Пути назад нет, нельзя вновь обрести утраченный райский сад, нельзя восстановить невинность, в каком смысле ни толкуй это слово.

– И это знание, – сказал он решительно, – мы не должны утратить.

В зале воцарилось молчание, но Оппи слышал собственный пульс, аплодисментами гремевший в ушах.

Глава 38

1948

На глаза мне попадались люди, строившие мост или чинившие мостовую, и я думал: с ума они, что ли, посходили, или просто ничего не понимают, ну ничего? Зачем теперь строить что бы то ни было? Бессмыслица[58]. Ричард Фейнман
Выступление Дика Фейнмана на конференции в поконо обернулось катастрофой. Возвращаясь оттуда в Итаку, он за три часа не проронил ни слова. Когда машина оказывалась в зонах устойчивого приема радиоволн, в приемнике играли Чарли Паркер и Диззи Гиллеспи; Ханс Бете то дремал на пассажирском сиденье, то рассматривал весенние сельские пейзажи Пенсильвании и северной части штата Нью-Йорк. Дик высадил Ханса возле его дома, а сам, не заезжая домой, направился прямиком в свой любимый бар, расположенный в трех кварталах от кампуса Корнелльского университета. Это был субботний вечер; что-то должно было происходить.

«Я обожаю тебя, милая. Я знаю, что тебе очень нравится слышать эти слова, но пишу их не только потому, что тебе это нравится, – я пишу их потому, что у меня на душе становится теплее оттого, что я пишу это тебе».


– Ты весь вечер меня не замечаешь, – сказала блондинка в обтягивающем серебристом платье, взгромоздившись на высокий табурет рядом с ним.

Фейнман пригубил пиво.

– Нет, не весь, – ответил он, глядя куда-то вдаль. – Ты пришла в девять сорок четыре.

– Так ты меня заметил?!

Время уже перевалило за полночь.

Несмотря на то что водитель изо всех сил нажимал на тормоза и выворачивал руль, чтобы избежать столкновения, удар всетаки произошел, и этот удар был страшен. Капот смялся в гармошку, радиатор разорвало пополам и отбросило на двигатель в потоке горячего пара. Бишопа швырнуло вперед, но от полета через окно его спасла поза, занятая секунду назад. Он ударился грудью о приборную панель и снова опрокинулся на сиденье. Водитель, не выпуская руля, сломавшегося под его весом, оказался за окном и шмякнулся лбом о вздыбленный капот. Эдит Метлок спасло только то, что в момент удара грузовика по крылу «гранады» она скатилась на пол; Джессика успела крепко схватиться за спинку сиденья Бишопа, и это позволило ей удержаться на месте. Джейкобу Кьюлеку повезло меньше.

– И с тех пор ты сидела с пятью парнями.

– Только четырьмя! – возразила она, но все же принялась подсчитывать в уме, вращая при этом голубыми глазами. – Э, нет, ты прав. Пять. Но не с тобой, – добавила она с полуулыбкой.

Наступила полная тишина, которая подействовала на Бишопа сильнее, чем любые вопли или лезущие в кабину руки; оглушительный скрежет рвущегося металла стал кульминационной точкой всех предшествующих криков, хохота и визга шин, но контраст, который являла собой эта тишина, был физически невыносим.

– Каждый из них поставил тебе выпить, – сказал он. – Я не собираюсь.

Бишоп осторожно выпрямился, готовый к тому, что какаянибудь травма на его теле заявит о себе резкой болью. Но все обошлось, и он понимал, что общая нечувствительность чревата последующей болью, которая появится от многочисленных ушибов позднее. За спиной послышалось всхлипывание.

Она крутнулась на табурете и повернулась лицом к нему.

— Джессика? — Он обернулся. Одна фара какимто образом уцелела, хотя вторая разбилась вдребезги, и света, отраженного от стены здания, было достаточно, чтобы рассмотреть сидящих в кабине. — Джессика, вы ранены?

– Почему?

Джессика подняла голову со спинки его сиденья и медленно приоткрыла плотно зажмуренные глаза. Всхлипнув еще раз, она машинально тряхнула головой, чтобы както прояснилось сознание. Взгляд ее широко открытых глаз был почти бессмысленным.

Он указал на вентилятор под потолком. К нему были приделаны три лампы, убранные в плафоны в форме тюльпанов; из каждого падал вниз конический луч, отчетливо видный в дымном воздухе.

– Знаешь, – сказал он так, будто продолжал давно начатый разговор, – ты могла бы возразить, что свет трудолюбивее всех и вся во вселенной. И правда, нет ничего быстрее – почти семьсот миллионов миль в час. Но на самом деле он очень ленив. Он выбирает для движения самый простой из возможных путей. Это называется принципом наименьших усилий. Я тоже сторонник этого принципа, и поэтому ты не получишь от меня бесплатно ничего, кроме урока физики.

Внимание Бишопа привлекло движение на половине водителя: полицейский осторожно старался пролезть через окно обратно в кабину. Опустившись на сиденье, он громко застонал. Лоб у него был в крови, и Бишоп заметил мелкие осколки стекла, впившиеся ему в лицо. Поморщившись, полицейский потер грудь и охнул, нащупав поврежденное ребро.

Она разглядывала его, сморщив нос:

– Ты изучаешь физику?

— Кажется, одно сломал. А может, просто расшиб. Вы как?

Случалось, что Фейнмана принимали за студента – ему еще оставалась неделя до тридцати, а он еще и выглядел моложе своих лет, – и он частенько не исправлял этой ошибки. Закадрить старшекурсницу было гораздо легче, если она принимала его за студента и не знала, что имеет дело с преподавателем. Но после унизительного провала на конференции в Поконо он испытывал непреодолимое желание утвердить свой статус.

– Нет, я преподаю физику.

И прежде чем Бишоп смог ответить, раздался голос Эдит Метлок:

Она скривила насмешливую гримасу и принялась рассматривать его еще пристальнее, вероятно, пытаясь отыскать морщины.

– Пусть будет так.

— Где мы? Что случилось? Полицейский и Бишоп быстро переглянулись.

«Я очень давно не писал тебе – почти два года, но я знаю, ты извинишь меня, потому что понимаешь, что я упрямец и реалист; я думал, что писать не было смысла».


— Все нормально, Эдит. Мы попали в аварию, — спокойно ответил Бишоп, понимая, что его слова столь очевидны, что не нуждаются в пояснении.

– Теперь-то можно сознаться, – сказал Дик, впервые посмотрев прямо в лицо блондинки, – я работал над атомной бомбой.

– Ну, теперь я точно вижу, что ты прикалываешься. Бомбу делал Ханс Бете, а у тебя вовсе не немецкий акцент, а нью-йоркский, да и молод ты слишком.

— Пошевеливайтесь, — грубо торопил Симпсон. — Надо уходить. Здесь мы будем слишком удобной мишенью. Вы не потеряли револьвер?

Фейнман почувствовал, что его губы против воли искривились в печальной усмешке. Да, здесь, в Итаке, Бете был знаменитостью; все знали, что прежде он возглавлял технический отдел в Лос-Аламосе. Но Дик привык воспринимать Ханса и прочих, присутствовавших на конференции в Поконо, включая Бора, Дирака, Оппенгеймера, Раби, Теллера и бывшего своего научного руководителя Джона Арчибальда Уилера, как коллег, как сотоварищей по работе – как равных. Но в Поконо Эдвард Теллер набросился на него почти сразу же, как только Дик взялся за объяснение своего нового метода построения диаграмм взаимодействий частиц в рамках квантовой электродинамики.

Бишоп пошарил у себя под ногами и нащупал холодный металл.

«А как же принцип исключения?» – резко спросил Теллер.

— Вот он.

Дик покачал головой. «Это не имеет…»

— В бардачке лежит фонарик, захватите его. — Водитель открыл дверь, крякнув от боли.

«Откуда вы знаете?» – рычал венгр.

Бишоп взял фонарик и выбрался из машины. Взглянув на изуродованный перед «гранады», он понял, как им повезло, что никто серьезно не пострадал.

«Я знаю. Я работал…»

— Отец! — закричала Джессика, и Бишоп бросился открывать ее дверь. Она выскочила из машины и пробежала мимо Бишопа. Увидев на заднем сиденье только Эдит Метлок, он догадался, что произошло: Джейкоб Кьюлек, очевидно, вылетел через переднее окно.

«Ха! – перебил его Теллер. – Этого не может быть!»

Бишоп обнаружил Джессику склоненной над неподвижным телом отца. Сунув револьвер в карман, он опустился рядом на колени и посветил фонариком Кьюлеку в лицо. Казалось, слепец уже не дышал; сквозь узкие щелочки глаз виднелись только белки, рот приоткрылся в слабой бессмысленной улыбке. Бишоп нахмурился — не заметно было никаких внешних признаков ранения. Тогда он попробовал нащупать пульс на шее старика; к его удивлению, пульс слабо пульсировал.

Дик пытался продолжать, пытался объяснить простоту, ясность своего нового метода, но собравшиеся гении просто не воспринимали его слов. Он повернул голову и еще раз посмотрел на сидевшую рядом с ним девушку. Внешность ее можно было бы охарактеризовать словами «между милашкой и красавицей», возраст двадцать – двадцать один год, и в ней угадывались, пожалуй, голландские корни. Он не спрашивал ее имени и, конечно же, не собирался называть свое, так как неизбежно услышал бы, что его фамилия ей неизвестна, и поэтому решил мысленно назвать ее Хайди.

— Он жив, — вздохнул с облегчением Бишоп, и рыдания Джессики стихли. Но когда она осторожно приподняла голову отца, из его пробитого черепа хлынула кровь.

«Но теперь, моя дорогая жена, я знаю, что пришла пора сделать то, что я так долго откладывал и что так часто делал в прошлом. Я хочу сказать тебе, что люблю тебя. Я хочу любить тебя. Я всегда буду любить тебя».


– Ты знаешь, кто такой Пауль Дирак? – спросил Дик и после ожидаемого отрицательного покачивания хорошенькой головки продолжил: – Он получил Нобелевскую премию по физике. У него множество достижений, и, в частности, он предложил концепцию антиматерии.

К ним подошли водитель и Эдит Метлок.

– Неужели? – отозвалась Хайди. – Я больше за нормальную материю. – Она подмигнула. – Все же лучше, чем ничего.

А ведь она не глупа! Фейнман рассмеялся. Девушка восприняла его смех как знак одобрения, еще немного повернулась на стуле, и ее правое колено, прикрытое серебристой тканью, прикоснулась к его левому колену в джинсах.

— Мертв? — грубо спросил полицейский. Бишоп отрицательно покачал головой:

— Потерял сознание. У него травма черепа. — Бишоп достал из кармана носовой платок и помог Джессике приложить его к ране; ткань мгновенно пропиталась кровью. Но Кьюлек шевельнулся и чтото пробормотал.

– Антиматерия ничем не отличается от обычной, – сказал Дик, – кроме знака заряда.

На стойке лежала стопка белых бумажных салфеток; можно было подумать, что это место предназначено для занятий физикой.

Джессика позвала его по имени и нежно погладила по лицу. У старика слегка дрогнули веки. Симпсон присел на корточки.

Дик схватил одну и достал из нагрудного кармана видавшую виды авторучку. В левом нижнем углу салфетки он нарисовал строчную букву «е», фиолетовые чернила растеклись, заполнив петельку. Справа от верхнего края буквы он начертил минус

– Это электрон, он отрицательный, видишь? – В правом нижнем углу он изобразил еще одну букву «е», но поставил знак плюс. – А вот это его брат-близнец с точно такой же массой, но противоположным зарядом. Это антиэлектрон, или, если будет угодно, позитрон.

— Надо побыстрей уходить, Бишоп, здесь опасно оставаться, — произнес он с нажимом.

От каждой буквы он провел диагональные линии, которые пересеклись в центре салфетки.

– Столкнулись! – воскликнула Хайди. – Противоположности притягиваются.

Бишоп встал и передал фонарик Эдит, занявшей его место возле Кьюлека. Хотя обстоятельства, при которых она пришла в себя, и вызвали у нее замешательство, ей хватило здравого смысла, чтобы ослабить слепцу галстук и расстегнуть ворот рубашки.

Совершенно верно, подумал он, снова взглянув на нее.

«Когда ты болела, то переживала из-за того, что не могла дать мне то, чего я хотел и в чем, по твоему мнению, я нуждался. Тебе не стоило беспокоиться. Еще тогда я сказал тебе, в этом не было реальной необходимости, потому что я просто очень сильно любил тебя. И теперь это стало еще очевиднее – ты ничего не можешь мне дать, но я так люблю тебя, что не в силах полюбить кого-нибудь еще, – но я хочу, чтобы ты была со мною. Ты, мертвая, намного лучше, чем кто-либо из тех, кто жив».


— Его нельзя трогать, — сказал Бишоп вполголоса, чтобы не услышала Джессика. — Неизвестно, насколько серьезна травма. Хорошо еще, что не было стекла, но сила, выбросившая его через окно, была немалая. Он ударился либо о крышу машины, либо о тротуар...

– Но я упустил пару моментов, – сказал Дик, придвинул салфетку к себе и начал делать на ней еще какие-то пометки. – У графика должны быть оси. Вот на этой, идущей вверх, на оси Y обозначается время, а на этой поперек – пространство. – Она кивнула, но ее взгляд уже двинулся по бару, вероятно, в поисках более перспективного собеседника. – О, и, конечно, нужно указать направления движения. – Он приделал маленькую стрелочку, указывающую вверх, на диагональ, идущую от электрона, и еще одну, направленную вниз на линии, соединенной с позитроном. – Видишь, что я сделал?

Она скосила глаза на салфетку и покачала головой.

— У нас нет выбора, — прервал его полицейский, — придется его тащить. Но нам надо сначала отыскать тут какуюнибудь машину.

– Давай-ка договоримся, – предложил он. – Ты посмотришь, что тут интересного, а я все же поставлю тебе выпивку.

Он грубо нарушил правило, которое в 1946 году объяснил ему один бармен из Альбукерке. Никогда ничего не давай, ничего не покупай девушке, с которой хочешь переспать. Если все норовят ее чем-то подкупить, то, увидев парня, который ничего не предлагает, она буквально одуреет. Но в этот раз Дик решил, что ставка будет верной, и…

— Вокруг их полно, припаркованных, но как вы ее заведете?

– Погоди, погоди, – сказала Хайди. – Ты ведь сказал, что время идет снизу вверх, так?

— Это не проблема — надо только замкнуть нужные провода. Я пойду...

У него екнуло сердце.

Но полицейскому не дал договорить долетевший до их слуха шум мотора. Они одновременно обернулись и посмотрели в ту сторону, откуда шел шум.

– Так.

– И значит, электрон движется вперед во времени и направо – в пространстве.

Отбрасывая длинные тени, к ним приближались многочисленные фигуры, освещенные сзади светом фар грузовика.

– Совершенно верно.

– Но у тебя есть еще и антиэлектрон… как ты его назвал?

— Они идут за нами, — обреченно произнес Бишоп.

– Позитрон.

– Он едет по бумажке налево и вниз. И со всеми твоими стрелками получается, что он во времени движется обратно. Такого же быть не может.

Мотор набирающего скорость грузовика взревел, и несколько человек исчезло под его колесами; казалось, они не отдают себе отчета, что рядом находится автомобиль. Бишоп и полицейский разгадали намерения водителя грузовика.

Пусть Фейнман не удосужился узнать имя девушки, но с барменом он был уже давно знаком.

– Майк.

— Назад, в здание! — приказал Симпсон стоявшим на коленях рядом с Кьюлеком женщинам. Джессика хотела было возразить, но осеклась, увидев, что происходит. Подтолкнув женщин к дверям, Бишоп и полицейский нагнулись над Кьюлеком и довольно грубо подхватили раненого под мышки.

Напротив, за стойкой появилась долговязая фигура.

– Еще одну?

Грузовик повернул во внутренний дворик, и весь фасад многоквартирного дома осветился. Джессика и Эдит толкнули желтую дверь, но она поддавалась с трудом и им пришлось приналечь на нее, придерживая, пока мужчины втаскивали Кьюлека в вестибюль.

– Да, мне еще пива, а леди – что она пожелает.

— Стреляйте! — крикнул полицейский. — Постарайтесь уложить этого подонка, пока он нас не настиг!

– Мартини, пожалуйста, – сказала Хайди.

Бишоп опустил раненого на пол и побежал к двери, доставая из кармана револьвер. Свет фар ослеплял; даже сильно прищурившись, он почти ничего не видел. Удивляясь собственному хладнокровию, он сжал пистолет обеими руками, тщательно прицелился, понимая, что должен какимто образом изменить направление движения грузовика — если тот врежется в двери под прямым углом, то проедет через весь вестибюль аж до задней лестницы. Прикинув на глаз, где должен сидеть водитель, Бишоп направил пистолет чуть выше и правее одной из фар. Грузовик находился в какихнибудь семидесяти ярдах от него и круто разворачивался, направляясь через внутренний дворик к входу в здание. Шестьдесят пять ярдов. Пятьдесят ярдов... Бишоп нажал на спусковой крючок. Неудача. Сорок ярдов...

«Могу держать пари: ты удивляешься тому, что у меня, даже спустя два года, все еще нет девушки (кроме тебя, милая). Но ты ничего не можешь с этим поделать, дорогая, и я тоже не могу – сам этого не понимаю, потому что я встречал много девушек, и очень милых, и оставаться в одиночестве я не хочу, но после двух или трех встреч все симпатии остывают. У меня осталась только ты. Ты настоящая».


Он поборол желание бежать и неловко задел предохранитель. Тридцать ярдов.

Мартини. И, значит, нельзя было не вспомнить Оппенгеймера, непревзойденного мастера по их смешиванию, а от него мысли неизбежно вернулись к унижению, пережитому в Поконо.

Выстрел. Отдача. Три раза.

Одна фара потухла. Посыпалось стекло. Грузовик надвигался. Бишоп сорвался с места.

– Именно это я нарисовал на доске во время конференции, с которой только что вернулся, – сказал Дик. – Позитрон, возвращающийся в прошлое. И Дирак – мистер Антиматерия, собственной персоной! – вскакивает с места и говорит точно то же самое, что сейчас сказала ты: «Этого не может быть». На что я отвечаю: нет, все правильно – позитрон это не что иное, как электрон, движущийся назад во времени. И, конечно же, он ссылается на причинно-следственную связь: что нельзя допустить того, чтобы следствие произошло раньше, чем его причина, а я спрашиваю: кто так говорит? А он кричит: «Где здесь унитарность?» И я, черт возьми, не знаю, что это значит. Очевидно, британцы используют этот термин чаще, чем мы; оказывается, это означает, что все вероятности, сложенные вместе, равны единице. Но я этого не знал, поэтому просто сказал: «Я вам это объясню, чтобы вы могли увидеть, как это работает. А потом уже вы сможете сказать мне, есть тут унитарность или нет». – Дик хлебнул пива, оставшегося на донышке, и благодарно кивнул бармену, который принес новый стакан и мартини для Хайди. – В общем, полное фиаско.

Бросившись в двери, которые Джессика и медиум держали открытыми, он услышал за своей спиной страшный треск. Растянувшись на полу, он по инерции проехал по гладкому покрытию до лестницы, ведущей к заднему выходу, и скатился на несколько ступенек вниз. Женщины отпрянули от дверей и упали, стараясь прикрывать уши и лица, — не столько от летящих обломков, сколько от адского шума. Весь дом содрогнулся, и Бишоп увидел, как чтото громоздкое вывалилось из кабины грузовика и потащилось к входу, оставляя за собой широкий кровавый след. Это существо навалилось на двери, но его рука застряла между створками, не дав им до конца закрыться. Прежде чем взметнулось пламя и вход в здание превратился в огромный пылающий шар, Бишоп увидел окровавленное лицо водителя грузовика, уставившегося на них сквозь стеклянную дверь.

– Но все равно чудесная идея, – отозвалась Хайди после первого глотка. – Что ты изменил бы, будь у тебя возможность вернуться обратно во времени?

«Моя возлюбленная жена, я обожаю тебя. Я люблю мою жену. Моя жена мертва».


Через полуоткрытые двери волна раскаленного воздуха докатилась до Бишопа, и он, лежа на спине, поднял колени и прикрыл голову; ему показалось, что он объят пламенем, но горячий воздух быстро вытянуло на лестницу, и это ощущение прошло. Он осторожно поднял голову и выглянул изза ступенек. Пламя немного отступило, но кабина горящего грузовика перегородила вход. Вестибюль был усыпан кусками оплавленного металла — грузовик врезался в стену под таким углом, что «гранада» оказалась полностью уничтожена. Эдит Метлок упала в стороне от дверей и была защищена стеной, расположенной напротив лестницы, ведущей на верхние этажи. Полицейский сидел у заднего выхода, Кьюлек лежал на полу рядом с ним.

Что он изменил бы? Ну… во-первых, он лучше подготовил бы вводную часть своего доклада на этой конференции о новом методе диаграммного отображения! И…

И… Он не стал бы клеиться к жене профессора Смита, тем более когда гостил у них в доме.

Бишоп сунул пистолет в карман и склонился над Джессикой, которая оказалась на нижних ступеньках задней лестницы. Он помог девушке сесть, и она испуганно вцепилась в него, увидев в дверях горящий грузовик. Бишоп погладил ее мягкие волосы на затылке и прижал к себе, чувствуя, как дрожит в его руках маленькое беззащитное тело.

Она отстранилась и тревожно посмотрела вокруг. Увидев отца, рванулась к нему. Кьюлек открыл глаза, и на его лице, освещенном всполохами пламени, было написано полное недоумение. Пытаясь чтото сказать, он беззвучно шевелил губами.

И в прошлом году не допустил бы, чтоб те две девчонки – официантка и студентка – забеременели.

И, конечно, отказался бы работать над атомной бомбой.

Бишоп встал и толкнул заднюю дверь. Она была заперта.

Полицейский посмотрел на Бишопа:

Но все равно он женился бы на Арлин, женился бы, даже зная, что она умирает от туберкулеза. Их брак был самым счастливым и, если честно, самым печальным временем его жизни, но оно стоило того.

— Не беспокойтесь об этом. Нам лучше остаться в здании.

«P. S.: Прошу простить за то, что не посылаю тебе это письмо, но я не знаю твоего нового адреса».


— Но пожар...

— Он не распространится. Эти многоквартирные дома устроены так, что их стены локализуют любой пожар. Давайте лучше поищем телефон — надеюсь, отключение электричества не повлияло на телефонную связь. Попросим прислать нам помощь. — Продолжая поддерживать слепца под мышки, он медленно встал. — Помогите мне его поднять.

Допив мартини, юная леди протянула ему руку и представилась:

– Сьюзен.

Общими усилиями им удалось поставить Кьюлека на ноги.

Неотправленное письмо, написанное полтора года назад, он подписал «Рич», но это сокращенное имя он берег исключительно для своей возлюбленной Арлин, для своей куколки, для своей жены.

— Джейкоб, вы меня слышите? — спросил Бишоп. Кьюлек кивнул и осторожно прикоснулся к затылку.

– Дик, – сказал он и пожал руку Сьюзен.

– Знаешь, Дик, уже поздно. Проводишь меня домой?

— Все нормально. Но у вас травма и многочисленные ушибы. Мы собираемся подняться наверх, чтобы оказать вам какуюнибудь помощь.

Нет, время не могло повернуться назад, и изменить того, что всегда и неизбежно случалось, было невозможно. Он встал, предложил ей руку, и они, немного пьяные, вышли на улицу, где висело над головами черное небо, и он знал, что повторяет то же самое, что делал уже много раз после ухода Арлин: пытается заполнить алчную пустоту.

Старик снова кивнул и с трудом выговорил имя дочери.

* * *

— Я здесь, отец. — Она нашла в своей сумке еще один платок и прижала его к ране на голове Кьюлека. К счастью, она кровоточила уже не так сильно.

Бишоп подставил плечо и помог Кьюлеку обхватить себя за шею.

Работа по проекту «Арбор» продолжалась быстрыми темпами до конца 1948 года; различные группы продолжали отведенные им направления исследований. Оппи не изменил своему любимому «прогулочному» стилю руководства, но, расхаживая по городку, редко заглядывал в «Скрепляющий цемент»; Фейнман, Гедель и Силард занимались тем, что у них получалось лучше всего: придумывали дикие идеи – «маялись дурью», как называл их занятия Лео. Одной из причин столь малого внимания было опасение подорвать авторитет Китти, возглавлявшей эту группу, а второй – то, что они размещались в отдельном здании, далеко от Фулд-холла.

— Вы сможете идти?

Ну а Лео Силард по-прежнему любил размышлять во время прогулок, и Роберт довольно часто встречался с ним, когда направлялся из Олден-Мэнора в свой служебный кабинет.

Опираясь на Бишопа почти всем своим весом, Кьюлек осторожно сделал первый шаг. Полицейский поддерживал его с другой стороны, и так втроем они поднялись на первые три ступеньки. Изза угла показалась Эдит.

— Поднимайтесь вперед, — сказал ей Бишоп. — На второй этаж.

– Guten Tag! – провозглашал Лео за пару шагов. Он предпочитал говорить по-немецки с теми, кто владел этим языком.

Стараясь идти по возможности быстрее, они тащили по лестнице полуживого Кьюлека. Всех немного успокаивало то обстоятельство, что грузовик блокировал вход в здание: пока там бушует пламя, никто не посмеет сунуться — ведь ни Бишоп, ни полицейский не могли забыть, что перед грузовиком шла толпа.

– Как поживаете? – отвечал Оппи на том же языке.

– Отлично, отлично. Слышали новость? Блэкетт получил Нобелевскую премию.

Один из коридоров второго этажа лизал огонь, поэтому они решили подняться еще на этаж выше. Эдит первой прошла по короткому коридору на открытую площадку, от которой расходились другие галереи, протянувшиеся на всю длину здания. Этот многоквартирный дом был сравнительно небольшим — на каждом этаже располагалось всего по три квартиры, хотя они до сих пор не знали, сколько там всего было этажей. Бишоп предполагал, что девять или десять. На площадке слева было две квартиры, справа — одна. Полицейский помог Бишопу подвести Кьюлека к перилам и поспешил к квартире, расположенной\" справа. Пока он барабанил в дверь, Бишоп смотрел с балкона на внутренний дворик и улицу.

У Оппи на мгновение оборвалось сердце.

От развороченного грузовика поднимался разъедающий глаза дым, и Бишоп быстро отпрянул, успев заметить людей, обступивших кольцо света, отбрасываемого пожаром. Взгляды всех почемуто были устремлены наверх.

— Полиция. Быстро открывайте! — крикнул Симпсон в щель почтового ящика.

– Патрик Блэкетт?

Оставив Кьюлека на попечение Джессики и Эдит, к нему быстро подошел Бишоп.

— Там ктото есть, — раздраженно проговорил полицейский, — но они, должно быть, до того перепуганы, что не хотят открывать эту проклятую дверь.

– Да, – сказал Силард. – За исследования космических лучей камерой Вильсона. Я вообще-то ожидал, что наградят Юкаву за предсказание пи-мезона, но, наверное, после войны прошло еще слишком мало времени, и даже нейтральные шведы не сочли возможным награждать японца, и…

— Они чтонибудь ответили?

Лео говорил что-то еще, но Оппи уже не слышал его.

— Нет, но я слышал, что внутри ктото ходит. — Он снова наклонился над щелью почтового ящика. — Послушайте, это полиция. Мы не сделаем вам ничего дурного. — Ответа не последовало, и Симпсон в сердцах захлопнул крышку.

Патрик Блэкетт.

Бишоп выглянул с балкона, и то, что он увидел, теперь совсем ему не понравилось. Пламя бушевало уже не так сильно, скоро оно и вовсе заглохнет, а столпившиеся внизу люди прорвутся на лестницу. Он понял, что их стало гораздо больше, хотя они стояли темной неразличимой массой.

Его куратор в Кавендишской лаборатории в 1925 году.

— Попробуйте постучать в другую квартиру.

Тот самый человек, которого он пытался убить отравленным яблоком.

— Да, пожалуй, вы правы: здесь мы только зря теряем время, — сказал полицейский, но решил сделать еще одну попытку. — Слушайте, если не хотите нас впускать, то вызовите, по крайней мере, полицию и «скорую» — у нас тут раненый. Меня зовут Симпсон, я водитель главного инспекторадетектива Пека. Ясно? Главного инспектора Пека. Передайте, что Джейкоб Кьюлек со мной, и пусть немедленно высылают подмогу. Очень вас прошу! — Он выпрямился и сокрушенно покачал головой. — Будем надеяться, они выполнят нашу просьбу.

Нобелевский лауреат этого года.

— Будем надеяться, что у них есть телефон, — ответил Бишоп и вернулся к Кьюлеку, оставив несколько оторопевшего полицейского за спиной.

– Роберт? – повысил голос Силард и дернул Оппи за рукав пиджака. – Что случилось? У вас такой вид, будто вам явился призрак.

— Дерьмо! — вполголоса выругался Симпсон и догнал Бишопа. — Поднимемся выше — эти жлобы ни за что не откроют, раз не открыли их соседи.

– Нет, – сказал Оппи, – не призрак. – Он моргнул несколько раз и добавил: – Я рад за него.

– Кого? – удивился Лео. Судя по всему, за то время, пока Оппи был погружен в свои мысли, он перескочил на какую-то другую тему, и поэтому Роберту пришлось вслух произнести то имя, которое он не упоминал два десятка лет:

Теперь Кьюлека вели Бишоп и Джессика, а полицейский шел впереди рядом с Эдит, освещавшей фонариком темную лестницу. На следующей площадке Симпсон подошел к первой двери слева и постучал крышкой почтового ящика.

– За Блэкетта.

— Здравствуйте. Это полиция. Откройте, пожалуйста. Бишоп не хотел, чтобы их увидели столпившиеся внизу одержимые, поэтому раненого прислонили к стене коридора.

– Ах да! – воскликнул Лео. – Может быть, и всем нам когда-нибудь так же повезет, да, Роберт?

— Эдит, принесите сюда фонарик, — тихо сказал он. Медиум оставила полицейского и подошла к ним.

Оппи посмотрел сверху вниз на носки своих ботинок, развернутых направо и налево, как стрелки часов на десять и два.

— Посветите на Джейкоба — посмотрим, как он.

– Ему выпал шанс.

Посеревший, с резко обозначившимися морщинами, Кьюлек стал похож на столетнего старика. Он заморгал от яркого света, но в его незрячих глазах было мало осмысленности. По тому, как оседало его высокое, но слишком хрупкое тело, Бишоп понял, что без поддержки Кьюлек сразу упадет. Но насколько серьезно он ранен, было попрежнему неясно; Бишопу приходилось слышать о случаях, когда люди оставались в сознании даже с сильно разбитым черепом. И все же казалось невероятным, что после такой травмы Кьюлеку удается сохранять сознание.

– Ну-ну, Оппи, – с явной растерянностью пробормотал Лео. – В конце концов, вы не так давно были на обложке «Тайм»! Славы хватит на всех.

Распрощавшись с вежливым auf Wiedersehen, Оппи направился прочь, но мыслями он пребывал за несколько тысяч миль и много лет в прошлом отсюда.

— Отец, ты меня слышишь? — Не получив ответа, Джессика тревожно закусила губу и с мольбой посмотрела на Бишопа.

— Он сильный человек, Джессика. Если мы доставим его в больницу, он обязательно поправится. Подержите его, Эдит, я посмотрю, как там Симпсон. — На самом деле Бишоп хотел узнать, что происходит внизу, не вызывая лишнего беспокойства у женщин. Он подождал, пока медиум займет его место возле Кьюлека, повернул за угол и осторожно выглянул с балкона. Света внизу значительно поубавилось, так как пламя разбилось на отдельные, слабые очаги. Кольцо людей, ожидающих конца пожара, придвинулось к ним. При мысли, что эти люди знают, что Джейкоб Кьюлек находится в этом здании, Бишоп вздрогнул. Неужели между ними и Тьмой существует какаято телепатическая связь? Неужели это возможно? И эта загадочная сила управляет ими? Неужели у нее действительно есть разум?..

Глава 39

Внизу ктото вышел на свет и смотрел вверх прямо на него; это была женщина, и ее черты показались Бишопу знакомыми. Он надел очки, которыми пользовался при вождении, чудом уцелевшие в кармане, и впервые за эту ночь гнев возобладал в нем над страхом. Он стиснул перила и, поддавшись безумному порыву, чуть не побежал вниз, чтобы придушить ее своими руками. Откуда она узнала, что они здесь? Не этого ли добивался Прижляк все это время — заманить их в ловушку, из которой нет выхода? Но зачем? Неужели это всего лишь месть человеку, который отказался ему помочь много лет назад? Или Джейкоб Кьюлек представляет для него какуюто угрозу? Вопросы возникали в голове один за другим, но ответа на них он не знал.

1949

— Ктото подходит! Там... за дверью!

Голос полицейского вернул Бишопа к действительности.

[Оппенгеймер] определенно не любил дураков – а ведь дураков полным-полно. Он мог быть очень резким, и особенно сильно эта резкость проявлялась, когда ему приходилось иметь дело с занимающими высокое положение людьми, которых он считал дураками. Ханс Бете
— Откройте, пожалуйста, — сказал Симпсон, не прибегая на этот раз к интонации властной требовательности. — Вам совершенно нечего бояться. Я только воспользуюсь вашим телефоном, если он у вас есть. Сейчас я просуну свое удостоверение в почтовый ящик, и вы сможете его посмотреть, если у вас найдется какойнибудь свет. — Он приподнял крышку почтового ящика и опустил в щель свою карточку. — Вот. Взгляните, пожалуйста, и верните мне. У нас здесь раненый, мы не можем терять время.

После того, как посмотрел на вспышку атомного взрыва, – думал Оппи, – ожидаешь, что фотовспышки уже не будут раздражать. Но они раздражали; каждый маленький взрыв резал глаза и оставлял в них светящиеся пятна, стойкие, как ощущение вины.

Роберт вошел во внушительный, с мраморными стенами, с шестью коринфскими колоннами вдоль длинных сторон зал заседаний, расположенный на втором этаже административного здания сената, чувствуя себя живым и важным. Он улыбался или пожимал руки целой фаланге репортеров, многие из которых ранее писали о нем подобострастные статьи.

Бишоп заметил неясную тень в балконной застекленной двери, затем она исчезла, и снова послышалось какоето движение в коридоре.

В глубине комнаты стояли шесть длинных столов из красного дерева, образующих три стороны квадрата. За средним столом сидели пятеро членов Комиссии по атомной энергии, упорядоченные, как с удивлением заметил Оппи, слева направо по возрастающей степени облысения и справа налево по росту в сидячем положении. Крайним справа сидел Льюис Стросс, и это тоже позабавило его.

Симпсон бросил взгляд на Бишопа и сказал:

Мировая линия[59] Оппи часто пересекалась с линией пятидесятитрехлетнего Стросса. Тот не только входил в КАЭ, но и являлся одним из попечителей Института перспективных исследований. В ноябре 1945 года Трумэн присвоил ему звание контр-адмирала запаса Военно-морского флота (поскольку война закончилась, это звание можно было рассматривать лишь как почетную награду), и вскоре после этого Стросс поддержал предложение Эйнштейна о назначении Оппенгеймера на пост директора ИПИ. Возможно, он рассчитывал, что Оппи в мирное время будет послушно выполнять указания адмирала, как во время войны он выполнял приказы генерала. Но Роберт вот уже два с половиной года решительно отвергал вмешательство Стросса – отчасти потому, что тот не был посвящен в проект «Арбор», но еще и потому, что напыщенный, много мнивший о себе бизнесмен изрядно раздражал Оппи.

— Кажется, на этот раз нам повезло.

Даже его имя раздражало Оппи. Предки адмирала, вероятно, имели германское происхождение и носили фамилию Штраус; за время пребывания в Геттингене Роберт встречал многих Штраусов, но адмирал родился в Чарльстоне, и его южный выговор исключал из фамилии любой намек на тевтонское происхождение, оставляя кукурузную кашу с черникой. Оппи вздрагивал каждый раз, когда слышал, как он произносит свое имя.

За дверью загремели задвижкой и сняли цепочку; щелкнул замок, и дверь в квартиру наконец немного приоткрылась. Бишоп заметил, что ктото выглянул из нее, но как только полицейский подошел ближе, человек исчез.

Оппи знал, что в юности Стросс хотел стать физиком, но сразу после окончания школы отец пристроил его торговать обувью. Однако в Первую мировую войну Льюису удалось выбиться в адъютанты будущего президента Герберта Гувера, а после войны он с помощью Гувера получил работу в нью-йоркской фирме, занимавшейся банковскими инвестициями. Никогда не упускавший выгодных возможностей Стросс женился на дочери одного из партнеров и в год Великого краха – того самого, который поначалу прошел для Оппи незамеченным, – сам стал партнером фирмы, зарабатывая более миллиона долларов в год. Он глубоко вонзил когти в бизнес и правительство и чувствовал себя как дома, равно и на Уолл-стрит, и в Западном крыле Белого дома.

— Здравствуйте, — сказал Симпсон. — Не пугайтесь, никто не собирается причинять вам вред. — Он легонько толкнул дверь. Она приоткрылась, и Симпсон просунул голову в проем. — У вас есть телефон? — услышал Бишоп голос полицейского.

Но по-настоящему Роберта разозлили попытки южанина играть в игру, о которой он не имел ни малейшего представления – руководить физикой. Льюис Стросс единственным во всей Комиссии по атомной энергии выступал против экспорта радиоизотопов, производимых в американских реакторах, дружественным державам для использования в медицине и промышленности. Оппи считал, что, по мнению Стросса, атеистическая нация, такая как Россия, по определению не может быть нравственной и любые изотопы, вышедшие из-под контроля США, неизбежно в конечном итоге окажутся в советских лапах.

Конечно, США не экспортировали уран-235 или плутоний, но почему бы не продавать изотопы, скажем, железа, такие как железо-59? Для того, чтобы не поставлять их союзникам, не было просто никакой разумной причины. И все же Стросс подключил к своей борьбе против экспорта прессу, которая обрела сейчас страшную силу, а также сенатора-республиканца от Айовы Бурка Хикенлупера, выглядевшего типичным бухгалтером из голливудского кинофильма.

Симпсон открыл дверь настежь и ступил в черноту коридора. На мгновение Бишоп потерял его из виду, но затем в дверном проеме снова показалась его спина. Медленно повернувшись, он какоето мгновение умоляюще смотрел на Бишопа. Из его груди торчала рукоять кухонного ножа. Симпсон сполз на пол, неуклюже подвернув под себя одну ногу, и уронил голову на грудь. Бишоп понял, что он мертв.

Хикенлупер в недавнем прошлом возглавлял Объединенный комитет по атомной энергии, орган, курировавший КАЭ, и сильно завидовал Джо Маккарти, сенатору от соседнего штата Висконсин, который привлекал к своим слушаниям острое внимание прессы. Адмирал науськал Хика – так его называли избиратели, – и тот обвинил остальных членов КАЭ в «невероятной бесхозяйственности» за то, что они позволили отправить за границу около двух тысяч партий изотопов. В ответ новый председатель Объединенного комитета Брайан Макмахон назначил публичное слушание (именно этого и хотел Хик), и в лучших традициях практики Маккарти это слушание было открытым для публики и подсвечивалось прожекторами, которые должны были обеспечить съемку для кинохроники.

Шок притупил реакцию Бишопа, поэтому он даже не схватился за пистолет, когда ктото подкрался к нему в темноте. Он инстинктивно оттолкнул от своего лица чьито костлявые руки. Очки с него слетели, но все же защитили глаза от острых ногтей. Существо, с которым он боролся, шипело и брызгало слюной, и Бишоп понял, что это какаято старуха. Но несмотря на преклонный возраст и худобу, она налетала на Бишопа с пугающей, неестественной для ее возраста силой. Хищно растопырив пальцы, старуха толкнула его на перила балкона. Но конец этой схватке положил не кто иной, как Джессика. Она подбежала сзади и, обхватив обеими руками тощую шею старухи, оттащила ее от Бишопа. Он безжалостно ударил женщину по задранной челюсти; на его взгляд, она была уже не человеком, а всего лишь оболочкой, вместилищем энергии, представлявшей собой сплошное зло. Старуха коротко вскрикнула и повалилась на распростертого в дверях ее квартиры Симпсона. Падая, она ударилась головой о стену и застыла на полу бесформенной кучей лохмотьев.

Сегодня Оппи вызвали туда, чтобы он огласил свое экспертное мнение. Он не входил в состав Комиссии по атомной энергии, но являлся председателем группы советников, носившей громкое название Генеральный консультативный комитет. Прочие члены этого комитета единогласно выбрали его председателем на первом собрании. Сам он не присутствовал при этом голосовании, поскольку сильно опоздал, застряв на дороге из-за снежной бури.

Оппи занял место за другим таким же столом рядом с главным юрисконсультом КАЭ Джо Вольпе, известным под прозвищем Лис, адвокатом из Нью-Йорка лет тридцати с небольшим, обладателем тщательно зачесанных волнистых волос. Пролистав несколько листочков пояснительных материалов, Хик посмотрел на Стросса, и Оппи заметил, что они чуть заметно кивнули друг другу. Сенатор пригласил Оппи пересесть на место, отведенное для выступающих. На спинке этого кресла восседал резной орел, готовый наброситься на любого, кто отступит от патриотических принципов.

Увидев мертвого полицейского, Джессика тихо застонала, и Бишопу пришлось силой увести ее от двери квартиры.

— Сколько еще, Крис? Сколько она еще заберет жизней?

Адмирал Стросс был также президентом реформистской синагоги «Эмануэль» на Манхэттене, той самой, которую покинул Феликс Адлер, чтобы основать свое Общество этической культуры с начальной и средней школами, в которых учился Оппи. Позиция Адлера – и самого Оппи – была противоположна взглядам Стросса, они считали, что мораль можно воспитывать без всякой опоры на религию. Макмахон не требовал, чтобы эксперты приносили присягу, хотя, по мнению Оппи, в данном случае роль Священного Писания прекрасно сыграла бы «Резиновая Библия»[60], гигантский сборник данных по химии и физике; в конце концов, факты есть факты. Он мог бы довериться Льюису в выборе, скажем, пары обуви, но, когда дело касается науки, бизнесмену вообще-то следует заткнуться к чертовой матери.

Он ничего не мог ответить ей, ибо это зависело от количества существующего в мире зла. Кто знает, какие черные мысли скрывают близкие — друг, сосед или брат? И у кого этих мыслей нет? Он молча отвел Джессику к отцу.

Хикенлупер поднялся на ноги, слегка повернулся, чтобы смотреть в лицо Оппи, и заложил большие пальцы за подтяжки.

— Дайте мне фонарик, Эдит. Подождите, пока я проверю, нет ли в квартире этой женщины телефона.

– Поставляя изотопы другим странам, – начал он, – мы разворачиваем программу, которая, я считаю, наносит ущерб нашей национальной безопасности. – Он пристально посмотрел на Роберта, словно желая убедиться, что ученый понял, что он имеет в виду, и задал свой вопрос: – Доктор Оппенгеймер, в вопросе экспорта изотопов вы, конечно, согласны с адмиралом Строссом, – он произнес эту фамилию точно так же, как это делал сам Льюис, и вдобавок еще и указал на него; Стросс с серьезным видом кивнул и, подавшись вперед, поставил локти на полированную столешницу и оперся на руки подбородком, – что существует некоторая возможность использовать их не для мирного производства или медицины, а для атомных процессов – сначала для получения атомной энергии, а затем, возможно, и для создания атомных бомб. Это мнение, несомненно, вполне обоснованно, сэр, не так ли?

— А что, если нам войти туда и там запереться? — предложила Джессика. — Тогда мы будем в безопасности.

Оппи оглядел лица, толпу, зрителей и широко раскинул руки ладонями вверх, как молящийся Христос.

– Никто не может заставить меня утверждать, что эти изотопы нельзя использовать для получения атомной энергии, – сказал он и сделал паузу, убедившись, что все взгляды устремлены на него. – Для получения атомной энергии можно использовать что угодно, например лопату, и это бесспорный факт. – Раздалось несколько смешков. – Для получения атомной энергии можно использовать бутылку пива; это бесспорный факт. – Еще больше смеха; несогласные, мгновением ранее не осмеливавшиеся выказать свое отношение к обсуждаемому вопросу, несколько осмелели. – Но для большей внятности позволю себе сказать, что во время войны и после войны эти материалы не играли никакой существенной роли и, насколько мне известно, вообще никакой роли не играли.

— Если только мне удастся вызвать полицию. — Бишоп помедлил, раздумывая, надо ли говорить им правду. — Во дворе собралась толпа, и мне кажется, они ищут нас, во всяком случае Джейкоба. Чтобы взломать дверь или разбить окна, им не потребуется много времени и особых усилий. Мы окажемся в ловушке.

Все, подумал Оппи, теперь они у него в рабстве.

— Но почему они преследуют моего отца? Ответила Эдит Метлок:

– Мое личное мнение о значении изотопов в этом широком смысле таково: они гораздо менее важны, чем… электронные устройства, но гораздо важнее, чем, скажем… – Он сделал вид, будто подыскивает слово, а затем произнес, как удачную остроту: – Витамины. – Открытый хохот. Чтобы усугубить впечатление, он добавил, приподняв брови: – Что-то среднее.

— Потому что они его боятся.

Хик не только нахмурился, но и побагровел. Он отпустил Оппи со свидетельского места, и тот прошагал через зал к своему столу.

– Ну, Джо, – сказал он, опустившись на свой стул, – как я их?

Джессика и Бишоп посмотрели на нее с удивлением, но звук шагов предотвратил дальнейшие вопросы. Ктото приближался по площадке из квартиры, расположенной с другой стороны коридора; появился слабый свет. Бишоп достал пистолет и направил на светящееся пятно, надеясь, что в барабане еще остались патроны. Изза угла осторожно выглянул человек со свечой в руке. Его ослепил свет фонаря.

— Что здесь происходит? — Он заморгал от яркого света. Бишоп слегка расслабился — человек был не похож на одержимого.

Вольпе покачал головой слева направо, и эти движения определенно свидетельствовали о крайнем неудовольствии.

— Выйдите, чтобы я вас увидел, — сказал он.

– Хорошо, – сказал он в конце концов. – Слишком хорошо. – Юрист указал взглядом на Льюиса Стросса, сидевшего поодаль от них, и Оппи тоже бросил взгляд в том направлении.

— Что это — пушка? — Человек поднял длинный железный лом.

— Не беспокойтесь, — заверил его Бишоп. — Никто не собирается на вас нападать. Нам нужна помощь.

И у него сдавило горло. На Горе ему доводилось видеть вблизи гремучих змей, койотов в кустах, грифов-стервятников в пустыне. Он знал, как смотрит существо, желающее твоей смерти. Но взгляд Льюиса Стросса, красного от гнева, напрягшегося от унижения, был гораздо хуже, такой взгляд Оппи видел всего один раз в жизни, и этот взгляд говорил о желании не просто его смерти – в этом не было сомнений, – но желании сначала увидеть, как он страдает, страстном желании сделать все так, чтобы Оппи знал, кто именно уничтожил его. Этот взгляд был ему знаком, потому что он сам видел его много лет назад в своей комнате при Кавендишской лаборатории, глядя в зеркало для бритья, царапая плоть опасной бритвой, в тот день, когда пытался убить Патрика Блэкетта отравленным яблоком.

— Вот как? Тогда опустика пушку, приятель.

Оппи передернул плечами, отвернулся, и в глаза ему плеснул очередной каскад фотовспышек.

Бишоп опустил револьвер, но не положил его в карман, а продолжал держать наготове.

— Что произошло со старой леди? Я видел, как она на вас накинулась.

Глава 40

— Она убила полицейского, который был с нами.

Четыре года спустя: 1953

— Проклятая ведьма! Хотя меня это не удивляет — она всегда была с приветом. Что вы с ней сделали?

— Она потеряла сознание. — Бишоп решил не говорить, что старуха, скорее всего, мертва. — Вы нам поможете?

Я должен положить этому конец. Айку следует знать, что на самом деле происходит. Это грубейшая ошибка из тех, которые могут совершить Соединенные Штаты. Адмирал Уильям «Дик» Парсонс на слушаниях, назначенных президентом Эйзенхауэром для отстранения Оппенгеймера от секретной информации; на следующий день Парсонс умер от острой сердечной недостаточности, не успев поговорить с президентом
– А, Роберт, благодарю, что пришли.

— Нет, приятель. Каждый отвечает только за себя и за свою семью. А если какойнибудь подонок сунется в мою дверь, отведает вот этого. — Он потряс в воздухе железным ломом. — Я не знаю, что в последнее время происходит, но я никому не доверяю.

– Не за что, – ответил Оппи. – Для меня это всегда удовольствие.

— Мой отец ранен, неужели вы не видите? — взмолилась Джессика. — Вы должны нам помочь.

В восьмиугольном зале заседаний Комиссии по атомной энергии стоял длинный деревянный стол, отполированный до такой степени, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Когда Оппи вошел в зал, Льюис Стросс, сидевший во главе стола, встал. В комнате находился также косоглазый, отрастивший усики с карандаш толщиной, Кен Николс; он стоял около окна. Ламели жалюзи были установлены горизонтально, и в окна беспрепятственно вливался свет солнца, уже низко опустившегося в этот самый короткий день года.

Человек немного помолчал, но, было видно, не изменил своего решения.

– Слышали про адмирала Парсонса? – осведомился Стросс, неприятно, без всякого нажима, взяв в руку ладонь Оппенгеймера.

— Очень сожалею, мисс, но я не знаю, кто вы такие. Вокруг развелось столько психов, что лучше не рисковать. Кто, например, разбил внизу этот чертов грузовик? Я думал, весь дом развалится.

Оппи кивнул:

— Нас преследовали.

– Дика? Да. Какое горе. Всего пятьдесят два, еще жить бы да жить. Китти послала Марте лучшие орхидеи и карточку с соболезнованиями.

— Да ну! И кто же?

Билла Парсонса друзья называли попросту Дик – сокращенным вторым именем Дикон. Он являлся, как признавал Гровз, бесценным связующим звеном между проектом «Арбор» и Военно-морским флотом, часто навещал Оппенгеймеров в Олден-Мэноре. Недавно он написал Оппи об истерии маккартизма, охватившей нацию, высказав мнение, что «антиинтеллектуализм последних месяцев, возможно, миновал свой пик». Роберт надеялся, что это правда.

Его недоверчивость начала выводить Бишопа из себя.

– Генерал Николс, – сказал Оппи, глядя на человека, который в военное время был помощником Лесли Гровза. Оппи узнал выражение лица Николса – ту самую неприкрытую ненависть, с которой он впервые столкнулся одиннадцать лет назад, когда Гровз демонстративно оскорбил инженера, обладающего докторской степенью, приказав ему отнести китель в химчистку. Несомненно, у презрительного отношения Гровза к Николсу было сотни свидетелей, но все они были гражданскими, отлично понимали принцип «ты начальник – я дурак» и знали, что на любой полученный приказ может быть только один ответ: «Так точно, сэр!» Но Оппи был гражданским и к тому же пусть и не состоял официально, с билетом, в Коммунистической партии, но был непозволительно, согласно упрощенной картине мира, которой руководствовался Николс, близок к ней.

— Послушайте, мы хотели воспользоваться телефоном в квартире этой женщины. Именно это я собираюсь сейчас сделать.

– Доктор, – сказал Николс в качестве приветствия; они оба имели право на этот титул, но Николс произнес его как кличку, уменьшительное, отмахиваясь от тупого сопляка, лезущего не в свои дела.

– Так вот… – протянул Стросс, – у нас возникла непростая проблема, связанная с вашим допуском к секретной информации. У вас уровень Q – доступ ко всей информации о ядерном оружии, – и это вызывает некоторые недоумения. Президент Эйзенхауэр издал распоряжение о повторной проверке всех лиц, в чьих досье содержится порочащая информация, и…

— Вам не повезло — у нее нет телефона.

– И, если посмотреть с определенной точки зрения, мое досье просто пухнет от нее, – добродушно отозвался Оппи.

— А у вас? У вас есть?

– С любой точки зрения! – рявкнул Николс, но Стросс прервал его взглядом.

— Ага, только я вас не впущу.

– И, к сожалению, – продолжил Стросс, – мы вынуждены были переложить ваше личное дело на самый верх. Официальные лица предыдущего правительства направили нам письмо, из которого можно…

– Из которого, – радостно вступил Николс, – следует, что Дж. Роберт Оппенгеймер, по всей вероятности, является агентом Советского Союза.