб бо разрешится от работы господския, а жене нет разрешения от мужа». Поучают также у нас, что от жены древнезмийный грех произошел и что с него все умирают. Выходит так, что наш пол во всем виноват, а мужской из-за нас неповинно страдает…

Официант попятился. Человек, стоявший позади и чуть ниже него, поинтересовался, что это еще за шутки, и чертыхнулся по поводу ботинок, проехавших по его лицу. Люди, стоявшие еще дальше, требовали ответить, что там такое творится.

— Это древнее учение, сила его ослабела, — возразил Симеон.

Бывший официант обнаружил, что не сможет отступить дальше — мешал человек, идущий следом. Перед ним в слабом отблеске свечи медленно прогибалась деревянная стена. Послышался негромкий визг. Большая щепка с треском откололась и выпала внутрь туннеля. Лапы с когтищами, смутно напоминающими длинные ногти, вцепилась край только что возникшей дыры. Откололось еще несколько щепок.

— Да, у просвещенных народов, а не у нас; ты сам сколько раз мне говорил, что народ наш еще не просвещен, — заметила Софья.

В дыре появилась длинная острая морда, и желтые зубы быстро начали грызть края дырок, увеличивая отверстие. Голова крысы и ее поблескивающие глазки стали самым душераздирающим доказательство зла, которое когдалибо видел в своей недолгой жизни бывший официант.

— Не просвещен-то он не просвещен, это так, а все же и у вас людей разумных и книжных наберется немало, только нет им ходу, да и мало кто знает о них. Вот хотя бы Сильвестр Медведев… какой умный и ученый человек! Соизволь, царевна, чтобы я привел его к тебе, ты побеседуешь с ним и на пользу и в угоду себе.

Пронзительный вопль человека резко оборвался, когда крыса, протиснувшись сквозь дыру, стремительно бросилась на него. Свеча выпала из рук официанта, его обступила тьма, и в этой тьме он почувствовал, как острые зубы впились ему в лицо. Руки его оказались бессильны против этого жирного щетинистого тела.

— Я не прочь от знакомства с такими людьми, приведи его ко мне; он, статься может, вразумит меня многому, а тебе, преподобный отче, приношу мое благодарение за то, что ты наставляешь меня всякой премудрости и божеской и людской. Принеси мне еще твоих писаний, читаю я их с отрадою, а теперь иди с Богом.

Крысы отлично знали, что гдето поблизости находятся люди, им подсказали это и тонкое обоняние, и интуиция. Их неудержимо влек специфический запах живой плоти и человеческих испражнений. А шум земляных работ привел стаю в состояние боевой готовности и подсказал направление атаки. Крысы хлынули в пролом. Одни из них прогрызали себе дорогу прямо сквозь тело бывшего официанта, остальные стремительно прокладывали туннели вокруг него, находя по пути все новых и новых людей. Подхлестнутые страстной жаждой крови, омерзительные твари впали в неистовство. Они смертоносной волной прокатились по туннелю, убивая и обжираясь на ходу, и наконец достигли гигантской пещеры, где сбились беззащитные люди.

Монах стал креститься перед иконою и потом поклонился в ноги царевне, которая пожаловала его к руке, а он благословил ее. После этого Симеон вышел, а царевна, оставшись одна, глубоко задумалась: рассказ о царевне Пульхерии запал в ее мысли. Ей казалось, что положение этой царевны было во многом сходно с тем, в каком она сама находилась.

В первый момент люди даже не поняли, что это было. Из пролома хлынули существа, показавшиеся всем порождением дьявола, какимито демоническими чудовищами, быть может, возвратившимися в лоне своего ада. Правда, отчаянные вопли тех, кто прокладывал туннель, предупредили всех о внезапном нашествии. Ошеломленные в первые минуты люди, придя в себя, бросились врассыпную и забились в самые темные углы зала. А крысы черным водоворотом все исторгались и исторгались из проема туннеля. И без того травмированные бомбежкой и заточением, люди были уже неспособны охватить разумом на валившийся на них новый кошмар. Они даже не поняли, что ворвавшиеся в зал демонические существа были крысами. Впрочем, их ужас вряд ли бы был меньшим, если бы они поняли это. И только когда их плоть стали рвать на куски безжалостные зубы и когти, люди в полной мере осознали, что именно этим тварям суждено было стать их последним страшным испытанием. Не радиоактивное заражение, не болезни, не голод, не отчаяние — страшные чудовищные крысы решат их судьбу. Конечно, они пытались прятаться, но крысы отыскивали их. Коекто пытался забаррикадироваться столами и стульями. Но крысы, ловко извиваясь, проникали сквозь баррикады. Не стали надежным убежищем и кухни: те, кто попрятался в шкафах для продуктов, лишь ненадолго продлили жизнь, но затянули муки оцепенелым безвыходным ожиданием, пока острые зубы разгрызали преграды. Тот, кто успел забежать в вышедшую из строя холодильную камеру с протухшим мясом внутри, возможно, был бы защищен на какоето время. Но остальные люди, пытавшиеся вслед за первыми укрыться в этом убежище, оттянули тяжелую металлическую дверь, и крысы ворвались в холодильник.

II

Один старик спрятался внутри духового шкафа. Он втиснулся в него, скрючившись, подобно зародышу в материнской утробе, рыдая и задыхаясь. Но одна из крыс уже поджидала в шкафу добычу. Старое сердце и до этого уже дважды подавало сигналы хозяину, но тот и сейчас не смог уберечь его от волнения. И сердце не выдержало. Бедный старик скончался, набив собою духовой шкаф. Еще несколько минут его руки слабо скреблись по железным стенам. Потом шкаф стал его гробом.

Непритворно сетовала Софья Алексеевна перед Симеоном на свою долю. Жизнь московских царевен была для нее невесела и казалась гораздо хуже, чем жизнь девушки-простолюдинки, пользовавшейся до замужества свободою в родительском доме. Чем выше было в ту пору общественное положение родителей девицы, тем более стеснялась ее свобода, а царевны в своих теремах жили в безысходной неволе. Можно с уверенностью сказать, что ни в одном из тогдашних русских монастырей не было столько строгости, воздержания, постов и молитв, сколько в теремах московских царевен. Во всем этом могло быть немало и лицемерия, а при нем еще тяжелее становилось строгое соблюдение исстари заведенных порядков. Царевен держали настоящими отшельницами: они тихо увядали, осужденные на жизнь вечных затворниц. Им были чужды тревоги молодой жизни, хотя сердце и подсказывало порою о любви, о которой, впрочем, они могли узнавать разве только по сказкам своих нянюшек, болтавших по вечерам о прекрасных царевичах.

Какаято пожилая женщина, с натугой отворив двойные двери бара и не обращая внимания на зловоние, исходившее от трупов, изо всех сил захлопнула их за собой. Она стояла одна, в абсолютной темноте, привалившись спиной к дверям и прислушиваясь к пугающему шуму снаружи. Больные ноги едва держали ее. Глухой удар вывел женщину из оцепенения, и она двинулась среди трупов. Между тем чтото скользнуло по наружной стороне двери. Потом на них гдето снизу посыпались удары. Казалось, что около двери шла драка. Женщина, спотыкаясь, брела по бару, шаря в темноте руками, пытаясь отыскать Дорогу к холму из старых и новых покойников, закутанных в саваны из скатертей.

Из посторонних мужчин никто не мог входить в их терема, кроме патриарха, духовника да ближайших сродников царевен, притом и из числа этих сродников допускались туда только пожилые. Врачи, в случае недуга царевен, не могли их видеть. Из теремов царевны ходили в дворцовые церкви крытыми переходами. В церкви были они незримы, так как становились на особом месте в тайниках, за занавесью из цветной тафты, через которую и они никого не могли видеть. Редко выезжали царевны из кремлевских хором на богомолье или на летнее житье в какое-нибудь подмосковное дворцовое село, но и во время этих переездов никто не мог взглянуть на них. Царевен обыкновенно возили ночью, в наглухо закрытых рыдванах с поднятыми стеклами, а при проезде через города и селения стекла задергивались тафтою. Они не являлись ни на один из праздников, бывавших в царском дворце. Только при погребении отца или матери царевны могли идти по улице пешком, да и то в непроницаемых покрывалах и заслоненные по бокам «запонами», то есть суконными полами, которые вокруг них несли сенные девушки. В приезде царевны или царевен в какую-нибудь церковь или в монастырь соблюдались особые строгости. В церкви не мог быть никто, кроме церковников. По приезде же в монастырь монастырские ворота запирались на замки, а ключи от них отбирались; монахам запрещалось выходить из келий; службу отправляли приезжавшие с царицею или царевною попы, а на клиросах пели привезенные из Москвы монахини. Только в то время, когда особы женского пола из царского семейства выезжали из монастыря, монахи могли выйти за ограду и положить вслед уезжавшим три земных поклона.

Она упала на чтото, и ее руки под тонким покрывалом скатерти нащупали нос и открытый рот на чьемто обращенном кверху лице... Она заползла на штабель тел и, распихивая во все стороны трупы, стала закапываться в них. Она то и дело вздрагивала, уклоняясь от ледяных губ, касающихся ее щеки, от гостеприимных объятий, сведенных смертной судорогой рук... Казалось, трупы прижимались к ее телу, пытаясь похитить тепло живого человека. А женщина, подобно трупам, старалась не дышать, опасаясь, что даже слабый звук дыхания выдаст ее. Даже сердце ее, казалось, билось слишком громко для этой компании. Закопавшись поглубже под эти удушливые свертки, женщина беззвучно молилась. Сами собой пришли молитвы, которые она не вспоминала с детства. Трупы плотно лежали вокруг, будто замыслив во что бы то ни стало охранять ее норку. Женщина вполне могла бы не привлечь внимания крыс, если бы в дверь не ворвались другие беженцы. Следом за ними ринулись крысы. Они мгновенно подавили людей своей численностью и в считанные минуты повалили всех на пол. От пронзительного визга и крика несчастных женщина потеряла сознание. Большинство людей, ворвавшихся в бармертвецкую, были убиты. Тех, кто пока еще остался жив, дожирали крысы. Время от времени раздавались вскрикивания и стоны съедаемых заживо людей.

В детстве царевен холили и нежили, но все их образование оканчивалось плохим обучением русской грамоте. Вырастали они, и начиналась для них скучная и однообразная жизнь в теремах. Утром и вечером продолжительные молитвы, потом рукоделья, слушание чтений из божественных книг, беседы со старицами, нищенками и юродивыми бабами. Все же мирское их развлечение ограничивалось пискливым пением сенных девушек да забавами с шутихами.

Потом наступила тишина... Женщина подумала, что теперь она в безопасности. В это время ей показалось, что ктото рыщет среди трупов, ктото скребется, издавая странные, как бы младенческие звуки. Тяжесть трупов сдвинулась с ее тела. Ктото, принюхиваясь, тыкался в обвисший жир ее бедра. Чтото начало покусывать сбоку за шею.

Затворничество царевен было так строго и ненарушаемо, что, например, приехавший в Москву свататься к царевне Ирине Михайловне Вольдемар, граф Шлезвиг-голштинский, прожил в Москве для сватовства полтора года, не видев ни разу, хотя бы мельком, своей невесты. Затворничество в семейной жизни московских царей доходило до того, что даже царевичей никто из посторонних не мог видеть ранее достижения пятнадцати лет.

У царевны Софьи Алексеевны были на глазах примеры такой жизни, казавшейся ей томительною и невыносимою. В то время, когда она подрастала, в царской семье было девять безбрачных царевен. Из них две ее тетки были уже почтенные старушки. Они только молились да постились, отрешась от всего мирского и думая единственно о спасении души. Из сестер-царевен шесть было от первого брака ее отца с Марьею Ильиничною Милославскою; из них Анна постриглась и скончалась в монастыре. А от второго брака царя Алексея Михайловича с Натальею Кирилловною Нарышкиною была одна только дочь Наталья Алексеевна. Из всех царевен три были моложе Софьи. Все они, и старые и юные, безропотно покорялись своей участи. Одна только царевна Софья, умная, страстная и кипучая нравом, с ранних лет рвалась душою из тесного терема.