В конце концов, ностальгию прогоняли воспоминания о славных войнах во имя Аллаха; мужчины, воодушевленные новой темой, хвастались друг перед другом своими подвигами и храбростью в сражениях, своей военной хитростью, с помощью которой им неоднократно удавалось одолеть врага. Недавнюю победу евреев над арабами они считали недоразумением — это слуги сатаны обманом заставили правоверных покинуть свои края и переселиться на чужбину. Враги были воплощением сил зла — джиннами, — принявшими человеческий облик. Евреи — союзники темных сил, а отнюдь не достойные противники, с которыми можно биться в открытом и честном бою. Пророк Мухаммед возвестил, что евреи стоят вне законов Аллаха, и потому да испепелит нечестивых гнев господень, да падет кара Аллаха на их преступные головы.

Мы с Иреной посмотрели друг на друга с облегчением. Моя мама занималась еврейским ребёнком, о котором шла речь, и, вернувшись поздно вечером, долго рассказывала о том, какой он худой, это её очень беспокоило. Хорошие новости развеют мамины опасения, теперь она будет знать, что средства позволят господину Немчику обеспечить свою семью бóльшим, чем те жалкие пайки и товары, которые выделяли немцы.

Господин Немчик кивнул в сторону двери:

Так говорили старшие; Азиль и Юсиф внимательно прислушивались к их речам. Их томило неясное чувство тоски по родной земле, которой они никогда не видели, но о которой так часто слыхали от взрослых, их переполняла горечь утраты той вольготной, прекрасной жизни, о которой вспоминали люди под крышей кафе. И ненависть к тем, кто называл себя израильтянами, закипала в их душах.

– Ну, бегите, пока не пришлось отпугивать ещё кого-нибудь из клиентов.

Мальчики росли, и сама жизнь учила их науке выживания. Школа, даже организованная под покровительством агентства ООН по оказанию помощи беженцам, была практической подготовкой к вооруженной борьбе против «израильских оккупантов». Арабские воспитатели и наставники объединяли своих учеников в небольшие группы, каждая из которых имела свое воинственное название и девиз, подстрекающий к борьбе против израильтян. Физическая подготовка в этой школе включала начальные навыки обращения с холодным огнестрельным оружием, рукопашный бой, умение выслеживать противника и теоретический курс действий при высадке десанта на вражескую территорию.

– Я справлюсь с тем, чтобы отпугнуть кого-то, если понадобится, – сказала Ирена. Она повернулась ко мне, приподняв брови. – Ты всё сказала о Патрике или хочешь что-то добавить?

Подпольная торговля, воровство и рэкет были несравненно более выгодным делом, нежели мелкий бизнес, и поэтому Азиль и Юсиф стали сначала мальчиками на побегушках у торговцев гашишем, а затем перешли на более выгодную «должность» — они следили за облавами на торговцев наркотиками и охраняли склады запрещенного товара.

От одного только упоминания этого имени у меня вырвался смешок, несмотря на сарказм в её голосе. Я метнулась к выходу. Ирена последовала за мной, но тут звякнул колокольчик, объявляя о новом посетителе и спасая меня от её упреков – по крайней мере на время. Я поспешила на улицу и, не пройдя даже пары метров по пустому тротуару, разразилась смехом.

– Ты что, с ума сошла? – крикнула Ирена, подходя к парикмахерской, рядом с которой я остановилась. – Почему ты всегда так делаешь?

Откровенная, бесстыдногрубая хвастливая болтовня о сексуальных наслаждениях, типичная для подростков, вступивших в пору полового созревания, привела их к неожиданным результатам. Когда осведомленность в вопросах пола уже перестала играть основную роль, и к психологическому возбуждению, испытываемому юношами при разговорах на подобную тему, добавилось еще и физическое, они обнаружили, что на самом деле их больше влечет друг к другу, чем к женщинам. Их первые неловкие сексуальные опыты завершились настолько чудесными ощущениями, что они и в дальнейшем предпочитали ласкать друг друга, получая от этого гораздо большее наслаждение, чем при обычном половом контакте с женщиной. Хотя мужчинам было дозволено жать друг другу руки и целоваться на людях, на гомосексуализм повсюду в арабском мире смотрели крайне неодобрительно, и поэтому Азиль и Юсиф скрывали от посторонних интимную сторону своей тесной дружбы, и сладость запретного плода придавала их чувствам друг к другу еще большую остроту.

Через секунду я взяла себя в руки.

Как все палестинские юноши, достигшие определенного возраста, они вступили в «фидаин»; их энергия и молодой задор были направлены в русло «джихада», священной войны мусульман с неверными, на освобождение изпод еврейского гнета. С этими громкими лозунгами иорданская молодежь вступала в ряды организации, ведущей партизанскую войну за свою родную землю, занятую «сионистскими собаками». Они совершали набеги на территорию Израиля, убивая и калеча мирных жителей во имя Аллаха, и чем больше юношей не возвращалось из опасных вылазок, тем сильнее арабы мстили за них. Насилие и жестокость становились признаками доблести в полупрофессиональных бандах налетчиков, собравшихся на западном берегу реки Иордан. Чтобы доказать свое бесстрашие и мужество, воины «фидаина» откусывали головы живым цыплятам и змеям, голыми руками душили кошек и щенят.

– Фольксдойче наблюдали за нами и, мне кажется, что-то подозревали, вот я и решила, что показная ссора заставит их потерять интерес. И ведь сработало же, не так ли, сестричка?

Хотя взрослые всегда считали Азиля и Юсифа ничем не выделяющимися из толпы сверстников молодыми людьми, тем не менее они отдавали должное умелым действиям двоих неразлучных товарищей, выполняющих сложные задания, и их необычайной хитрости и ловкости. Но однажды при проведении очередной операции на израильской территории друзья проявили столь необузданную жестокость, что даже взрослых, закаленных воинов ислама поразило первобытное варварство двух молодых парней.

– А если бы не сработало? О боже, Мария, они могли солгать ближайшему эсэсовцу просто для того, чтобы нас арестовали и заткнули нам рот.

– Успокойся, Ирена. Не заставляй меня снова жаловаться на Патрика.

Обходя израильские патрули, они перешли границу и пустились в трудное и рискованное путешествие вглубь чужой территории (в «фидаине» считали двух друзей достаточно опытными, чтобы доверять им серьезные поручения); их конечная цель — кибуц в нескольких километрах от Биры — лежала достаточно далеко от границы. Проходя мимо поселений колонистов на болотистой местности, умело осушенной и возделанной трудолюбивыми израильскими крестьянами, Азиль и Юсиф видели, как преобразилась земля, еще недавно бывшая диким, пустынным краем. Теперь здесь раскинулись фруктовые сады, виноградники и хлебные поля. Земли новых поселенцев были огорожены всего лишь невысокой живой изгородью из кактусов и ююбы, но жилые дома скрывались за высокими и прочными заборами. Друзьям нужно было взорвать водонапорную башню, расположенную в стороне от остальных технических сооружений. Иорданские «хозяева», нисколько не заботившиеся о медикаментах и элементарных бытовых удобствах для своих «гостей» — беженцев из Палестины, с удовольствием снабжали палестинских террористов взрывчаткой. Быстро шагая к своей цели под покровом темноты, двое приятелей случайно набрели на молодую парочку — израильские парень и девушка облюбовали дальний уголок, чтобы никто не помешал им предаваться наслаждению.

Её гнев рассеялся, и со слабой, но нежной улыбкой она прислонилась к витрине парикмахерской.

Парочка лежала под огромным эвкалиптом, ласкаясь и лепеча друг другу бессвязные слова. Их стоны и бормотание привлекли внимание двоих друзей.

– Патрик – так звали моего отца. – Она помолчала, потом вздохнула и снова вернулась к себе прежней. – Из всех историй, которые можно сочинить, ты выбрала ту, где я влюблённая дурочка?

– Это легко и правдоподобно. Шах и мат, – ответила я, ухмыляясь. – Признай, это было весело.

Азиль и Юсиф переглянулись — их глаза были огромными и ясными в тихой звездной ночи, — затем подкрались ближе к источнику этих странных тихих звуков. Наблюдая за влюбленными из ближних кустов, оба дрожали от возбуждения — никогда прежде им не случалось видеть ничего подобного, и женская нагота одновременно притягивала и шокировала их. Пылкие любовники были настолько увлечены друг другом, что не услышали шороха, выдававшего приближение двоих молодых арабов. Азиль быстро прикончил девушку — ее обнаженные интимные места возбуждали его полудетское любопытство, но в остальном она не представляла для обоих друзей никакого интереса. Он перерезал ей горло так же просто, как отрезал бы голову цыпленку, случайно попавшему ему под руку. Тем временем Юсиф оглушил ее любовника ударом тяжелого камня по голове. Друзья подхватили обмякшее тело под мышки и поволокли его по земле к отверстию в колючей изгороди, которое они проделали, чтобы пробраться к водонапорной башне прямиком через поле, где они подвергались меньшему риску быть обнаруженными. Остановившись на безопасном расстоянии от ближайших домов, они разорвали одежду несчастного юноши на полосы, чтобы связать его и заткнуть ему рот кляпом; затем долго наслаждались извращенным, садистским насилием над полубесчувственным телом.

Ирена поняла, что не сможет сделать мне выговор, и покачала головой.

– Ты тупица, но каким-то образом твой глупый план заставил их уйти, и мы смогли передать необходимые средства, так что, я думаю, не такая уж ты и бездарная, как мне казалось. Но я не говорю и об обратном, – добавила она, заметив, как я приосанилась. – Просто не совсем уж бездарная.

Охваченные острым сексуальным возбуждением, познавшие новые, необычные эмоции, которые вызывала в них нагота этого незрелого юнца, приятели проделали над своим связанным пленником то, на что никогда еще не решались, лаская друг друга.

– Ну а я думаю, ты не такая кошмарная, как мне казалось. Не хорошая. Просто не совсем уж кошмарная.

Их садистской оргии помешала быстрая агония и смерть измученной жертвы. Азиль и Юсиф получили хороший урок на будущее; в дальнейшем они старались сдерживать свои желания и не доходить до крайностей, чтобы растянуть свое острое наслаждение на много часов, а иногда и дней.

– Осторожнее. Я всё ещё могу устроить тебе взбучку, Хелена Пиларчик.

– А я могу рассказать твоей матери, что ты ругаешься, как сапожник, в моём присутствии. Ты не единственная, у кого есть власть, Марта Нагановская.

Изувеченное, истерзанное мертвое тело лежало перед ними на земле — когда они, наконец, опомнились и поглядели на дело своих рук, в распластанной на окровавленной земле плоти едва ли можно было распознать человеческие черты. Однако пыл, с которым оба араба предавались садизму, еще не угас. Напоследок они отрезали у трупа половые органы и, спрятав свою кровавую добычу в кожаный мешочек, принесли ее своим наставникам из «фидаина». Их старшие командиры, хотя и рассердились на Азиля и Юсифа изза срыва важного задания — взрыва водонапорной башни, — казалось, были приятно удивлены беспощадной жестокостью, с которой двое друзей расправились с молодым евреем. Кастрация и расчленение трупа были встречены благосклонно. Азиль и Юсиф доказали, что они достойные воины «джихада». Раз за разом они ловко и незаметно прокрадывались сквозь цепочки усиленного патруля на территорию соседнего государства, стараясь нанести как можно больше ущерба ненавистным израильтянам. Через несколько месяцев двоих друзей отправили в учебный лагерь в Долине Бекаа в Ливане, где готовили и формировали группы террористов для будущих вооруженных набегов на Израиль. Живя в бетонированных казармах, будущие воины объединенных арабских сил учились стрелять из русских автоматов и пистолетов, минометов и ручных гранатометов. Их учили, как пользоваться бомбами с альтиметрическими, инерционными и временными детонаторами, учили основным приемам подготовки и проведения террористических актов, учили моментально открывать запертые замки любой сложности, незаметно подкрадываться к своей жертве посреди пустой улицы, уходить от погони, и еще многим другим вещам. Их поднимали по команде рано утром и заставляли бегать ежедневно по четыре километра в полной амуниции. После утреннего кросса наступало время четырехчасовых тренировок. И каждый день их подвергали усиленной идеологической обработке во время дневных теоретических занятий.

Сощурившись, Ирена зашагала дальше по улице, но я всё-таки заметила улыбку, которую она попыталась скрыть. Я сдержала свою ухмылку и побежала за ней. Она раздражённо вздохнула, когда я с ней поравнялась.

Пока мы шли, я нежилась в волнах удовлетворения. Ещё один успешный день в Сопротивлении. Фигуры расставлены по местам, стратегия определена, дебют переходит в миттельшпиль. На этой стадии белые и чёрные борются в полную силу, используя все навыки, чтобы забрать короля противника. Это была самая опасная фаза любой шахматной партии. Но и самая захватывающая.

Им повторяли, что их удел (а не просто священный долг, как говорилось раньше) — не только убивать сионистов и их ближайших союзников, но и людей любой национальности, оказывающих помощь или проявляющих симпатию к «так называемому» Государству Израиль. Двое палестинских беженцев оказались способными учениками. Не прошло и двух лет после начала серьезной подготовки Азиля и Юсифа, как двое друзей начали ездить по разным странам, совершая подрывные действия. Вскоре они заслужили признание своих командиров как хорошо подготовленная, эффективная команда. Однако у них имелась одна слабость, которую они старались держать в секрете от своих компаньонов (хотя свою тайну им не удалось полностью скрыть, как они надеялись вначале, к счастью, их начальство смотрело на их причуды сквозь пальцы, поскольку они ничем не вредили основной операции). То экстатическое состояние и исступленный восторг, которые испытали приятели при первом изнасиловании и зверском убийстве израильского юноши, надолго запомнилось и не выходило из их памяти на протяжении многих лет. Им хотелось вновь и вновь переживать подобные чувства, и поэтому они умело пользовались полученными в Долине Бекаа навыками для похищения людей, когда им доводилось бывать в столицах иноземных государств. Ежегодно в крупных городах всего мира бесследно пропадает огромное количество людей, и только небольшую часть удается найти. Для Азиля и Юсифа не составляло большого труда схватить приглянувшегося молодого мужчину или парнишку, а иногда даже девушку (для двух террористов последний вариант был настоящим извращением), чтобы утащить их в какойнибудь тихий уголок, где они могли насиловать, пытать, всячески мучить свою жертву в течение многих часов, а иногда даже дней. Затем несчастного пленника убивали. Сексуальные преступления относятся к тем видам преступлений, которые труднее всего раскрыть, особенно если в них не вовлечены другие мотивы и до момента их совершения насильники и их жертва не состояли в близких отношениях. Поэтому до определенной поры Азилю и Юсифу удавалось выйти сухими из воды.

Тем временем в поле зрения уже появился вход в еврейское гетто. Ворота открылись, чтобы пропустить немецкую машину, и я увидела другой мир, жители которого были вынуждены носить белую повязку с голубой звездой Давида. Трое темноволосых бородатых мужчин ехали на рикше, педали крутил четвёртый; горстка взлохмаченных детей пронеслась мимо тощей фигуры, распростёртой на тротуаре. Мёртв или слишком болен, чтобы двигаться, нельзя сказать наверняка. Рядом с неподвижным телом кто-то скорчился под кучей тряпья – судя по размеру руки, протянутой к прохожим, я предположила, что это была женщина. Солдаты держали человека, похожего на раввина, и стригли его длинную седую бороду, но он, сохранив достоинство, стоически переносил совершаемое над ним унижение.

* * *

Ворота закрылись, евреи остались в ловушке – острая боль сожаления пронзила моё сердце. Идеология, заразная как болезнь, породила такое зло. До войны я была свидетельницей разных примеров ненависти или угнетения, но ни один из них не был таким мерзким и бессмысленным, как этот.

Бомба сработала преждевременно.

* * *

Азиль и Юсиф оставили небольшой сверток с еле слышно тикающим содержимым под одной из скамеек на Северном Вокзале и неспешно пошли прочь, затерявшись в шумной суете, среди сосредоточенных и важных путешественников. Проложив себе путь сквозь толпу к аркам, ведущим из помещения вокзала на улицы Парижа, они собирались незаметно уйти с вокзала, но, услышав взрыв позади себя, они застыли на месте. На несколько секунд вокруг наступила жуткая тишина — или, может быть, их оглушил грохот взрыва, и потому они не слышали стонов и криков, доносившихся из зала — а потом началось столпотворение: вся пестрая, многоязычная, вопящая толпа пришла в движение и теперь напоминала гигантский растревоженный муравейник; туристы и жители Парижа толкались, кричали, цеплялись друг за друга в общей суете; некоторые проталкивались поближе к стенам и приседали там на корточки, съежившись и закрыв голову руками, другие бежали в ту сторону, откуда донесся грохот взрыва, третьи спешили поскорее выбраться на улицу.

Аушвиц, 29 мая 1941 года

Двое террористов знали, что ни европейская одежда, ни пестрая толпа, в которой было много иностранцев, не помогут им скрыться от полиции, если они в панике побегут с места происшествия, хотя ничего крайне необычного в таких действиях не было — очень многие пытались пробраться к выходу; возле арок уже собралось немало народу. В то время парижане подозрительно смотрели на каждого араба или алжирского «типа» — всего несколько недель назад парижские власти арестовали одного из лидеров ООП как участника преступного заговора; в ответ АльФатах выдвинул ультиматум, требующий в кратчайший срок выпустить на свободу «заложника» и предоставить ему возможность покинуть страну, иначе пусть французы пеняют на себя — они познают на собственном опыте силу исламского возмездия. Французское правительство считалось «мягким», поддающимся на подобные угрозы, и взрыв бомбы на Северном вокзале Парижа вполне мог служить ответом арабских террористов на арест их главы, своего рода грозным предупреждением и демонстрацией силы.

Я щурилась, пытаясь защититься от дождя. Вместе с группой мужчин-заключённых прошла через ворота. По неровной дороге мы проследовали мимо зданий из красного кирпича, помеченных чёрными вывесками с белыми буквами. Солдаты провели нас в блок № 26, где размахивали дубинками мужчины в полосатой одежде, похожие на тех, что были на железнодорожной платформе. Я высматривала свою семью, но единственными заключёнными здесь были мужчины из моей группы, и некоторые уже начали раздеваться, готовясь облачиться в тюремную форму. Группа, в которой была моя семья, скорее всего, уже прошла через это. Пока я рассматривала окружающих людей и обстановку, мужчина в нескольких метрах от меня снял с себя майку и шорты и стоял голый.

Я была в шоке и поэтому не сразу отвела взгляд; но когда отвернулась, то обнаружила, что раздеваются абсолютно все. Полностью. Не надевая больше ничего.

Азиль и Юсиф не спеша уходили с перрона, стараясь не привлекать к себе внимания посторонних, хотя больше всего им сейчас хотелось оказаться как можно дальше от вокзала. К несчастью, их невозмутимое спокойствие слишком бросалось в глаза посреди всеобщего переполоха; и когда уже им оставалось сделать лишь несколько шагов до выхода на улицу, к ним направился «gendarme», которому эти двое спокойно разгуливающих по залу ожидания арабов показались весьма подозрительными личностями. Полиция, как патрульная служба, так и служба расследований, получила подробные дополнительные инструкции в связи с арестом известного террориста, и поэтому полисмены тщательно следили за каждым подозрительным иностранцем. Полицейские патрули были усилены.

Некоторые мужчины жались друг к другу в поисках тепла и поддержки, другие дрожали в одиночестве. Это место лишало людей одежды и любых личных вещей, оставляя их съёжившимися в наготе. Что это за тюрьма такая?

Молодой «gendarme» поспешил за двумя щеголевато одетыми арабам, державшимися поблизости друг от друга, прокладывая себе путь через толпу. Азиля и Юсифа заставило обернуться резкое «Alors, messieurs!». Преждевременный взрыв сильно взволновал двоих друзей — ведь сработай запал чуть раньше, и их изуродованные тела лежали бы сейчас в зале ожидания, возле скамейки. А сейчас их арестовывает полиция! Даже не дождавшись, пока «gendarme» задаст им свой первый вопрос, Азиль вытащил нож из футляра, спрятанного в потайном кармане его одежды, и быстро шагнул навстречу облаченному в полицейскую форму мужчине. Азиль превосходно владел холодным оружием, а Юсиф — гарротой, но сейчас смертельному прямому удару в живот могли помешать широкий пояс и пуговицы на кителе «gendarme». До сердца тоже никак не достать — их злополучный преследователь умышленно или, может быть, случайно поднес левую руку к груди, и это отклонило бы нож при резком выпаде. Азиль выбрал иную цель для своего острого лезвия. Хотя удар, который он собирался нанести полицейскому, не убивал на месте, но обычно он мгновенно выводил жертву из строя — почти сразу потеряв сознание, раненный умирал через однудве минуты. Лезвие полоснуло по верхней части левого предплечья «gendarme», разрезав плечевую артерию. Раненный недоумевающим взглядом посмотрел на свою левую руку, а через несколько секунд тяжело, неловко повалился на тротуар.

Один из мужчин в полосатой форме подошёл ко мне. Вокруг бицепса – белая повязка с надписью «КАПО» чёрными заглавными буквами, но я понятия не имела, что это значит. Я ожидала, что охранник удивится, увидев девочку среди мужчин, а не с женщинами и детьми, где бы они ни были, но он не выглядел удивлённым. В его глазах не было вообще никаких эмоций.

– Раздевайся, – приказал он.

Взвизгнула какаято женщина, но ее вопль потонул в общем гаме возбужденных голосов и резком завывании сирен. Арабы побежали, не заботясь о том, заметит ли их еще ктонибудь. Нырнув в метро, они торопливо подошли к окошку кассы, чтобы купить билеты; затем наступили томительные минуты ожидания, показавшиеся вечностью двум друзьям, уходящим от возможной погони. Стоя на перроне, они молили Аллаха, чтобы поскорее подошел поезд — какой угодно, в любую сторону, — им казалось, что вотвот изза ограды раздастся громкий повелительный окрик. Наконец, увидев подходящий поезд, оба поспешно направились к нему, и едва поезд успел остановиться, проскользнули в вагон, плюхнулись на свободные сиденья и снова мысленно обратились к Аллаху с горячей мольбой о том, чтобы двери закрылись и поезд тронулся как можно скорее, прежде чем люди в голубых формах ворвутся сюда. Они вышли на следующей остановке, Восточном Вокзале, и сделали пересадку на поезд, идущий до Шоссе д\'Антан, а оттуда добрались до Монмартра. Они проехали не такое уж большое расстояние, однако этого было достаточно, чтобы оторваться от преследователей, и затратили на это слишком мало времени, чтобы полицейские успели расставить патрули на выходах из метро (впрочем, это вряд ли было возможно при таком огромном количестве станций). Они вышли на улицу. Смеркалось. Издалека доносились звуки сирен. Они неторопливо пошли по широкому, обсаженному деревьями бульвару к набережной, смешавшись с пестрой толпой туристов, растворившись в общем людском потоке; их сердца все еще учащенно бились, хотя внешне они казались спокойными, играя роль беззаботных иностранцев, гуляющих по вечернему Парижу. Они проходили мимо ресторанов, где запах жаркого и ароматных соусов щекотал их ноздри, вежливо отказываясь от многочисленных предложений ярко накрашенных, улыбающихся проституток, не останавливаясь до тех пор, пока не добрались до берега Сены. По реке скользили маленькие прогулочные катера, переполненные иностранными туристами и просто зеваками. Люди парами и небольшими группами прогуливались по набережной или стояли возле парапета, любуясь закатом.

Я обхватила себя за талию, пальцы вцепились в свитер так крепко, будто никогда больше не разожмутся, прямо как в Павяке. Я ненавидела раздеваться даже перед собственной сестрой, моей плотью и кровью, а люди в этой комнате были незнакомцами – тем более мужчинами, и их было так много.

– Сейчас же.

Только теперь двое друзей переглянулись с лукавой усмешкой на лицах. У них было надежное убежище — квартира в одном из маленьких тихих двориков на улице Муффтар совсем рядом с рыночной площадью по ту сторону реки. Однако возвращаться на квартиру не было прямой необходимости; как раз наоборот, на учебных занятиях им не раз повторяли, что в подобной ситуации лучше всего оставаться на улице как можно дольше, смешавшись с толпой.

Приказ заставил меня вернуться к реальности, и я поспешно отступила назад.

Некоторое время они бродили вдоль берега реки, затем свернули на одну из улиц, ведущих к Сан Дени, гуляя и, как положено зевакам, глазея на бродячих артистов — уличных музыкантов и танцовщиц, жонглеров, акробатов и фокусников. Они были возбуждены и чувствовали себя, как после стакана крепкого вина — испуг смешивался с весельем, дрожь — с радостным сознанием того, что после всех сегодняшних приключений они не подорвались на своей же собственной бомбе и не попали за тюремную решетку. Они были живы! Операция прошла успешно, и к тому же они могли записать себе несколько очков в плюс за убитого на вокзале «gendarme». Их одежда была настолько неброской, хотя, впрочем, весьма добротной и хорошо пошитой, что опознать их по характерным деталям костюма будет очень трудно. Полицию будет ждать большое разочарование, когда она начнет опрашивать свидетелей убийства. В летнее время толпы студентов, туристов и прочей разношерстной публики всех национальностей собираются в столице Франции — городе, овеянном романтической славой, крупнейшем центре мировой культуры — и найти среди многих тысяч людей двух молодых арабов, совершивших убийство, едва ли легче, чем отыскать иголку в стоге сена.

– Подождите, пожалуйста, могу ли я… могу я сначала взять другую одежду?

Новый звук, глубокий и чёрствый. Смех. Почему он смеялся над моим вопросом? В нём не было ничего смешного.

Сидя за столиком в открытом кафе и распивая бутылку белого вина (как приятно, однако, оказаться вдали от мусульманских стран и чувствовать себя свободными от жестких запретом ислама!), они рассеянно прислушивались к приглушенным разговорам проходящих по улице и сидящих за соседними столиками людей. Из этих разговоров они узнали, что в результате взрыва бомбы на Северном вокзале пять человек — среди них один ребенок — получили серьезные ранения, но никто не погиб. Двое друзей испытали нечто вроде легкого разочарования — результаты показались им ничтожными по сравнению с затраченными усилиями и риском, которому они подвергали себя во время выполнения операции.

Когда он понял, что я не выполняю приказ, то перестал смеяться и угрожающе шагнул ко мне.

Наконецто они могут отдохнуть после утомительного, насыщенного событиями дня, наслаждаясь яствами декадентской европейской кухни. Поглощая незнакомые блюда и совершая обильные возлияния, они кокетничали друг с другом. В праздничной, веселой и возбужденной атмосфере их взаимная страсть разгоралась сильнее, а волнующее чувство близкой опасности, пережитое ими при побеге с места происшествия, лишь больше распаляло их; увечья, наносимые людям, и убийства вызывали в них сладострастные ощущения.

– Снимай свою чёртову одежду, или я сделаю это за тебя.

Наконец они переправились через реку, оказавшись на Иль де ля Ситэ, и потихоньку побрели к рыночной площади, за которой находилась их квартира. Заглянув по пути в одно из вечерних кафе, они выпили еще вина. После нескольких бокалов крепкого напитка им показалось, что за весь долгий день на их долю выпало слишком мало рискованных предприятий, и двое друзей решили провести ночь в погоне за приключениями.

Через несколько мучительных секунд я с трудом сглотнула, поборола горячие слёзы и ослабила хватку на свитере. Всё что угодно, лишь бы его руки были от меня подальше. Я возилась с пуговицами и застёжками, каждое движение было предательством. Но вот дело было сделано – я стояла обнажённая, с молочно-белой кожей, покрытой яркими синими и пурпурными пятнами, перед незнакомым мужчиной, годившимся мне в отцы. Щёки горели, я опустила глаза и скрестила руки на своей покрытой синяками груди, чтобы соблюсти хоть какую-то благопристойность. Но ситуацию это не исправило.

Мужчина сгрёб мою одежду и бросил в кучу других вещей, но я сохранила пешку таты, зажав её в кулаке.

Сумерки сгустились; последние лучи заката померкли, и на улицах зажглись фонари. Постепенно с площадей и широких проспектов Парижа исчезли шумные толпы — туристы разошлись по гостиницам и «pensions»; под открытым небом остались только гуляющие студенты, бездомные бродяги и пьяницы. Азиль и Юсиф пустились на поиски очередной жертвы, которая поможет им удовлетворить жестокое вожделение.

Он не отнимет её у меня.

Они отвергли уже двоих мужчин, торгующих своим телом, — они показались двум приятелям слишком старыми: на вид им было далеко за двадцать, к тому же оба были довольно плотного сложения. Зато третий сразу привлек к себе их внимание: стройный, хрупкий, женоподобный юноша лет семнадцати, почти мальчик. Задними дворами он завел их на кривую улочку, окончившуюся тупиком, уверяя, что здесь их никто не потревожит. К сожалению, Юсиф не взял с собой свою излюбленную «garotte», но в крайнем случае сойдет и галстук, который он повязал, одеваясь по европейской моде. А Азиль позабавится с этим молодым парнишкой, пощекочет его своим острым лезвием, когда кожа его побагровеет и разбухший язык вывалится изо рта. На сей раз приятели не собирались долго мучить свою жертву, опасаясь, что невнятные крики и стоны привлекут внимание случайных прохожих.

Кто-то сунул мне карточку с написанным на ней номером – мне сказали, что это моё новое имя, – но один-шесть-шесть-семь-один не слетало с языка так же легко, как Мария.

На сей раз их постигло жестокое разочарование. Юноша оказался не таким уж молоденьким и изнеженным, как им сперва показалось. И повел себя совсем не так, как ожидали от него двое ухмыляющихся в предвкушении скорой развязки приятелей.

Некоторые мужчины пытались прикрыться, другие не утруждали себя, когда мы проходили мимо трёх молодых эсэсовцев, наблюдавших за нами. Ничто не смягчало самую ужасную уязвимость, которую я когда-либо ощущала, эту наготу среди незнакомцев. Пусть голые, но мужчины всё-таки образовывали некое единство, а я переносила это в одиночку, единственная женщина, страдающая от этой участи, единственное тело, которое не соответствовало окружающим. Пока я шла, согретая лишь жаром стыда, всё, чего я хотела, – это быть незаметной, быть маленькой и незаметной.

Я смотрела на лодыжки перед собой, сцепив руки на груди, пока чьи-то сильные пальцы не сомкнулись вокруг моего запястья. Они потянули меня к своему владельцу, и я оказалась лицом к лицу с одним из молодых эсэсовцев.

В тусклом свете дальнего фонаря блеснула холодная сталь револьвера, который «мальчик» выхватил из потайного кармана своей куртки. «Полиция», — предупредил он изумленных арабов, зажав раскрытое удостоверение в поднятой левой руке.

– Не нужно скромничать, милая.

Он схватил меня за другое запястье и, несмотря на моё сопротивление, легко оторвал мои руки от тела. Я застыла, не в силах убежать, не в силах защитить себя.

Пуля прошла сквозь предплечье Азиля, зацепив кость, когда араб бросился на переодетого полицейского с ножом в руке. Но, целясь в противника, тот невольно оставил свое горло незащищенным на несколько секунд, и эта ошибка роковым образом решила его участь. Он упал как подрубленный, успев сделать последний выстрел из своего револьвера, прежде чем его ослабевшие пальцы разжались и оружие упало на тротуар. Пуля взвизгнула, царапнув асфальт, и, отскочив от него, улетела кудато в пустоту кривой улочки.

Он смерил меня быстрым взглядом.

– Вот, так ведь намного удобнее?

Азиль вскрикнул от жгучей боли в простреленной руке, когда его нож глубоко вонзился в тело полицейского. Гдето поблизости тревожной трелью заливался свисток — отовсюду на звуки выстрелов сбегались полицейские патрули, усилившие свою бдительность после криминального происшествия на вокзале. Юсиф поднял своего ослабевшего, потерявшего много крови товарища, и, подперев собой обмякшее тело, потащил его прочь из тупичка, бормоча утешающие, подбадривающие слова, заклиная его идти как можно быстрее. Так, поддерживая раненного Азиля, Юсиф петлял по темным закоулкам, пробираясь туда, где, по его мнению, должна была находиться их квартира. Изза угла навстречу им выскочила машина, ослепив двоих прижавшихся друг к другу арабов блеском огней.

Всё, что я могла делать, это пялиться на эмблемы тотенкопф[11] на его фуражке и воротнике. Ещё две пары глаз, ещё две жуткие ухмылки.

Двое террористов нырнули в ближайший переулок, перейдя на неуклюжий, неровный бег, сопровождаемый стонами Азиля, вырывавшимися сквозь стиснутые зубы раненного. Они были уверены, что сидящие в машине люди не успели их заметить. К несчастью, их заметили. Патрульная полицейская машина остановилась, перекрыв вход в переулок. Хлопнула дверца, и из автомобиля выскочили люди в голубой форме. Раздалось громкое повелительное «Arretez!», после чего загремели выстрелы.

Его товарищи взяли меня за руки, и один из них рассмеялся:

Пули звонко зацокали по стенам и булыжной мостовой; одна из них рикошетом ударила в ногу Юсифа, засев в мясистой части икры. Теперь оба страдали от огнестрельных ран, и силы у обоих стремительно убывали. Тем не менее они бежали вперед, задыхаясь, но ни на секунду не останавливаясь. Юсиф плакал от отчаянья, хромая позади своего товарища: его нога онемела и подворачивалась, когда ему случалось наступать на нее, однако сильной боли он пока еще не чувствовал.

– Эта мала даже для тебя, Протц. Что здесь делает девочка?

Наконец впереди показался выход из узкого переулка. Они выбежали на широкую улицу, но тут же повернули обратно, заметив еще одного мужчину в голубой форме, бегущего к ним. Вдоль тротуаров медленно двигались несколько легковых машин; увидев знаки, которые подавали им кричащие «gendarmes», шоферы тут же остановили автомобили, блокировав выход из переулка. Убегая обратно в сумрак узкой кривой улочки, Азиль и Юсиф мысленно проклинали себя за свою глупость. Они знали, что им не избежать сурового нагоняя от начальства. Старшие накажут их за необдуманные поступки и за риск, которому они подвергли не только себя, но и всю организацию. Хватая воздух раскрытыми ртами, тяжело дыша, двое друзей тихонько молили Аллаха о том, чтобы он простер над ними свои крылья и дал им невредимыми ускользнуть из западни, в которую они попали.

Я ненавидела Фрича за то, что он послал меня сюда.

Это не происходило на самом деле, этого не было, не было. Его руки не касались моей груди, они не скользили вниз от талии к бёдрам, он не улыбался, когда я вздрогнула, не притягивал меня ближе. Но я не могла игнорировать приказ, идущий будто из глубины горла, когда его палец поглаживал мою щёку:

Еще раз свернув за угол, они споткнулись о тела трех бездомных бродяг, скорчившихся на мостовой, старающихся теснее прижаться друг к дружке и к вентиляционным отдушинам парижской подземки — теплый воздух, поднимавшийся из этих отверстий, согревал лежащих на холодной земле оборванных, грязных людей, устроившихся здесь на ночлег. Азиль упал, сильно ударившись головой о тротуар, и не смог подняться, оглушенный этим ударом. Нищие, недовольные тем, что их так неласково потревожили какието подозрительные личности, в буквальном смысле слова свалившиеся прямо им на головы, спихнули двоих приятелей в водосточный желоб рядом с тротуаром. Приподняв голову и оглядевшись, Юсиф ужаснулся, увидев рядом с собой безжизненно распростертое тело своего товарища. Их преследователи бежали за ними по пятам — топот бегущих ног, громкие голоса, яркие огни прожекторов и вой сирен были уже гдето совсем рядом. Юсиф, шатаясь, поднялся на ноги и поднял своего оглушенного приятеля, понуждая его бежать дальше.

– Пойдём со мной, малышка.

Они ринулись в темный переулок, открывшийся напротив того места, где они споткнулись о тела бездомных; пробежав вперед несколько сотен шагов, они почувствовали тяжелый смрад, исходивший от маленькой подземной речушки, превращенной в канализационный сток. Зловоние усиливалось от духоты, царящей в тесном пространстве узкого переулка. Откудато сверху доносились печальные, протяжные звуки саксофона, наигрывающего блюз — очевидно, музыканта не тревожила суматоха, царившая внизу. Груды кухонных отбросов, нагроможденные у задних дверей небольших ресторанов, издавали резкий неприятный запах. Скорее, Азиль, скорее, Юсиф! Но куда бежать? Огромный ночной Париж был для них чужим и враждебным; они заблудились, кружа по темным узким переулкам, и никак не могли найти дорогу домой. Теперь рана в простреленной ноге Юсифа ныла острой, колючей, дергающей болью, и вся нога горела, словно в огне. Голова у Азиля, оглушенного падением, все еще кружилась; перед глазами то и дело плыл отвратительный, болезненный туман, и поэтому он решил положиться на своего любовника — Юсиф найдет дорогу, выведет его из этого ужасного места.

Сопротивляйся, кричи, умоляй. Ради бога, сделай что-нибудь, что угодно.

Но я не смогла.

Прочь, через широкую улицу, в следующий переулок — этот, по крайней мере, был не таким узким и зловонным, как предыдущий. Пересекая проезжую часть, на которой даже в столь поздний час не замирало движение, они заметили небольшой внутренний двор с другой стороны тесной вереницы домов. Из переулка должен быть проход в этот двор. Они метнулись вперед, словно загнанные животные, вкладывая в отчаянный рывок свои последние силы. За спиной уже отчетливо слышались голоса и звуки шагов «gendarme». Оба приятеля находились на грани обморока от боли и усталости; едва ли сейчас они отчетливо сознавали, где находятся и куда бегут. Ворвавшись во внутренний двор, они почувствовали, что силы окончательно покидают их. «Акху шармута!» Тупик! Из внутреннего двора не было другого выхода!

Когда Протц потащил меня в соседнюю комнату, всё внутри кричало о протесте, каждая моя частичка пыталась что-то сделать, но не смогла. Сопротивление всё равно не сработало бы: он был слишком силён, у него был пистолет. Одна рука сжимала мою руку, в то время как другая покоилась на ремне с кобурой.

Они оказались в ловушке. Милостивый Аллах, сжалься над своими верными воинами «джихада»!

– Протц.

Громкие слова команд снаружи, у входа во двор. Скрип автомобильных шин — машины остановились, перекрыв выход, отняв у Юсифа последнюю надежду на спасение. Звук открываемых дверей машин.

Он остановился в нескольких метрах от той комнаты. Я не могла узнать новый голос, приказавший Протцу куда-то пойти и что-то сделать. Я даже не могла дышать.

Но Азиль упрямо показывал пальцем кудато во тьму впереди себя. Юсиф так и не понял, как удалось его полуослепшему после неудачного падения на тротуар товарищу разглядеть крошечную, почти незаметную щель там, где два здания плотно примыкали друг к дружке. Темная расселина была настолько узкой, что казалось, единая монолитная стена лопнула по шву, образовав этот тесный проход, куда едваедва могли протиснуться два человека. «Ятамаджад изм аль раб!» Путь указан!

– Чёрт, какая жалость, не так ли? До следующего раза, любимая. – Протц отправил меня обратно к заключённым, игриво шлёпнув по заду.

Шатаясь, они побрели через двор к спасительной щели. Этот путь показался им бесконечно длинным, как дорога грешника в аду. Свет, падавший из окон домов во внутренний двор, был похож на лучи скользящих прожекторов, обшаривающих окрестности в поисках притаившегося врага. Скрывшись, наконец, в темной узкой щели меж двумя глухими стенами домов, они двинулись вперед. Пространства меж домами едва хватало, чтобы из последних сил, спотыкаясь, неуклюже ковылять к выходу с другой стороны внутреннего двора, крепко держась за руки.

Сопровождаемая его хихиканьем, я, пошатываясь, отошла, скрестила руки на груди и позволила толпе увлечь меня за собой. Меня накрыло такое оцепенение, что я могла лишь следовать за остальными, испытывая безмерное отвращение к себе и к собственной беспомощности.

– Шевелись, девчуля. – Приказ исходил от того же охранника со странной повязкой на рукаве, который заставил меня раздеться.

Впереди мелькнул тусклый свет. Приглядевшись, они увидели, что подошли к краю лестницы — крутые каменные ступеньки вели вниз. Гдето неподалеку горел неяркий уличный фонарь, освещая узкий проход между домами и нижний край лестницы.

Но я снова застыла. Людей в полосатой форме прибавилось, они были вооружены ножницами и бритвами. На моих глазах тела обривали и подвергали тщательному осмотру, и всё это в гробовом молчании. То же самое случится и со мной. Где моя семья? Я должна найти свою семью.

Позади, во дворе, из которого им только что удалось уйти, послышались голоса. Мешкать было нельзя. Они начали спускаться. Но тут раненную ногу Юсифа пронзила острая боль, и, оступившись, цепляясь за руку Азиля, он с негромким криком и упал ничком на крутые ступени. Его обессиливший любовник не смог удержать равновесие, и через какоето краткое мгновение оба араба, кувыркаясь, катились вниз; неровные края разрушенных временем ступенек обдирали кожу, больно ударяли по ребрам, в то время как они скатывались со ступенек вниз.

Кто-то быстрым, болезненным рывком оттащил меня назад и прижал что-то твёрдое к подбородку, запрокинув мне голову, – мои глаза встретились с чужими, полными ненависти.

Они лежали у подножия лестницы, всхлипывая и громко стеная. У них не было сил пошевелиться, и желание жить, и вера в свою счастливую звезду уже почти оставили их.

– Похоже, кто-то уже избил тебя, и если ты не подчинишься приказу, я сделаю то же самое. – Заключённый с повязкой на руке указал мне на мужчину, орудующего ножницами.

До выхода оставалось всего несколько шагов. Но это расстояние казалось огромным истерзанным, обессилевшим людям.

Я остановилась перед ним, болезненно осознавая свою наготу, но его лицо оставалось пустым. Возможно, это должно было заставить меня чувствовать себя лучше, но ничего подобного не произошло.

Сверху донесся звук шагов, эхом отражающийся от стен. Полиция сурово накажет их за убийство «gendarme» из их бригады. А если полицейские узнают, что именно они были виновниками сегодняшнего взрыва на Северном вокзале, что они убили полицейского, пытавшегося задержать их на месте происшествия? Что тогда? Трепет пробежал по телам двух друзей — они одновременно подумали о наказании, которое должны понести за свои преступления. Инстинктивно потянувшись друг к другу, соединив руки в крепком пожатии, два любящих друг друга человека лежали на земле, слабо освещенной уличным фонарем, ожидая новых капризов всемогущей судьбы, трепеща от боли и страха.

Заключённый положил руку на мои дрожащие плечи, подвёл меня к табурету и усадил на него. Он не был грубым, но и нежным не был, и мне в этот момент хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

Тень упала на их лица, и они с трудом повернули головы к выходу из узкой щели между домами. В неверном, дрожащем свете фонаря они разглядели тусклый блеск гладкой черной поверхности. Огромный автомобиль двигался медленно и почти бесшумно. Они подумали, что машина проедет мимо, но она плавно остановилась, и ее задняя дверца оказалась прямо напротив узкого прохода, в котором неподвижно лежали двое истерзанных, окровавленных людей.

– Слушай капо, – прошептал он. – Они тоже заключённые, но работают надзирателями, поэтому у них есть то, чего нет у нас, – власть.

Дверца открылась. Тихий шепот долетел до ушей Азиля и Юсифа:

Ещё несколько охранников СС патрулировали комнату и наблюдали за ужасной процедурой. Мужчина приподнял мою косу, и металл заскрежетал о металл, когда он открыл ножницы. Мои волосы – всё, что у меня осталось, что связывало меня с девочкой, которой я была раньше. Девочкой, которой я никогда больше не стану.

— \"Та ал мэи ва са та ииш лии тэктол мара сани я\". (Идите за мной — и вы будете жить, чтобы снова убивать.) Это обещание придало им сил. Коекак двое приятелей добрались до задней дверцы черного лимузина и вползли внутрь.

– Пожалуйста. – Это была бесполезная мольба, но я ничего не могла с собой поделать.

(И Клин исполнил свое обещание.)

Даже если бы это могло как-то помочь, я опоздала. Мужчина обрезал мои волосы, отложил в сторону косу, как посторонний предмет, а ножницы сменил на бритву.

Глава 31

– Я постараюсь не сильно тебя поранить, но мне нужно работать быстро, – сказал он, и холодное лезвие коснулось затылка. – У меня есть определённая норма, которую нужно выполнить.

Однажды Кароль нашел мёртвого жука на кухонном полу. Он разделил его на части, чтобы изучить лапки, хитиновый панцирь и внутренности, не оставив без тщательного осмотра ни одной части несчастного существа. Когда незнакомые мужчины брили и ощупывали меня, я чувствовала себя жуком Кароля. После того как унижение закончилось, я потрогала пушок, оставшийся у меня на голове. Всё, что я могла теперь называть волосами. Если бы я не прикасалась к нему и не обращала внимания на холодок на шее, то могла бы притвориться, будто у меня всё ещё есть длинные светлые локоны. Но обманывать себя не было смысла.

Возвращение в НИФ

Зофье бы такое не понравилось. Если она в себе что-то и любила, так это свои кудри.

Дезинфицирующее средство ужасно жгло раны, покрывавшие моё тело, но когда чужие руки, глаза и инструменты уже столько раз осматривали и щупали меня, даже обжигающий обряд очищения дезинфектором не заставил бы снова почувствовать себя чистой. Кто-то сунул мне в руки форму в сине-серую полоску. Отвратительная и грубая, она всё равно принесла облегчение, и я натянула её как можно быстрее. Я никогда больше не стану воспринимать одежду как нечто само собой разумеющееся.

Клин пошевелился, передвинувшись в своем кресле так, что теперь Холлоран не мог видеть его лица.

Форма была мне велика, но, казалось, никого это не волновало. Слева на груди красовался красный треугольник с буквой «П» внутри, а под треугольником была белая полоска ткани с написанным чёрным номером, 16671. Моё новое имя. Я повязала платок, чтобы скрыть обритую голову, но, вероятно, он это только подчёркивал; затем я влезла в пару грубых деревянных башмаков.

Агент «Ахиллесова Щита» поглядел на него, на несколько секунд оторвавшись от наблюдения за холмами и перелесками, мимо которых они проезжали. Экстрасенс замер на заднем сидении «Мерседеса»; с тех пор, как машина отъехала от главного офиса «Магмы», прошло около часа, но Клин сидел неподвижно и был на редкость спокоен — казалось, он уснул. Однако, уснув в движущемся автомобиле, человек обязательно встряхивается время от времени, пытаясь вытянуть вперед ноги, устроиться поудобнее или просыпаясь на секунду, когда его потревожит какойнибудь резкий поворот или машину качнет на неровной дороге. Клин же застыл в своем кресле, словно каменное изваяние. Не было слышно ровного дыхания спящего человека; мышцы его тела не расслаблялись. Холлоран подумал, что Клин находится в состоянии глубокого транса, в который он, повидимому, себя погрузил. Кто знает, чего можно ждать от этого человека, размышлял Холлоран, вновь переводя свой взгляд за окно «Мерседеса».

В соседней комнате я попыталась заполнить регистрационную форму, но дрожь в руке не унималась, выведенные каракули едва можно было разобрать. Очередной человек в полосатой форме сделал несколько фотографий всех новоприбывших заключённых, и охранники вывели нас наружу.

Холлоран приподнялся и, обернувшись через плечо, посмотрел в заднее стекло автомобиля — на протяжении всего путешествия он часто оглядывался, стараясь не упустить из вида возможную слежку. Несколько машин догоняло их, но «хвоста», повидимому, не было. На приличном расстоянии за ними ехала «Гранада» с двумя его помощниками, готовыми подоспеть на помощь в считанные секунды, если вдруг случится чтонибудь серьезное. Он еще раз окинул взглядом шоссе, прежде чем повернуться обратно и усесться поудобнее на своем сидении. Тревога не покидала его, хотя видимых причин для беспокойства не было. Монк и оба араба остались в здании «Магмы» — очевидно, чтобы дождаться какихто важных новостей, которые они позже должны будут передать Клину, или забрать коекакие вещи из его фешенебельной квартиры на крыше громадного небоскреба. Холлорана ничуть не огорчала такая «потеря» — все трое телохранителей Клина казались ему не слишком надежными помощниками, и он отнюдь не жалел об их отсутствии. В случае серьезной опасности Холлоран рассчитывал обойтись лишь силами агентов «Ахиллесова Щита». Присутствие неопытной, плохо обученной охраны могло лишь расстроить его планы и помешать оперативникам защищать жизнь своего клиента. То, что люди «Щита» наконецто были вооружены, придавало Холлорану больше уверенности в своих силах.

Наверняка худшее уже позади. Я пристроилась в хвосте группы, когда нас вели по огромной территории. Это место больше походило на лагерь, чем на тюрьму. Дождь лил не переставая, и я, сощурившись, стала выглядывать свою семью. С обритыми головами, в одинаковой форме, узники не отличались друг от друга, но я надеялась увидеть идущих рядом мужчину, женщину и двоих детей.

По улице в одиночестве шёл заключённый, на голове – платок вместо шапочки. Женщина. Слава богу, наконец-то ещё одна женщина. Когда она подошла ближе, я замедлила шаг, затем коснулась её руки, чтобы привлечь внимание. Она отшатнулась, уставившись на меня тёмными, глубоко посаженными глазами, выделяющимися на измождённом лице. Она была такой худой, ужасно худой.

Холлоран провел рукой по лицу — глаза его чуть покраснели от усталости, под набрякшими нижними веками легли тени, а на щеки были колючими от жесткой щетины. Он чувствовал себя очень усталым и разбитым: яркое ночное видение, которое предстало перед ним в гостиной Нифа, когда он задремал в кресле у очага, повидимому, отняло у него несколько драгоценных часов отдыха. Освежающий душ, острая бритва и какаянибудь еда не помешали бы ему сразу после приезда в загородное поместье. Затем он обойдет и тщательно проверит весь дом и примыкающие к нему озеро, лужайку и сад. А потом, если он не обнаружит ничего подозрительного и у него останется еще несколько свободных часов, он заснет. У него было какоето неприятное ощущение под ложечкой — он знал, что это чувство вызвано совсем не голодом; он решил, что потратит на сон все свободное время, которое удастся выкроить в ближайшие одиндва дня пребывания в Нифе, чтобы хорошо отдохнуть и привести себя в полный порядок. Инстинкт, выработанный за многие годы занятий сложным и рискованным ремеслом, подсказывал Холлорану, что противник вынашивает уже почти готовый план действий, и в самое ближайшее время непременно следует ждать нового поворота событий. Даже самому себе он не смог бы толково объяснить причину зарождавшегося в его душе смутного ощущения надвигающейся опасности, но некая взведенная пружина внутри него уже реагировала на первые сигналы тревоги — все чувства Холлорана обострились, реакция напряженных, готовых молниеносно действовать в любую минуту мышц ускорилась, однако лицо оперативника «Ахиллесова Щита» ничем не выдавало его внутреннего волнения. Страх и опасение, поселившиеся в некотором уголке его сознания, нашептывающие ему о нависшей угрозе, были понятны и знакомы Холлорану, но теперь к ним примешивались самые дурные предчувствия, похожие на суеверные страхи чрезмерно впечатлительного человека, увидевшего перед собой рокового предвестника неотвратимой беды. Холлорана немало удивило это новое для него беспокойное ощущение.

– Девушка… – В недоверчивом шёпоте слышался лёгкий акцент, который я постоянно слышала до войны.

Клин издал приглушенный, невнятный звук, и Холлоран тут же бросил на своего клиента быстрый взгляд. Плечи медиума высоко поднялись, грудь расширилась, а затем быстро опала, и дыхание стало ровным и ритмичным — очевидно, он просто глубоко вздохнул во сне. Теперь Холлоран не сомневался, что Клин задремал.

Кора, сидевшая в переднем пассажирском кресле, оглянулась, чтобы посмотреть на своего начальника. Затем ее глаза встретились со взглядом Холлорана, и на лице девушки появилась неуверенная улыбка. Прошло, однако, несколько коротких мгновений, прежде чем Холлоран улыбнулся ей в ответ. Несколько минут он наблюдал за Корой, снова выпрямившейся в своем кресле, глядя вперед, сквозь ветровое стекло автомобиля. Со своего места он хорошо видел ее четкий профиль. Холлоран размышлял о том, могла ли эта молодая женщина выдавать секреты компании сильнейшим соперникам «Магмы», или Клин ошибся в своих догадках. Вряд ли возможно такое предательство с ее стороны, решил он, все еще не сводя глаз с задумчивого лица Коры. Девушка слишком тесно связана с Клином, и к тому же — Холлоран был уверен в этом — она так сильно боится Феликса, так сильно зависит от него, что никогда не решилась бы на подобную измену. Однако у Клина на сей счет было свое собственное мнение, и, повидимому, в его намерения не входило так легко от него отказываться. Он обвинил девушку перед президентом «Магмы» и его заместителем. Но было ли у него для этого хоть какоенибудь реальное основание?

Холлоран отвлекся от своих размышлений, чтобы в очередной раз внимательно посмотреть в заднее окно. На дороге чисто. За ними следует только «Гранада». Он перевел взгляд на боковые окна. До Нифа отсюда рукой подать, подумал он.

Но что же всетаки Клин собирается предпринять против своей подчиненной в дальнейшем? Холлоран снова мысленно вернулся к своей прежней теме, прерванной наблюдением за окрестностями. Предъявит ли он ей открыто свое обвинение сразу после того, как они приедут в Ниф, или же будет расставлять хитрые ловушки, чтобы получить неопровержимые улики против нее, поймав поверенную своих сокровенных планов за руку на месте преступления в самый решающий момент? Клин был слишком непредсказуем, чтобы ктото решился наверняка предугадывать его будущие поступки. Его очевидная параноидная мания говорила за первое, однако жестокая мстительность, присущая этому полубезумному человеку, предполагала, что он пойдет вторым путем, спрятав на некоторое время свои чувства в глубине души, как бы ему ни хотелось выплеснуть наружу весь клокочущий в нем гнев. Холлоран подумал, что ему следовало бы первым явиться к девушке и предупредить ее о том, что может случиться. К чертям Клина и всю «Магму». К чертям его нейтралитет, которого он обязан придерживаться для успешного выполнения своей задачи. Он, как и прежде, будет охранять «объект» от всякой грозящей ему опасности, но, черт побери, он сумеет защитить девушку, если потребуется, и никому не позволит ее обижать. Холлоран давно подозревал, что все четверо личных телохранителей Клина являются для своего начальника чемто неизмеримо большим, чем обычная наемная охрана. Очевидно, всех их связывают с Клином какието темные тайны — возможно, обе стороны предпочитали бы никогда не вспоминать о них. Особенно подозрительной личностью казался ему Монк. Так что безграничная, основанная на скрытом страхе перед властью, которую имел над ними их начальник, преданность верных слуг Клина вполне могла заставить их послужить орудием мести — они исполнят приказ своего господина не рассуждая, стоит Клину только шевельнуть пальцем. Холлоран решил, помимо своей основной и главнейшей обязанности — охранять своего клиента — установить постоянное наблюдение за Корой. Виновна девушка или нет, — в любом случае он не даст ей пострадать от рук этих не слишком умелых наемных убийц.

Впереди показался крутой изгиб дороги, и машина довольно резко повернула. Рука Клина бессильно упала на мягкую подушку сидения «Мерседеса» и, скользнув к ее краю, свесилась вниз. Холлоран заметил, что кожа на руке шелушится и вся покрыта маленькими беловатыми чешуйками — видимо, то были омертвелые участки.

Как и вы, хотелось мне ответить. Я достаточно натерпелась, будучи единственной девушкой среди мужчин. Как только я отыщу родителей, брата и сестру, моей следующей задачей будет найти больше женщин.

— Как приятно очутиться в сельской местности, подальше от города, — послышался голос Палузинского, сидевшего за рулем. — Воздух здесь намного чище, и дышится легче. Мой отец был крестьянином, фермером, господин Холлоран, и поэтому я очень люблю деревенские пейзажи. Так и не смог до конца привыкнуть к городской жизни.

— В каком краю Польши находилась ферма ваших родителей? — спросил Холлоран, только чтобы вежливо поддержать беседу; сейчас его мысли были заняты совсем другими вещами.

На её форме тоже была буква «П» и ещё два наложенных друг на друга треугольника – один красный, как у меня, а другой жёлтый, – образующих звезду Давида. Её номер был 15177. Я догадалась, что это означало, – женщина была польской еврейкой. Выглядела она лет на десять старше меня, хотя трудно было утверждать наверняка.

— А, это глухая, мало кому известная деревушка, — ответил Палузинский, слегка повернув руль машины и перехватывая его поудобнее. — Да, впрочем, это и неважно. — Он... — Палузинский небрежно кивнул головой в сторону спящего на заднем сидении мужчины, и Холлорана весьма удивил оттенок то ли легкой иронии, то ли презрительной насмешки, промелькнувшей в тоне, шофера и телохранителя Клина, когда тот говорил о своем начальнике, — он привез меня сюда много лет тому назад, забрал из моей любимой страны.

– Вы знаете, где я могу найти свою семью? Мы прибыли сегодня, но я отстала от их группы, так что мне кажется, они зарегистрировались раньше. Вы их видели? Тата высокий и прихрамывает, мама немного выше меня, мои младшие брат и сестра… – Я не смогла продолжить – женщина глядела на меня с опаской, и поэтому к горлу подкатил ком.

— Но ведь дорога назад не закрыта, и вы в любой момент могли вернуться обратно, — сказал Холлоран, глядя в окно — дорога становилась все более знакомой по мере того, как они приближались к поместью.

Еврейка украдкой глянула через плечо и опустила глаза.

— Обратно? — переспросил Палузинский с горьким и злым смешком. — Куда же? К русским, которые высасывают все соки из Польши, обескровливают мою страну? Благодарю покорно, я лучше останусь здесь. Да, останусь здесь, где люди приветливы, а пища добра и обильна! — И он засмеялся громче, стукнув кулаком по «баранке» машины.

– Ты скоро увидишь свою семью. – Она ушла, не дожидаясь ответа.

До ворот поместья оставалось совсем недалеко, и Холлоран еще раз внимательно оглядел дорогу впереди и позади «Мерседеса». Путь был совершенно свободен, и сзади маячил только один автомобиль — «Гранада» с двумя помощниками Холлорана. «Мерседес» свернул к железным воротам и остановился всего в нескольких шагах от кованых ажурных створок. Клин шевельнулся, но, кажется, так и не стряхнул с себя дрему.

Один из навыков, которые я приобрела, изучая соперников во время шахматных партий, – умение читать людей. Признаки того, что человек лжёт, обычно едва уловимы – изменение тембра голоса, раздувшиеся ноздри, избегание зрительного контакта. Эти маячки не всегда достоверны, но обычно я могла распознать, когда это не было простым совпадением. В данном случае признаки были столь же очевидны, как дубинка капо, которая ударила меня по плечам, заставив двигаться.

Холлоран открыл ворота и сошел на обочину подъездной аллеи. Подождав, пока «Гранада» подъедет ближе, он шагнул к дверце пассажирского сиденья, наклонившись к окошку, рядом с которым сидел один из агентов «Щита». Стекло на окошке передней дверцы плавно опустилось вниз.

Женщина солгала. Я не увижусь со своей семьёй. Куда их отправили? В другой лагерь? В тюрьму? Вернутся ли они обратно? Я покатала в ладони шахматную фигурку, жалея, что уронила её и отстала от нужной группы.

— Свяжитесь с патрульной машиной и убедитесь, что все в порядке, — сказал Холлоран. — Я буду ждать вас на этом месте через... — он глянул на циферблат наручных часов. — Через три часа.

Пока я шла, пытаясь не обращать внимания на сырую форму, которая натирала кожу, в поле моего зрения попали открытые железные ворота, ведущие во внутренний двор между блоками № 10 и № 11. Несмотря на то что я уже знала, чем может грозить нерасторопность, открывшееся зрелище сковало меня, заставило застыть от бессилия.

— Будут ли какиенибудь дополнительные указания? Может быть, нам нужно сделать чтото еще? — спросил водитель, нагнувшись к открытому окну через колени своего пассажира.

У ворот стоял грузовик, заключённые складывали в него трупы. В дальнем конце двора перед кирпичной стеной возвышалась ещё одна, серая, и, похоже, именно оттуда несли мёртвые обнажённые тела. Они были сброшены в кучу, словно хворост для костра. Не знаю, что ужаснуло меня больше: непочтение к мёртвым или безразличие, с которым заключённые выполняли свою задачу.

Холлоран покачал головой:

За происходящим с расстояния нескольких метров наблюдал седеющий офицер СС, но, когда я шагнула к грузовику, он не остановил меня. Резкий металлический запах крови достиг моих ноздрей, и я схватилась за живот, чтобы подавить внезапный приступ тошноты.

— Нет. Только патрулирование. Полный круг. Не пересекайте границ поместья.

– Что с ними произошло? – спросила я, обращаясь в пустоту.

— Что, если мы заметим нарушителей? — спросил человек, сидящий у окна, явно раздосадованный таким ответом.

Мужчина, несущий тело, мотнул головой, указывая на серую стену в конце двора.

– Участников Сопротивления и польских политзаключённых отводят к стене на казнь.

— Свяжитесь со мной по телефону. Но в поместье не заходите.

Казнь. Эти люди не умерли, они были убиты. Ком в горле стал ещё больше.

— Что за ерунда?

– Это я и моя семья. Получается, нас…?

— Тем не менее, мне бы не хотелось, чтобы вы это делали.

– Уже нет. Если тебя зарегистрировали, значит, признали годной к работе. Я бы не назвал это везением, но, по крайней мере, ты ещё не мертва, – сказал заключённый с мрачным смешком.

Холлоран выпрямился, оглядел дорогу спереди и позади себя, затем неторопливо пошел к воротам. Он слышал, как отъехала назад по дороге «Гранада», когда взялся за толстый металлический прут распорки. Послышался глухой низкий звук, и он толкнул створку. Раздался скрип ржавых петель, и ворота начали медленно открываться. Холлоран до конца распахнул одну створку, потом вторую, все время чувствуя на себе пристальный взгляд невидимого наблюдателя, скрывающегося в каменном двухэтажном домике.

Он нёс тело мужчины, и я заметила маленькую, окаймлённую красным дырочку на затылке. И снова мой желудок сжался; я подавила рвотный позыв с огромным трудом. Заключённый положил тело в грузовик и случайно задел другое, оно бесформенной массой повалилось на сырую землю. Но он забросил труп обратно быстрым, механическим движением.

– Некоторым политзаключённым разрешается работать, остальных расстреливают, особенно больных, инвалидов, стариков, женщин и детей. Я бы даже отбросам общества не пожелал здесь оказаться, не говоря уже о ребёнке. Если они оставили тебя, то, должно быть, им требуются новые работники, и не важно, какое у них прошлое.

Холлоран решил встретиться лицом к лицу с этим таинственным стражем ворот — очевидно, тот, кто прятался в доме, кормил и заботился о своре диких собак. Когда он через несколько часов вернется сюда, он обязательно должен заглянуть в сторожку. Перед отъездом из «Магмы» обратно в Ниф он разговаривал с Матером, докладывая ему, насколько плохо защищено поместье, подробно объясняя, как легко будет проникнуть в особняк любому хорошо подготовленному террористу. Плановик обещал обсудить этот вопрос с Джеральдом Снайфом, после чего Сэру Виктору Пенлоку будет предъявлен ультиматум: либо по всей границе поместья и вокруг самого особняка будет установлена необходимая аппаратура и надежная охрана, либо \"Ахиллесов Щит будет вынужден расторгнуть контракт. Огромная сумма страховки гарантирует «Щиту» поддержку со стороны страховой компании Ллойда — ведь, случись несчастье, компании придется выплатить по страховому договору несколько десятков миллионов фунтов стерлингов! Сообщение о стае шакалов, рыщущих вокруг усадьбы, изрядно шокировало Матера. Он удивился еще больше после того, как он услышал от своего лучшего агента, что тот до сих пор не имел возможности встретиться с охраняющим вход человеком, чтобы подробно обсудить с ним план совместных действий в случае опасности. Странные дела, заметил Матер в своей обычной сдержанной, суховатой манере. Похоже, пришла пора составить четкий свод основных правил, которым обязаны будут следовать обе стороны.

Перечень непригодных к труду литанией звенел в ушах.

Холлоран махнул рукой Палузинскому, и после того как «Мерседес» медленно проехал мимо него, повернулся и закрыл ворота. Створки захлопнулись с неизменным глухим стуком.

Тата – калека. Мама – женщина. Зофья и Кароль – дети. Я ребёнок.

Холлоран снова забрался в машину, и она плавно тронулась с места. Палузинский шутливо заметил:

Вы всё равно окажетесь в одном и том же месте.

— Чтото собак не видно. Некому вас сцапать.

Дождь усилился, моя тонкая форма вымокла насквозь. Всё моё тело била дрожь, но не от сырости и холода.

Холлоран нахмурился:

Я не хотела смотреть на людей в грузовике, я не могла. Но должна была. Поэтому я решилась. И тогда заметила знакомые светлые кудри, выглядывающие из-под груды тел.

— Где их держат?

Как только я нашла Зофью, то обнаружила рядом с ней и остальных. Мама, тата, Зофья, Кароль. Мертвы. Вся моя семья была мертва, потому что гестапо поймало меня.

— Держат? — послышалось в ответ. — Вы, наверное, имеете в виду псарню или еще какоето специальное помещение? Ха! Эти твари пользуются неограниченной свободой, они бегают повсюду, где хотят.

Что-то внутри меня вдребезги разбилось, я упала на колени, острая, колющая боль пронзила грудь. Я бы всё отдала, чтобы обменять эту боль на тысячу ударов дубинкой Эбнера, на бесконечные допросы в гестапо – всё, что потребуется, лишь бы изменить то, что я натворила.

Верни их, Господи, пожалуйста, верни их.

Грубая хватка подняла меня на ноги.

— Однако до сих пор лично мне они редко попадались на глаза.

– Ещё раз нарушишь правила и пожалеешь, что тебя не отправили к стенке, как тех поляков. – Скрипучий голос позволил угрозе проникнуть в сознание, прежде чем его обладатель потащил меня обратно к группе и толкнул вперёд.

— Они не трогают своих.

Стена предназначалась и для меня тоже. Если бы я не отстала, Фрич не отправил бы меня на регистрацию. Я должна была быть с ними. Нет, они должны были быть в безопасности дома. Поймали меня, но поплатились за это они. Мои родители, моя сестра, мой брат – убиты, словно скот, волосы перепачканы алой кровью, пролитой среди незнакомцев.

— Но вчера...

Кто-то криком приказал нам пройти в блок № 18. Когда дверь за нами захлопнулась, я не стала даже оглядывать помещение. Меня трясло, воздуха не хватало, мне нужно было вырваться. Я бросилась в угол на другом конце комнаты, подальше от остальных заключённых, и тяжело рухнула в изнеможении.

— Вы были один. А может быть, они почуяли...

Яростные, болезненные рыдания душили меня, и слёзы жгли, растекаясь по щекам. Пламя вины и безысходного отчаяния причиняло такую раздирающую боль, какой я никогда ещё не испытывала. Вся моя семья была мертва.

Холлоран размышлял о том, почему поляк не закончил свою фразу.

Теперь я знала, что такое ад. Тюрьма не была адом, пытки не были адом. Адом был Аушвиц.

— Они не любят дневного света и обычно прячутся гденибудь в тени, пока не стемнеет, — вступила в разговор Кора, полуобернувшись на своем сидении. — Ночью они не спят, рыщут по лесу, бегают повсюду. Они полудикие, и предпочитают обходить людей стороной.

– Так, значит, мне не показалось, что я видел девушку.

— Да, а ночью становятся хорошими сторожами. Если в поместье проникнет ктото чужой, они вынюхивают следы нарушителей и крадутся за ними.

Мужской голос рядом со мной. Ни у кого не было оружия, но в глубине сознания мелькнуло предупреждение – в этой комнате бесчисленное количество мужчин, а девушка только одна – я. Каждый мужчина мог быть таким, как Протц.

— И много ль их уже было, — спросил Холлоран, — нарушителей? Палузинский хихикнул. На вопрос Холлорана ответила Кора:

— На моей памяти чужие люди переходили границу этих земель только один или два раза. Они были очень напуганы и тут же убрались обратно.

Я сразу же села и замахнулась стиснутым кулаком в направлении голоса, что-то хрустнуло и сместилось под ударом. Вскрикнув, мужчина поднёс обе руки к лицу, прежде чем посмотреть на меня широко раскрытыми глазами, которые тут же сузились и свирепо заблестели. Когда он поднял голову, из его искривлённого носа потекла кровь.

— Да, им повезло, если их не растерзали на клочки, — откликнулся Холлоран.

– Чёрт, да что с тобой не так?

— Нет, шакалы их не тронули. Чужаки испугались... не зверей, а чегото другого.

Я сжала кулак, готовясь ударить вновь, но он встал и ушёл, бормоча что-то о том, что я не в своём уме. Я снова свернулась калачиком. Бесконтрольные рыдания не прекращались, рука пульсировала, но эта боль была ничтожной по сравнению с агонией внутри.

— Я не понял вас. Чего именно они испугались?

– Даже если вокруг сгустился мрак, не опускай руки. Ты не одинока.

Палузинский снова издал короткий смешок:

Такие слова обычно служат пустым проявлением участия, банальной и тщетной попыткой утешить, но здесь что-то явно отличалось. Голос звучал так успокаивающе, что я даже не подумала о том, чтобы нанести удар. И слова не были пустыми, в них звучала искренняя вера.

— Леших, лесных чертей, «пан» Холлоран. Вам никогда не приходилось слышать о леших?

– Как тебя зовут?

Впереди показался особняк; красный цвет кирпича, из которого были сложены его стены, казался более темным и тусклым в пасмурную погоду. Кора повернулась обратно, словно не хотела больше участвовать в разговоре, но Холлоран наклонился вперед и положил руку на плечо девушки, чтобы привлечь ее внимание.

Я успокоилась достаточно, чтобы ответить шёпотом, не поднимая головы:

— Какие лешие? Что он имеет в виду, в конце концов?

– Один-шесть-шесть-семь-один.

– Прошу прощения?

— Ничего особенного, Лайам. Ничего такого, изза чего стоит волноваться.

– Меня зовут 16671. – Я выплюнула номер, и слёзы снова навернулись на глаза. Теперь я была достойна лишь этого имени. Носить дарованное мне родителями – честь, которой я больше не заслуживала.

— Но всетаки расскажите ему об этом, пожалуйста, — попросил Палузинский, и в его голосе прозвучала добродушная насмешка. Поляк украдкой кинул на Холлорана быстрый взгляд; его глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе превратились в две узкие щелочки.

Несмотря на мою враждебность, мужчина усмехнулся:

– Ну, тогда, по твоей логике, меня зовут 16670. Рад познакомиться.

— Всего лишь плоды воображения, — быстро сказала Кора. — Феликс может создавать эти воображаемые образы благодаря уникальным способностям своей психики. И может заставлять людей видеть то, чего на самом деле нет.

Я бегло осмотрела его форму. Номер был прямо перед моим, на груди – красный треугольник с буквой «П». Мужчина опустился на одно колено, чтобы быть примерно на уровне моих глаз, но держался на почтительном расстоянии, как бы уверяя, что не хочет причинить вреда.

– Я монах-францисканец. Мой монастырь печатал антинацистские тексты, поэтому я и другие братья были арестованы. А ты почему здесь?

Да, в этих способностях Клина Холлоран уже имел возможность убедиться на собственном опыте, когда во время утренней лодочной прогулки по озеру перед его глазами предстали неожиданные, причудливые, странные образы.

Такой простой вопрос, но такой сложный ответ. Я здесь, потому что из-за меня арестовали мою семью, потому что я отстала от группы, потому что моя семья теперь мертва. Я проглотила слёзы и вытерла мокрые щёки. – Я работала на Сопротивление в Варшаве. – Ему не нужно знать всей правды.

– Ты, должно быть, очень храбрая девочка, – прошептал он. В перечень моих качеств я бы точно не стала включать «храбрость». – Меня зовут отец Максимилиан Кольбе.

— Феликс чувствует, когда собаки чемто встревожены, — продолжала Кора. — Я точно не могу сказать, каким образом он узнает об этом — возможно, между ним и зверями существует чтото вроде телепатической связи. Обычно ему не требуется даже слышать их вой или лай — когда ктото переходит границы поместья, Клин сразу узнает об этом, даже если стая шакалов находится в это время далеко от дома.

У священника была небольшая ямочка на подбородке, на лице – несколько глубоких морщин и порезов от бритвы. Должно быть, он носил бороду до того, как его обрили, – что вполне логично, учитывая, что он был монахом. На вид отец Кольбе был несколькими годами старше моего отца. Он отнёсся ко мне с такой добротой! Добротой, которой не стало бы, если бы я сказала ему правду. В его глазах светилась искренность, но, как бы сильно я ему ни доверяла, я не могла раскрыть то, что сделала.

Холлоран начал понимать, почему Клин чувствует себя достаточно надежно защищенным в своем загородном поместье — по крайней мере, у него есть веские основания больше доверять стае сторожевых собак, чем доброй дюжине агентов безопасности в своих городских апартаментах. Этот человек сам являлся системой, чувствительно реагирующей на малейшую тревогу, на любое приближение опасности. Если учесть, какой силой обладал Феликс Клин, то неудивительно, что он внушал своим подчиненным чувство, весьма похожее на страх.

И всё же он ждал моего ответа. Чтобы я назвала ему своё имя. Но я уже сказала ему, как ко мне обращаться.

Автомобиль остановился возле дома, и Кора обернулась и наклонилась через спинку своего сиденья, чтобы разбудить Клина.

Мария Флорковская была глупым ребёнком, который думал, что сможет превратить жалкую пешку в могущественного ферзя. Она была дурочкой, пешкой в игре, которую никогда не выиграть; её перехитрили, обвели вокруг пальца и переиграли гораздо более умные и сильные противники. Её семья заплатила за это своей жизнью, а сама она стала хефтлингом[12], заключённой 16671.

— Феликс, — тихо позвала она, затем, не дождавшись ответа, повторила его имя громче.

А заключённая 16671 была никем. Я была никем.

– Моё имя при рождении – Мария. Моё имя в Сопротивлении – Хелена. Моё новое имя – заключенная 16671. – Я слышала свой голос, он звучал грубо, резко и озлобленно.

— Феликс, мы уже приехали, — в третий раз сказала Кора, приподнявшись со своего места и протянув руку вперед, дотронулась до колена Клина. Темноволосый человечек, удобно свернувшийся в углу заднего сиденья «Мерседеса», вздрогнул, но не проснулся. Она настойчиво потрясла его колено и еще раз громко произнесла его имя.

Отец Кольбе склонил голову в лёгком кивке.

Клин шевельнулся, вытянул ноги вперед. Пробормотав чтото невразумительное, он выпрямился на мягких пружинистых подушках «Мерседеса».

– Понимаю.

— Мы дома? — невнятно спросил он глухим, усталым голосом, так что едва можно было разобрать его слова.

Он повернулся, чтобы утешить мужчину, который сыпал проклятиями и сетовал на свою судьбу. Я медленно огляделась по сторонам и убедилась, что была самой молодой и единственной заключённой женского пола в нашем блоке. Я подтянула колени к груди, вжалась в угол, уставившись на свою полосатую форму. Когда убитый горем мужчина успокоился, отец Кольбе поговорил ещё с несколькими людьми, а затем сел рядом со мной. Я не поднимала глаз.

— Да, Феликс, мы в Нифе, — ответила Кора.

– В миру я носил имя Раймунд, но когда принёс монашеские обеты, то получил два новых имени. Первое – Максимилиан. Второе – Мария, в честь Непорочной, Пречистой Богоматери. Это имя занимает особое место в моём сердце, а в такие времена, как сейчас, даже маленькие радости имеют значение. Если ты не возражаешь, могу я называть тебя Марией?

— Хорошо, — сказал он, и, помолчав несколько секунд, повторил еще раз: — Хорошо.

Это имя больше не было моим, так что мне следовало отказаться, но весь его вид показывал, что он надеялся получить моё согласие. Можно сделать исключение, просто чтобы утешить его. Я кивнула.

Он сел, чуть повернувшись направо, и взялся за ручку дверцы автомобиля.

– Сколько тебе лет, Мария? – спросил отец Кольбе, затем усмехнулся: – Прости меня, но они забрали мои очки.

Пальцы Коры, сильно сжавшие его колено, удержали Клина на месте. Девушка глядела на него широко раскрытыми, испуганными глазами.

– Четырнадцать.

Холлоран замер.

– Есть здесь кто-нибудь с тобой? Может быть, друг или семья?

Клин удивленно переводил свой взгляд с Коры на Холлорана, и пока он делал это, небольшие хлопьевидные кусочки шелушащейся кожи слетали с его лица. Вся поверхность его лица была покрыта вздутыми пупырышками; мертвая ткань во многих местах отслаивалась и свободно свисала со щек и лба.

При упоминании о моей семье на глаза вновь навернулись слёзы, поэтому я покачала головой, чтобы скрыть их. Не то чтобы это была абсолютная ложь.

Он сдвинул брови, и омертвелые участки кожи, похожие на чешуйки, посыпались на его плечи и колени. Клин задрожал всем телом.

– Что ж, после ареста мы с братьями были разлучены. Я тоже приехал один, так что в этом смысле мы похожи, ты и я. Может быть, будем друзьями?

Глава 32

Он бы не предложил дружбу, если бы знал, что мои родные мертвы, лежат в грузовике в этом самом лагере. Они мертвы, потому что их арестовали из-за меня. Я должна была наказать себя отказом, но его предложение – это всё, что у меня было, единственный шанс отвлечься от совершённых грехов.

Перемена кожи

Я не доверяла своему голосу, поэтому кивнула.

Револьвер оказался в руке Холлорана за несколько секунд до того, как дверь полностью открылась.

В его лёгкой улыбке было столько тепла и участия:

На пороге стояла Кора. Ее смутил вид наведенного на дверь оружия.

– Тогда решено. Друзья.