В РедбрукХаус Ходжиз выполнял самую разнообразную работу: ухаживал за садом, отпирал ворота и т.д., и т.п. Когда директор вызвал к себе незадачливого шофера, тот подтвердил слова Саммерса и тут же стал делать какието туманные намеки в адрес бывшего капитана. Поэтомуто Хейуард и решил уволить Ходжиза: нельзя допускать, чтобы его подчиненные фискалили друг на друга, тем более если нет доказательств. Директор ничего не сказал Саммерсу (это было бы слишком неловко), но решил присматривать за своим помощником.

Завтра Хейуард вызовет к себе Ходжиза, сообщит ему об увольнении и предупредит, самым решительным образом предупредит, чтобы оставил при себе свою грязную клевету, если не хочет неприятностей. Хорошо еще, что все обошлось и из тридцати шести мальчиков ни один серьезно не пострадал. Всего несколько синяков, о которых и беспокоитьсято нечего. Один бедняга Ходжиз сильно порезался, но даже он, как следует выспавшись, кажется совершенно здоровым. «Жаль расставаться с бедолагой, — вздохнул Хейуард, — но хороший учитель нужнее».

Ходжиз сидел в сломанном кресле в полуподвальной подсобке, которую он называл своим офисом, и маленькими глоточками пил крепкий чай. Добавив в кружку немного виски, он взболтнул получившуюся смесь, затем несколько раз хмыкнул, пожал плечами и прищелкнул языком.

«Свинью мне подложить хочешь? — осклабясь, подумал Ходжиз. — Смотри, как бы хуже не вышло! Уж я тебе устрою, — хихикнул он, — дай только срок».

Ходжиз вовсе не был пьян. Крепкий чай с виски был его обычным утренним напитком.

«Ох и попляшет у меня на этот раз старый Капитан Крюк. Он меня не помнит, да ято его мигом признал. Я всего лишь капралом был, когда этот гусь франтил напропалую. Думает, все шитокрыто. Как бы не так! Все про тебя знаю».

Тут пришли на память былые времена, когда их армия стояла в Олдершоте, вспомнился плац для необстрелянных новобранцев... В те дни атмосфера была накалена. Шел третий год войны; каждую неделю на фронт отправляли новую партию солдат, раз от разу моложе и неопытней. Капрал Ходжиз числился при кухне, бездельничал и радовался привольному житью. Он знал капитана Саммерса, до него доходили весьма странные слухи об этом офицере. Капрал и его приятели принимались хихикать, едва заметив тощую фигуру капитана с изрытым оспой лицом. Они отдавали Саммерсу честь и, когда тот уже их не видел, крутили пальцами у виска. Но в поведении капитана не было ничего из ряда вон выходящего. В таком огромном лагере, полном мальчишек, у которых и молокото на губах не обсохло, гомосексуализм был делом обычным. Одни совершенно искренне смеялись над этим, других от этого коробило, третьи же предавались запретным удовольствиям. Както раз и Ходжиз решил попробовать, что это за штука, но ему не понравилось: мерзко да и чувствуешь себя так, словно на тебе пахали весь день. И никакой пользы. Когда капрал стоял ночью на посту, его разбирал смех при мысли о том, что вот сейчас по всему лагерю тысячи рук трут вздыбленные пенисы.

Однажды Саммерс здорово сел в лужу, пытаясь совратить недавно прибывшего в полк новобранца. Это был женоподобный розовощекий мальчишка. Юнец отверг домогательства, заявив, что, если капитану так уж приспичило, пусть онанирует, а после часто шантажировал Саммерса, требуя для себя и своих земляков всяческих поблажек, а иногда и денег.

Через несколько месяцев новобранец узнал, что его отправляют на фронт. Считая, что в этом виноват капитан, мальчишка решил отомстить. Он сам и трое его земляков договорились устроить Саммерсу засаду, когда тот будет возвращаться ночью в лагерь. Капитан часто уходил в город, где назначал тайные любовные свидания местным парням и своим же солдатам. Возвращался он всегда в одиночку. Не желая пользоваться автобусом и машинами своих друзей офицеров, Саммерс купил подержанный велосипед. Задумавшая месть четверка коротала время за пивом и веселилась при мысли о том, что ждет капитана, когда тот попадется в ловушку.

Так прошел час; они увидели идущего навстречу Саммерса. Вокруг было темно. Солдаты набросились на капитана, едва тот приблизился к ним. Били молча, сдерживая крики восторга и ярости, опасаясь случайных прохожих. Сильный удар по шее прервал вопли жертвы. Саммерс вытянул ноги и закрыл голову руками. Пинки и удары не прекращались. Капитан отползал в сторону. Внезапно его крики заглушил шум приближающегося грузовика. Гдето совсем близко сверкнули фары.

Саммерс воспользовался минутным замешательством и с трудом поднялся на ноги. Скорее переваливаясь, чем перепрыгивая через ограды, он нетвердым шагом удалялся от напавших на него хулиганов. Те наконец опомнились. Двое бросились в погоню за жертвой, остальные решили, что будет благоразумнее отсидеться в кустах, пока не проедет грузовик. Одним из преследователей был затеявший это ночное нападение парень. Ему казалось, что капитан еще не получил по заслугам.

Подгоняемый страхом Саммерс ковылял по полю. Доносившийся сзади глухой топот ног придавал ему силы. Он шел наугад, но вдруг наткнулся на ограду из колючей проволоки. Обезумевший от ужаса капитан не заметил предостерегающих надписей. Железный шип впился ему в щеку. Саммерс взвыл от боли. В ответ послышались крики и брань преследователей. Бедняга перелез через ограду, порвал мундир и сильно поранился. За колючей проволокой начиналось минное поле.

Разъяренный парень, тоже не замечая предостережений, сиганул через ограду и вытащил из кармана нож. Он был уверен, что скоро настигнет жертву.

— Вернись! Здесь же минное поле! — закричал ему вслед приятель, но мальчишка так увлекся погоней, что ничего вокруг не замечал. Еще миг — и он настигнет Саммерса. Капитан рухнул на колени, заслонился рукой и стал чтото бессвязно лепетать, умоляя о пощаде.

Юнец осклабился. Не беда, что этот извращенец узнал его. «Мне терять нечего, — думал парень. — Прикончить гада, к дело с концом. По его вине меня отправят неведомо куда, а то и ухлопают на этой дурацкой войне. Никому и в голову не придет, кто пришил эту мразь. Всем известно, что за птица этот Саммерс. Врагов у него хоть пруд пруди».

Держа нож на виду, мальчишка упивался минутной властью, видя застывший ужас в глазах жертвы. Омерзительно скалясь, он приближался к капитану.

Парень подорвался на мине. Его тело взлетело в воздух, словно лист, подхваченный ветром. Взрывной волной капитана отбросило в сторону. Он попытался подняться, но правая рука не слушалась. Опустив глаза, Саммерс машинально заметил, что ему оторвало кисть руки.

Некоторое время спустя капитана обнаружили. Он сидел на минном поле, держась за окровавленный обрубок, недоумевая, куда подевалась оторванная кисть.

В лагере прекрасно понимали, что произошло той ночью, но дело замяли. Однако происшествие вызвало переполох, и Ходжиз, как и все остальные, с наслаждением смаковал подробности. Саммерса, разумеется, демобилизовали. Какая польза на войне от однорукого капитана? Самого Ходжиза, к его огорчению, через несколько месяцев отправили на фронт, где, поглощенный борьбой за выживание, он забыл об истории с минным полем. Но, увидев нового помощника директора, он все вспомнил. Конечно, Саммерс не узнал бывшего капрала, самого же капитана трудно было с кемто спутать. Худое, изрытое оспой лицо и покалеченная рука выделяли его из толпы. Ходжиз собирался обо всем рассказать директору, считая, что типу вроде Саммерса не место возле мальчишек, но, сообразив, что из этой давно забытой истории можно извлечь немало пользы, решил молчать. Что ж, он оказался прав. Настал час раскрыть карты. Время от времени бывший капрал намекал, что ему многое известно о прошлом Саммерса. Ничего определенного, только случайные замечания об армии, о войне, о творившихся тогда мерзостях. По деликатности эти намеки были похожи на удар в солнечное сплетение, но капитан делал вид, что в упор не замечает Ходжиза.

Выпив чай, Ходжиз глотнул виски из огромной бутылки, вытер рот тыльной стороной руки и, взяв садовые ножницы, пошел подравнивать кусты у ворот. У него болела голова.

«Наверное, рана дает о себе знать, так что беспокоиться не изза чего», — подумал Ходжиз, поднимаясь наверх.

Саммерс сидел у себя в кабинете. Администрация поручила ему написать подробный отчет о недавнем происшествии. Виновником аварии, несомненно, был находившийся за рулем Ходжиз. Вот к чему приводит неосторожная езда при плохой погоде. Помощник директора отшвырнул ручку и с довольной улыбкой откинулся на спинку стула, бегло просмотрел отчет и снова потянулся за ручкой. Он долго исправлял рукопись, пока не убедился, что его, Саммерса, невиновность совершенно очевидна. В конце концов, экскурсию затеял директор. Дети перевозбуждены в конце семестра?! Как же, очень важная причина! Закатить бы этим Лоботрясам двадцать кругов трусцой вокруг спортплощадки, так небось сразу бы утихомирились. Саммерс изо всех сил потер глаза. Проклятая головная боль. Схватит на миг и тут же отпустит, и так все утро.

Наконец отчет был совсем готов; теперь его можно отдать на перепечатывание мисс Торсон, школьной секретарше. Жаль, что Саммерсу придется подписывать этот документ, а то бы он не ограничился только аварией, все припомнил бы. Что ж, придется подождать собрания, тогдато уж он возьмет слово.

«Ты сам во всем виноват, приятель, — подумал помощник директора о незадачливом шофере. Продолжая размышлять об этом жалком Ходжизе, Саммерс подошел к окну. Несомненно, они встречались много лет назад, в армии, но только где именно? — Ходжиз ведет себя крайне подозрительно. Что означают все эти якобы случайные намеки, рассказы о войне, хитрые взгляды? Что известно этому человеку? Может, просто берет на испуг? Несомненно одно: Ходжиз — часть прошлого, такого прошлого, о котором Саммерсу хотелось забыть навсегда».

Капитан поднял обрубок руки. Воспоминания о боли и унижении нахлынули на него. Саммерс вздохнул. Известно ли Ходжизу, что произошло в ту ночь на самом деле? Неужели он намекает на эту ужасную историю? Не может быть. Об этом происшествии не оченьто распространялись. Многие коллегиофицеры знали о похождениях Саммерса, а большинство разделяло его пристрастие к желторотым юнцам и языком не трепало. Да и сам капитан сохранил довольно смутные воспоминания о событиях той ночи, но даже сейчас, когда минуло уже более тридцати лет, рука все еще болела. По ночам Саммерсу мешала спать тупая, пульсирующая боль. Ныл не заживший обрубок, а оторванная взрывом кисть.

Но душевная рана была мучительней физической. Какоето время после несчастного случая капитан с вожделением поглядывал на смазливых новобранцев, но вскоре стал импотентом. Обнаружив это, Саммерс пришел в отчаяние. С горя он чуть не наложил на себя руки, но струсил. С тех пор его жизнь превратилась в сплошное страдание. Не имея достаточно мужества для борьбы с несчастьем, Саммерс, однако, не мог покончить с собой. Смерть пугала его.

Постепенно он смирился, душа словно бы сдалась в плен телесной немощи. Вожделение исчезло, но Саммерсу нравилось быть среди молодежи. Юные тела не возбуждали его, но он мог оценить их красоту, подобно тому как человек, лишенный обоняния, наслаждается видом роз.

Краем глаза Саммерс увидел, что ктото неуклюже шлепает к главным воротам. Ходжиз. Его сутулую фигуру и ковыляющую походку можно узнать сразу. Помощник директора улыбнулся от удовольствия, что скоро избавится от этой обузы. Он радовался ранению Ходжиза.

«Так тебе и надо. И мало еще получил, но погоди, придет время, — думал Саммерс. — Старый Хейуард слишком снисходителен, но я заставлю его уволить тебя. Правление ознакомится с отчетом и, конечно, не потерпит такой безответственности».

Капитан резко отвернулся от окна и взглянул на часы. Пора на обход, пока не начался его урок. В свободное время Саммерс считал своим долгом регулярно заглядывать в классы, проверять, как идут уроки, заходить в пустые дортуары, чтобы убедиться, что мальчишки поддерживают в них чистоту и порядок, что кровати убраны, а в тумбочках все аккуратно сложено. За малейшую оплошность ребят наказывали. С тайным удовольствием помощник директора шуровал в ящиках, разыскивая порнографические романы и фотографии и тому подобные вещи. Он даже обнюхивал носовые платки, пытаясь обнаружить на них следы мастурбации.

Наученные горьким опытом, мальчишки ловко прятали улики. Но один из них по глупости оставил на виду рисунок, изображавший однорукого мужчину (точная копия Саммерса), который, стоя на коленях, подсматривал в замочную скважину. Под картинкой были стишки:

Всегда за тобою следит

помощник директора школы.

Особенно если ты голый!

С автором Саммерс расправился собственноручно, не посвящая в это дело Хейуарда.

С отчетом под мышкой капитан вышел из кабинета. Он старался не обращать внимания на боль в переносице. Идя по коридору, Саммерс прислушивался, все ли в порядке и не хулиганят ли ученики в классах. Он вручил отчет вечно занятой мисс Торсон. Она обещала все перепечатать к ленчу, и довольный помощник директора продолжил обход. Капитан знал, что его мальчишки сейчас в спортзале. Тудато он и направился. Спортзал находился в сравнительно новом флигеле неподалеку от школы. Совершенно оправившиеся от потрясения, ребята гордо хвастались полученными накануне синяками. Вчерашнее приключение приводило их в восторг. Саммерс пересек площадку, отделявшую пристройку от школы. Ему не терпелось увидеть резвящихся полуобнаженных мальчиков.

В нескольких шагах от центральных ворот Ходжиз внезапно остановился. Мгновение постояв, он опустился на колени, выронил ножницы и закрыл лицо руками. Так он провел несколько минут, раскачиваясь взад и вперед, а затем упал на четвереньки. Под ним тускло поблескивали ножницы. Потом Ходжиз поднялся, схватил ножницы, поднес к глазам и тупо на них уставился. Пощелкал лезвиями и, бережно держа ножницы обеими руками, побрел к школе. Миновав центральный вход, Ходжиз вошел в старинное здание и направился в кабинет директора. Мисс Торсон чтото деловито печатала, едва взглянув на садовника. Он подошел к задней двери, ведшей к спортзалу. Стоя на пороге, Ходжиз увидел на площадке фигуру в черной мантии. Он сразу узнал Саммерса и последовал за ним.

Под руководством мистера Осборна, здоровенного учителя физкультуры, мальчики прыгали на месте. Вдруг один из них остановился, а вслед за ним и остальные. Застыв на месте, ребята пожирали глазами энергичного физрука. Они не проронили ни слова, но было ясно, что их мысль работает в одном направлении. Осборн тоже перестал прыгать, вперив в учеников изумленный взгляд.

— Вам кто позволил остановиться? — завопил он. Молчание.

— А ну, кончай хохмить! — надрывался физрук.

Осборн опять запрыгал на месте, но, видя, что мальчишки упрямятся, остановился. Что происходит? Уж не разыгрывают ли его эти паршивцы? Ребятам нравился этот грубоватодобродушный здоровяк. Хотя он был горяч в гневе и скор на расправу, ученики считали его героем. Коллегиучителя уважали Осборна за спортивную сноровку.

— В чем дело, Дженкинс? — осведомился физкультурник у находившегося ближе всех мальчика.

Тот лишь беззвучно пошевелил губами.

— Что вы затеяли, Кларк? — обратился Осборн к своему лучшему ученику и любимцу, но тот уставился на учителя так, словно впервые его видит. — О\'кей, о\'кей, ваша хохма сработала, а теперь даю вам пять секунд, чтобы очухаться...

Ребята окружили физрука.

— Раз...

Осборн не заметил, что стоявший у него за спиной Кларк отправился за крокетной битой, лежавшей на скамейке в углу.

— Два... Со мной шутки плохи, предупреждаю... три...

Держа в руках биту, Кларк подошел к учителю.

— Четыре... Последний шанс вам даю...

Не успел физкультурник произнести «пять», как получил битой по голове.

В ушах у Осборна зашумело. Он согнулся пополам, держась за ушибленный затылок. Бедняга почти ослеп от боли. Обернувшись, он увидел, что ему грозит новый удар. Учитель закричал от ужаса. Недоумение исчезло. Оглушенный болью, но не потерявший сознания, Осборн рухнул на землю. Он хотел отползти в сторону, но было поздно. От нового удара пошла горлом кровь, заливая синий спортивный костюм. С дикими воплями мальчишки набросились на выбившегося из сил учителя и стали топтать его обутыми в кеды ногами. Они стащили с Осборна брюки, перевернули его на спину и начали пинать обнаженные гениталии учителя. Некоторые из мальчиков разделись и стали тереть свои набухшие пенисы. Самый же маленький сел верхом на Осборна, зажав свой член между ног учителя, но одноклассники тут же оттащили его от физкультурника и жестоко избили. Затем совершенно раздетого Осборна потащили к шведской стенке, рядом с которой висели канаты.

Мальчишки подняли учителя и, прислонив к шведской стенке, привязали ему канатами руки над головой, ноги же засунули за нижнюю перекладину.

Пока одни били, лягали и всячески истязали физрука, другие бросились к ящику со спортинвентарем и принялись вытаскивать оттуда крокетные воротца, скакалки и клюшки. Один мальчик вооружился огромным тяжелым мячом. Ученики столпились вокруг стонущего учителя. Смех и крики умолкли. Голова Осборна кровоточила, тело слабо передернулось. И тут на беднягу посыпались удары. Его били крокетными воротцами, хлестали деревянными ручками скакалок. Один из самых сильных ребят настойчиво бил физрука по коленям и гениталиям. Тем временем Кларк направил тяжелый мяч в лицо Осборна. Брошенный изо всех сил мяч отскочил от шведской стенки. Лица мальчиков исказило безумие, а широко раскрытые глаза, оскал зубов, дикие крики придавали им чтото звериное. Всем, кроме одного. Маленький мальчик дрожал от страха, забившись в дальний угол. Парализованный ужасом, он не мог убежать. Он даже не мог закрыть глаза, чтобы не видеть творящегося вокруг зверства. Вчера его не взяли на экскурсию, потому что ему нездоровилось. Сейчас малыш сидел на корточках, сунув под себя упругий мяч, обхватив руками стиснутые ноги, уткнувшись лицом в колени, надеясь и молясь, чтобы его не заметили.

На пороге спортзала Саммерс остановился. Голова болела все сильнее. Капитан достал платок и вытер пот со лба.

«Кажется, я заболеваю, — подумал помощник директора. — Наверное, вчерашняя авария подействовала на меня сильнее, чем я думал. Слава Богу, семестр заканчивается, и можно будет отдохнуть пару месяцев от этих сопливцев».

Саммерс открыл дверь и замер, потрясенный. Он открыл рот, хотел закричать, но не смог. Ноги подкашивались. Мальчики, во всяком случае большинство из них, были раздеты. Они толпились вокруг чегото розовокрасного, висящего на шведской стенке. Это чтото было похоже на окровавленную тушу в мясной лавке. Вдруг до Саммерса дошло, что это Осборн. Конечно, он уже мертв. Голова безжизненно свесилась, ослабевшие руки связаны. Тело сплошь было покрыто синяками и ушибами, раны кровоточили. На полу образовалась кровавая лужа. Онемевший от ужаса Саммерс шагнул вперед. Взгляды ребят устремились на него. Некоторые мальчики мастурбировали, извиваясь от наслаждения. Другие совокуплялись тут же, на залитом кровью полу.

Саммерс видел обнаженное, изуродованное тело Осборна, видел своих мальчиков, таких чистых и невинных, объятых порочной страстью, представших перед ним во всей своей ослепительной наготе.

Вдруг Саммерс почувствовал годами спавшее вожделение. Совершенно сбитый с толку, он уставился на свой набухший член. На мгновение все исчезло в какомто тумане. Капитан замотал головой. Губы искривились в улыбке. Быстрым шагом Саммерс приближался к притихшим мальчикам.

— Да, да, да, — нетерпеливо стонал он.

Держа ножницы перед собой, Ходжиз шел к спортзалу. Его взгляд был прикован к двери. Ни один мускул не дрогнул на его лице при виде творящихся за этой дверью жестокостях, только мозг машинально фиксировал происходящее. Двое взрослых были привязаны к шведской стенке. Один, изуродованный до неузнаваемости, висел неподвижно, другой корчился, извивался и стонал от сладостных мучений. Левое запястье было стянуто канатом, правая же рука была привязана немного выше локтя. Полусогнутые ноги были засунуты за нижнюю перекладину, живот выпятился. Ходжиз догадался, что это Саммерс. Охваченный экстазом помощник директора мотал головой из стороны в сторону. Глаза его сверкали, на вздыбленный пенис сыпались удары.

— Капитан Крюк! — гаркнул Ходжиз, отвлекая на себя внимание мальчиков. Даже Саммерс перестал стонать. Лязгая ножницами, садовник направился к шведской стенке. «Капитан Крюк! Капитан Крюк!» — повторял он снова и снова, приближаясь к беспомощному Саммерсу. Злобная улыбка исказила лицо бывшего капрала.

Саммерс тоже улыбнулся в ответ. Изо рта у него потекла слюна, дыхание стало резким и прерывистым. Взгляд Ходжиза скользил по обнаженному торсу капитана, пока не остановился на огромном опухшем пенисе. Ходжиз вцепился в напрягшийся член и расхохотался диким, раскатистым смехом. Саммерс осклабился и бессмысленно закивал.

Ходжиз отпустил вздрагивающий пенис и медленно поднял ножницы.

— Да, да, — вопил Саммерс, дрожа от возбуждения, чувствуя, что его член зажат между острыми лезвиями.

Вдруг на глазах у притихших мальчиков ножницы лязгнули. По залу пронесся крик боли.

Глава 7

Тяжело дыша, Холмен нетерпеливо нажал кнопку лифта. Он поймал такси, но неподалеку от СентДжонсВудроуд машина застряла в пробке. К счастью, до квартиры Джона было рукой подать. Он выскочил из автомобиля, сунул изумленному водителю несколько фунтов и помчался к себе. Вскоре Холмен выдохся, в правом боку закололо. Стоя у лифта, он вновь и вновь давил на кнопку. Вынужденное бездействие раздражало. Джон уже собрался идти пешком, но тут двери лифта распахнулись, и из него вышла пожилая женщина с выкрашенными в голубой цвет волосами. Второпях Холмен чуть не сбил ее с ног. Старуха окинула его сердитым взглядом и сообщила прижавшемуся к ее ногам пекинесу, что всех этих наглых молокососов нужно выпороть как следует и отправить мести улицы.

Лифт начал подниматься. Джон саданул кулаком по стене. Разумеется, с Кейси все в порядке. Ведь сам он прекрасно себя чувствует, хоть и пробыл в тумане довольно долго, а Кристин даже из машины не выходила. А Спайерз? По дороге в больницу с ним приключилось то же самое. Он же лишился рассудка, попав в желтый туман с едким запахом.

Лифт резко остановился. Двери медленно поползли в стороны. Как только между ними образовалось достаточно широкое пространство, Холмен выскочил на лестничную площадку. Стоя у двери, Джон лихорадочно разыскивал ключ. Пусть он выглядит глупо, лишь бы с Кейси ничего не случилось. Холмен открыл дверь. В квартире было темно. У Джона все внутри похолодело. Но может быть, Кристин еще спит и до сих пор не отдернула занавески? Тут он вспомнил, что перед уходом собственноручно раздвинул портьеры. Холмен тихо окликнул девушку, затем вошел в гостиную и включил свет. Никого. И никаких изменений, если не считать опущенных штор. Джон заглянул в кухню. И здесь никого. Затем он тихонько подкрался к спальне и бесшумно открыл дверь.

— Кейси!

Молчание.

В темноте трудно было разглядеть, спит ли ктонибудь под смятым одеялом. Холмен подошел к кровати.

Вдруг у него за спиной ктото резко и сухо усмехнулся. Именно это и спасло Джона. Он круто обернулся, изза чего нацеленный ему в спину нож лишь скользнул по рукаву. У Холмена дух захватило от боли. На плече остался тонкий кровавый след. Отскочив в сторону, Джон едва успел увернуться от нового удара. Перед ним стояла Кейси, такая знакомая и в то же время такая чужая, с ножом в руке, холодным взглядом и улыбкой, похожей на оскал убитого зверя. Ее светлорусые волосы прилипли к щекам, лицо было покрыто царапинами, по нежному подбородку текла слюна. Подняв нож высоко над головой, Кейси снова набросилась на Холмена. Опять раздался резкий, сухой смешок. Но Джон был начеку. Отступив назад, он хотел поймать руку девушки. Длинное смертоносное лезвие было нацелено в живот Холмена, но тот вовремя схватил Кейси.

Вдруг сумасшедшая укусила Джона, разодрав ему щеку, но Холмен не чувствовал боли. Оба повалились на кровать. Кейси хрипела, вырывалась, царапалась. Джон все крепче сжимал ее запястье, но безумие придавало девушке силу. Свободной рукой Холмен сдавил Кейси горло, но не сильно, потому что, несмотря на грозящую ему опасность, он не хотел быть жестоким. Девушка стала задыхаться и завыла жалобно, позвериному. Джон ослабил хватку. Почувствовав относительную свободу, Кейси изо всех сил ударила его коленом в пах. Холмен взвыл и согнулся пополам от мучительной боли. Воспользовавшись этим, сумасшедшая вырвалась и торжествующе захохотала.

Джон с трудом приходил в себя. Нож снова был занесен над ним. Забыв о боли, Холмен лягнул девушку в живот, отчего та скатилась с кровати, сильно ударившись о пол. Джон с трудом приподнялся, опираясь на локоть. Оба, тяжело дыша, собирались с силами. Падая, Кейси выронила нож и теперь не могла его найти. Она стояла на коленях и, злобно глядя на своего противника, скалила зубы и рычала. Мгновение спустя безумная снова напала на Джона, намереваясь выцарапать ему глаза. Он попробовал сбросить ее на пол, но не смог. Они катались по кровати, путаясь в простынях. Кейси плевалась, глухо рычала, глаза ее яростно сверкали. Холмен слабо защищался, не желая причинять девушке боль, но понимал, что рано или поздно для ее же пользы ему придется применить силу.

Не прекращая борьбу, они скатились на пол, увлекая за собой простыни. Кейси пыталась вырваться, но запуталась в одеяле. Джон вцепился в ее блузку. Девушка отпрянула назад, порвав при этом блузку. Ее крошечные груди обнажились. Забыв о грозящей опасности, Холмен застыл на месте. Он растерялся. Казалось, внезапная нагота и нежная, беззащитная плоть Кейси делали ее уязвимой и беспомощной.

Вдруг безумная расхохоталась. Джон тут же опомнился и стряхнул с себя простыни. Бессмысленный, дикий хохот леденил кровь.

Он хотел поймать Кейси, но та успела увернуться и с неожиданной ловкостью перепрыгнула через кровать. Джон неуклюже пошлепал за ней, спотыкаясь о мятые простыни. Сумасшедшая тем временем схватила настольную лампу и швырнула ее в Холмена. Удар пришелся по уже пострадавшему плечу.

— Кейси! — крикнул Джон, будто, услышав свое имя, девушка могла опомниться.

Наконец они были рядом. Получив удар в челюсть, Холмен остолбенел и упал на кровать. Теперь он уже не думал о снисхождении. Он будет защищаться от нее, как от опасного противника или бешеной собаки. Она чтото подобрала с пола. Джон сообразил, что это нож. Он вскочил с кровати и попятился назад, не спуская глаз с приближавшейся к нему девушки. Холмен понимал, что сейчас не время поддаваться эмоциям, ведь он вынужден защищаться от опасности. Кейси медленно наступала. На ее искаженном ненавистью лице застыла улыбка. Она напоминала кошку, преследующую испуганную мышь. Вдруг безумная с воплем отвращения набросилась на своего противника. Джон проскользнул под занесенным над ним ножом, и не успела Кейси обернуться, как он был уже у двери. Холмен чувствовал, что лезвие ножа нацелено ему в спину. Не теряя времени, он выскочил за дверь, едва успев спастись от ножа, брошенного ему вслед. Сумасшедшая принялась выламывать дверь, но Холмен резко распахнул ее, сильно ударив Кейси. С криком ярости девушка упала на пол, юбка ее задралась. Несмотря на ужас всего происходящего, обнаженные бедра Кейси волновали Холмена. Он набросился на девушку и придавил ее к полу. Она попрежнему сопротивлялась с невероятной силой. Забывая об опасности, Джон все больше подчинялся зову плоти. «Кейси!» — стонал он, все крепче сжимая в объятиях вырывающуюся девушку.

Неожиданно Кейси снова укусила его в щеку и с наслаждением, словно смакуя вино, принялась пить хлынувшую из раны кровь. Холмен пытался освободиться, но сумасшедшая вцепилась в него мертвой хваткой, все крепче впиваясь в щеку. Охватившее Джона вожделение исчезло. Он отпустил руку Кейси, и она тут же схватила его за волосы, и даже сильный удар под ребро не заставил ее разжать пальцы. Наконец, чувствуя, что силы на исходе, Холмен пнул свою противницу в живот.

Она отпустила его щеку и принялась жадно глотать воздух окровавленными губами, затем поджала ноги и схватилась за живот. Джон снова ударил ее. Ударил безжалостно, изо всех сил. Голова Кейси поникла. Холмен слегка приподнял девушку и опять ударил. Теперь она лежала на полу и стонала, тихонько всхлипывая от боли. Видя плачевное состояние девушки, Джон смягчился.

Он опустился на колени, нежно обнял Кейси и стал ее успокаивать.

— Кейси! Прости, родная! — нежно шептал он, забывая о ее безумии и думая только о причиненных ей страданиях. Вдруг Джон почувствовал, что девушка дышит спокойнее, мускулы ее напрягаются, всхлипы переходят в глухое урчание. Он окинул взглядом спальню в поисках скомканных простыней и потянулся за ними, отпустив Кейси и надеясь, что она еще слишком слаба, чтобы напасть на него. Вдруг плечи девушки стали судорожно вздыматься; в ней закипала ярость. Не успела она приподняться, опираясь на локоть, как Холмен тут же толкнул ее, перевернул на живот и завел ей руки за спину. Связанная Кейси брыкалась изо всех сил, билась головой об пол. Внезапно она вся обмякла, и с ней случилось чтото вроде припадка каталепсии. Кровавая слюна потекла на пол.

Холмен перевернул девушку на спину и заботливо отер ей пот со лба. Она смотрела на него бессмысленным взглядом. Джон бережно взял Кейси на руки и уложил на кровать, сунув ей под голову две подушки, затем разорванной кофточкой он прикрыл ее обнаженную грудь, которую так часто и с такой любовью осыпал поцелуями, расправил юбку, чуть прикрывавшую мягкие бедра, потом стер слюну и кровь с ее подбородка. Теперь можно было заняться собственными ранами. Холмен приложил к щеке платок и поморщился от боли. Он потерял много крови, но его раны не опасны.

Джон сидел в темноте, с платком у щеки, положив руку на колено Кейси. Он тихонько обратился к ней, но она не ответила. Неужели она никогда не оправится от воздействия этого таинственного тумана? Что, если она покончит с собой, как Спайерз? Ведь даже сам Холмен пытался броситься в пропасть, из которой его вытащили, а потом чуть не вонзил себе в горло кусок стекла. Туман убил спасенную Джоном девочку, но ведь малышке досталась слишком большая доза, с которой не справился ее хрупкий организм. Единственная надежда в том, что Кейси почти не выходила из машины. Хотя какая разница? Может быть, даже крупица этого тумана смертельна? Будущее покажет, а пока что нужно немедленно отправить Кейси в больницу, где сделают все возможное, чтобы спасти ее, или... Холмен отогнал от себя эту мысль. Врачи говорили ему, что в подобных случаях медицина почти бессильна. Транквилизаторы — единственное средство против буйного помешательства, а операции возможны лишь в случае крайней необходимости, и никогда нельзя поручиться, что все закончится успешно. Хватит ли у Кейси сил, чтобы справиться с безумием?

Прошло десять минут. Холмен попрежнему сидел в темной спальне. В дверь неожиданно постучали. Это была полиция. Джон бросился открывать. Он боялся оставить Кейси надолго без присмотра. Сначала Холмен удивился, но после сообразил, что полицию могли вызвать соседи, слышавшие, как он дрался с Кейси. Полицейских было двое: один в форме, другой — в штатском. Джон не знал, что третий полицейский остался на первом этаже и караулит выход.

— Джон Холмен? — резко спросил человек в штатском.

— Да. Рад, что вы приехали...

Детектив оборвал Холмена на середине фразы, грубо ткнул ему в лицо удостоверение, тут же спрятав его в карман, и вошел в квартиру.

— Я инспектор Берроу. Мне приказано задержать вас.

— Что?! Так это изза Спайерза?! Но послушайте...

— Как мы поняли, вы единственный свидетель происшествия.

По мнению Холмена, молодой инспектор был совсем не похож на детектива: трудно представить себе полицейского, одетого в свитер и замшевый пиджак, да и волосы у этого парня длиннее, чем положено. Инспектор окинул взглядом квартиру. Занавешенные окна, похоже, не внушали ему доверия.

— Да, вы правы, — снова заговорил Джон. — Шеф покончил с собой, но...

— Почему вы ушли? — поинтересовался Берроу, на ходу открывая двери и заглядывая в комнаты.

— Нужно срочно вызвать «скорую», — потребовал Холмен, не отвечая на заданный вопрос.

— Боже мой! — Изумленный инспектор застыл на пороге спальни. — Хватайте его, Тернет!

Тяжелая рука тут же опустилась на плечо Холмена.

— Вы же ничего не поняли, — возмутился Джон, — ее нужно немедленно отправить в больницу.

Вырвавшись из рук полицейского, Холмен бросился в спальню. Молодой детектив сидел на кровати и развязывал Кейси руки.

— Нет, стойте! Что вы делаете?! Она же сумасшедшая! Джон с трудом произнес эти слова, но как иначе предостеречь инспектора? В следующее мгновение сильные пальцы сжимали его горло, а правая рука была заведена назад и плотно прижата к спине.

— Вы не понимаете! — кричал он, пытаясь освободиться.

— Мы все прекрасно понимаем, — холодно отозвался Берроу, — ваши коллеги в один голос заявили, что вы свихнулись. Стой смирно и не рыпайся. Ублюдков вроде тебя я насквозь вижу.

В тихом голосе инспектора была слышна угроза. Холмен не испугался, но, понимая, что сопротивление бесполезно, перестал вырываться.

— Ладно, — сказал Джон, стараясь сохранять спокойствие, — отправьте девушку в больницу, и прекратим дискуссию. Я был в Уилтшире во время землетрясения и там попал в туман, который разрушает психику.

— Оно и видно, — усмехнулся инспектор, помогая Кейси встать. — Не знаю, что вы с ней делали, но посмотрите, на что она похожа, посмотрите на ее глаза.

— Нетнет, я здесь ни при чем. Это все туман, поражающий мозг. Спайерз тоже попал в него.

— Насколько нам известно, в сообщениях о землетрясении нет ни слова ни о газе, ни о тумане.

— Но я же собственными глазами его видел, когда был в пропасти.

— Допустим, что все так и есть, но кроме вас и девочки, которая, кстати сказать, умерла, в пропасти никого не было.

— Конечно, не было, — вспылил Холмен, — остальные попали в туман позже, причем в разное время.

— Ладно, уведите его, сержант. У нас будет достаточно времени на разговоры.

— Погодите, погодите, еще два слова, — настаивал Холмен, не обращая внимания на вцепившегося в него сержанта. — Выслушайте меня! В туман попал полный автобус детей. Не помню, как называется их школа, но, кажется, это гдето в Андовере. Вы должны все выяснить как можно быстрее. Бог знает что там сейчас творится!

Холмен нетерпеливо барабанил пальцами по пустому столу. Его отвезли в НьюСкотлендЯрд и поместили в одной из комнат для допросов. У дверей стоял полицейский и молча следил за Джоном. Ему порядком надоело это занятие, но всетаки он был готов действовать при первых же признаках агрессивности со стороны задержанного.

— Что с девушкой? — в третий раз спросил у полицейского Холмен.

Никакого ответа.

— Неужели вы даже об этом не можете рассказать?! — Холмен тяжело опустился на стул. Бесполезно разговаривать с этим троглодитом.

Вот уже три часа его держат здесь, сто раз задают одни и те же вопросы и никак не хотят верить его словам. Но, оставшись один на один со своим тюремщиком и как следует поразмыслив, Джон решил, что они правы. Ведь только он один видел, как Спайерз выбросился из окна, но зато многие слышали их спор незадолго до этого. Потом у него в квартире полиция обнаружила связанную и избитую девушку, а сам он недавно перенес серьезное психическое расстройство. Факты говорили сами за себя, а его раздражение отнюдь не было очком в его пользу. Сейчас Кейси в шоке и рассказать ничего не может, но полицейские уверены, что потом она ответит на все их вопросы. Наконец они согласились проверить все школы в Андовере. Если в одной из них творится чтото неладное, то есть надежда, что Холмену поверят.

Дверь внезапно распахнулась. Джон резко поднял голову навстречу входящим полицейским. Инспектор Берроу, тот самый, который задержал Холмена, стоял на заднем плане, сверля арестованного ледяным взглядом. Его коллега был немного постарше и подобродушнее. Старший инспектор Рефорд сел за стол, знаком предложив Холмену последовать его примеру. Он умело допросил задержанного, был весьма любезен, предоставив роль обвинителя младшему коллеге. Джон вскоре понял, что все это просто спектакль и под маской добродушия скрывается ловкий и проницательный следователь. Тем временем Рефорд пытался установить, что же на самом деле представляет собой Холмен. Кто он: опасный маньяк или ловкий и гнусный злоумышленник? Что ж, поживем — увидим.

— Мы навели справки в школах Андовера... — Инспектор замолчал, наблюдая за реакцией Холмена.

— И что же? — подался к нему Джон.

— И ничего подозрительного не обнаружили. Холмен был неподдельно разочарован.

— Однако, — продолжал Рефорд, — в одной из школ произошел большой пожар.

— Так и есть! Вот оно!

— Ну, толком еще ничего не известно. Кажется, загорелся спортзал, в котором находились тридцать с чемто мальчиков.

Те немногие, кого удалось спасти, сейчас в шоке, допросить их пока что нельзя. Хоть мы собрали и не все факты, но название школы нам известно. — При этих словах старший инспектор настороженно посмотрел на Холмена. — Это школа Крейтон.

Холмен уткнулся взглядом в стол и напряг память.

— Нетнет, та школа называлась както подругому. Мне учитель сказал, откуда они, но я хоть убей не помню; у него правая рука была без кисти, но вам, похоже, от этого мало проку.

Старший инспектор внимательно изучал лицо Джона, а потом сказал:

— Ладно, это не настоящее название. Сейчас я покажу вам список. Посмотрим, найдете ли вы в нем эту школу.

Рефорд протянул Холмену листок бумаги. Джон быстро пробежал отпечатанный на машинке список, затем покачал головой и перечитал его опять, на этот раз медленнее.

— Бесполезно, — сказал он наконец, — я не могу вспомнить, как называется школа. Вроде бы и есть в вашем списке знакомые названия, но...

Холмен снова покачал головой.

— Она называется Редбрук, точнее, РедбрукХаус. Вспомнили теперь?

— Как будто — да, хотя поклясться не могу.

— Да где уж вам, — резко вмешался младший инспектор.

— Предоставьте действовать мне, Берроу, — осадил Рефорд коллегу.

Этот парень жесток до невозможности, подумал Джон. Конечно, он полезен как противовес мягкому и снисходительному следователю, но слишком уж переигрывает.

— Что ж, мистер Холмен, — сказал Рефорд более мягким тоном, — до выяснения подробностей вам придется остаться у нас.

— Значит, я арестован, — недоверчиво спросил Джон.

— Конечно нет. Но согласитесь, что обстоятельства по меньшей мере не внушают доверия.

— Согласен. А что с Кейси? С мисс Симмонс? Я нужен ей.

— О мисс Симмонс хорошо заботятся.

— Где она?

— В данный момент она в мидлсекской больнице, все еще в шоке. Ей дают успокоительное.

— Но как вы не понимаете, что это все изза тумана, что это он влияет на мозг!

— Мы скоро все выясним. Но растолкуйте мне, мистер Холмен, почему туман дрейфует с места на место, лишает людей рассудка, а к нам никто не обращается? Почему только отдельные личности сходят с ума?

В вопросах инспектора послышались нотки гнева.

— Не знаю. Наверное, потому, что туман охватывает очень маленькую территорию. И не забывайте, что местность мало населена, в туман попадают считанные единицы, а его влияние похоже на реакцию замедленного действия. Мы столкнулись с туманом вчера, Спайерз — накануне. Нужно время, чтобы наступила реакция.

— Но когда вас вытащили из пропасти, вы сами сказали, что у вас уже было буйное помешательство, — заметил Берроу, которому уже осточертела вся эта галиматья.

— Но мне же досталась огромная доза! Я был первой жертвой! — Холмен в сердцах ударил кулаком по столу.

— Тогда объясните нам, мистер Холмен, почему сейчас вы абсолютно нормальны. Или вы всетаки сумасшедший?

Вдруг в комнате воцарилось молчание. Три пары глаз напряженно смотрели на Холмена. Полицейские ждали его ответа.

— Ну, я точно не знаю, — устало проговорил Джон, — я ведь не врач, не ученый. Может быть, министерство обороны объяснит вам.

Полицейские переглянулись.

— Что вы имеете в виду? — спокойно поинтересовался Рефорд.

— В Солсбери есть военная база, на которой проводятся эксперименты, опасные эксперименты. В интересах нации. Может, в этомто и разгадка?

— Да полно вам... — с ехидной улыбкой заговорил Берроу, но Рефорд прервал его:

— Значит, повашему, мы имеем дело с опасным веществом, парализующим мозг, и виновато в этом министерство обороны?

— Ейбогу, не знаю. А впрочем, все может быть.

— Сэр, неужели мы должны выслушивать все это? — заявил Берроу с таким видом, будто вотвот бросится на Холмена с кулаками.

— Нет, не должны. Если вы рассказали нам правду, мистер Холмен, то скоро найдутся и доказательства. Ну а до тех пор, боюсь, вам придется остаться у нас.

— Хорошо, хорошо. Позаботьтесь только, чтобы за Кейси постоянно наблюдали.

— Она в надежных руках, мистер Холмен, уверяю вас.

Глава 8

Герберт Браун волновался за своих голубей. Он залпом проглотил порцию виски и уткнулся взглядом в пустой стакан.

— Повторить, Герби? — спросил бармен и потянулся за чистым стаканом, зная, что из старого Браун пить не будет.

— Да, Гарри. Плесни и себе тоже.

Одно удовольствие обслуживать таких клиентов: и сами не дураки выпить, и другим налить не забывают.

— Спасибо. Курну вот только, — улыбнулся Гарри, обнажая пожелтевшие от никотина зубы. Большинство посетителей презирали коротышку бармена, но Браун всегда относился к нему подоброму.

— Подождет твое курево. Лучше хлебни чегонибудь.

— Уговорил, Герби. Нальюка я себе джину с тоником.

Гарри приготовил напитки, взял небрежно брошенную на стойку бара фунтовую бумажку и отсчитал сдачу, тайком прикарманив десять центов.

— Держи, Герби. Твое здоровье!

Бармен поднял стакан и пригубил. Славный малый этот Герби! Всегда тебя угостит и сдачу никогда не проверяет. По крайней мере три вечера в неделю Браун проводил в пивной напротив своего магазина на Хакнироуд. Обычно он вставал рано, в пять или в шесть утра, и отправлялся на рынок за товаром для своей фруктовой лавки. В одиннадцать часов рабочий день заканчивался, так, по крайней мере, считал сам Герберт, и можно было идти в паб, заглянув сначала в ближайшее игорное заведение. Продажей фруктов всегда занималась трудолюбивая миссис Браун. Она давно махнула рукой на своего непутевого супруга, но продолжала ругать его при каждом удобном случае. И чем чаще она пилила мужа, тем чаще он напивался, и чем чаще Герберт Браун напивался, тем чаще благоверная пилила его. Оба не замечали этого замкнутого круга. Такая жизнь вошла у них в привычку.

— Да не изводись ты так, Герби. Вернутся твои голуби, — успокаивал бармен клиента. Гарри облокотился о стойку и попытался изобразить на лице чтото вроде сочувствия. Он понять не мог, кому нужны эти дурацкие голуби. Что проку разводить их. Однажды Браун затащил его на свою голубятню, хлипкое сооружение, готовое развалиться в любую минуту. Подобно большинству построек на Хакнироуд, дом Брауна был довольно просторен. Задний двор находился на целый этаж ниже уровня тротуара. Прежние владельцы пристроили к дому флигель, на плоскую крышу которого можно было попасть прямо из окна второго этажа. Здесьто и устроил Герберт свою голубятню.

Очутившись в этом сарае, Гарри почувствовал тошноту. Он с трудом скрывал отвращение к пьяным восторгам Герберта. Хоть убей, не понятно, почему его приятель так носится с этими жирными, вечно стонущими тварями. Только и знают, что пыжатся и гадят везде. И пользы от них никакой; даже пирогов с голубями давнымдавно никто не ест. Правда, птицы Герберта участвуют в соревнованиях, но без особого успеха. Както раз Гарри заикнулся о бесцельности этого занятия, но Браун только заталдычил в ответ: «Если б ты только видел, как они летают!» Ужасно глупо, но от этого старого пьянчуги другого и не дождешься. Однако если не считать этого задвига, Герби был малый что надо: никогда не скупится на выпивку для себя и компании.

— Им уж давно пора вернуться, — сокрушался Браун. — Я отвез их в фургоне в Солсбери, купил несколько новых. Где ж это видано? Ведь до дома рукой подать, дорогу найти легче легкого, на старых голубей можно положиться, а уж Клод, тот бы в жизни не заблудился.

Гарри подавил смешок при мысли об этом любимце Герберта. Странное имя у птицы. Этот взъерошенный старый голубь жил у Брауна уже много лет. У птицы был такой вид, словно ее только что кошка трепала. Герберт нянчился с Клодом, как с младенцем. Гарри сам видел, как его приятель прижимает птицу к щеке, разговаривает с ней, как с разумным существом, серьезно, помужски, без всякого сюсюканья, но стоило бармену взять Клода, как тот нагадил ему в руку.

Браун едва ворочал языком.

— Увез я их в воскресенье. Им уж давно пора вернуться. Все закавыка в том, что птицы ищут дорогу по солнцу.

— А может, пока ты здесь сидишь, они уже вернулись. Придешь домой, а они уж тут как тут, тебя поджидают. Вот увидишь.

Потихоньку от Герберта Гарри перемигнулся с сидящим неподалеку посетителем и закатил глаза. Клиент явно слышал их разговор.

— Кончай шутить, Гарри! — Голос Герберта звучал вызывающе.

Бармен знал, что после нескольких порций шотландского Браун приходит в неистовство при малейшем намеке на сарказм.

— Да нет, что ты, — поспешно сказал Гарри, — я просто сказал, что голуби вернутся и будут ждать тебя. Верно говорю. Давненько я тебя не угощал. — Бармен повернулся за новым стаканом. Его приятель забубнил чтото уже более спокойным тоном, и Гарри вздохнул с облегчением. Ему не хотелось расстраивать Брауна.

— Птицы ведь чем хороши, Гарри? Тем, что ничего с тебя не требуют. Только корми их как следует, и они к тебе всей душой. Это тебе не попрошайки вроде собак с кошками. Птицы — они ведь гордые. Приходят к тебе за едой, и все. А нет — так и до свиданья. Но, — тут Герберт многозначительно поднял палец, — если ты хорошо за ними ухаживаешь, они всегда к тебе вернутся. Они преданные, независимые, но преданные.

Удовлетворенный своей речью, Браун уселся поудобнее. Гарри поставил перед ним стакан виски, кивнув в знак согласия. Досадно, что пришлось наливать выпивку за свой счет, но хозяин строго следит, чтобы ни капли не было выпито даром, так что за каждый стакан приходится платить.

— Клод приведет их, я уж знаю, что приведет. — Герберт в два глотка осушил стакан. Бармен с содроганием следил, как огненная жидкость исчезла, осев в желудке Герберта. У этого парня, видно, чугунные внутренности! — Ума не приложу, где они застряли? — Браун встал, слегка пошатываясь. — Ну я пошел. Пора.

— О\'кей, Герби, увидимся завтра, — улыбнулся Гарри и не без ехидства добавил: — Привет твоей старухе.

Герберт обернулся и долгие три секунды сверлил приятеля взглядом, недоумевая, издевается тот или нет. Гарри прикусил язык.

— Да пошла она! — проговорил наконец Браун и поплелся домой.

На улице он прислонился к стене. От поспешно выпитого последнего стакана разлилась желчь, но мысль о любимых птицах торопила домой. Сдерживая тошноту, Герберт поковылял через дорогу. На полпути он остановился, чтобы пропустить медленно ползущую «шестерку».

Из окна спальни за Брауном следила жена. Она частенько часами сидела без света, глядя на оживленную улицу, но не для того, чтобы шпионить за мужем, а просто чтобы не было так одиноко. Ее внимание привлекали снующие тудасюда прохожие, медленно бредущие влюбленные парочки, знакомые покупатели. Интересно, куда и по каким делам они идут? А незнакомцы? Что привело их в эти края? Часто в голову приходили самые нелепые и отвратительные фантазии по поводу этих людей. Было время, когда от одного вида гомосексуалиста или лесбиянки в воображении Лины Браун рисовались бурные картины, теперь же она просто возмущалась и негодовала. Она всматривалась в лица пассажиров проезжающих мимо автобусов, но было трудно разглядеть чтолибо как следует в сумерках. На закате дня ей было особенно одиноко.

С тех пор как дети выросли и стали жить самостоятельно, у миссис Браун появилось много свободного времени, все чаще ее терзали мысли о несложившейся семейной жизни. Конечно, мальчики имеют право жить как им нравится, но они могли бы навещать родителей почаще, хоть и поселились далековато от них. Ведь ей так хочется понянчить внуков. Все это Герберт виноват. Это он своим пьянством и скандалами отбивает у мальчишек охоту встречаться с родителями. Отец называется! Да он и не замечал их никогда. Вечно возится со своими голубями. Знай пляшет вокруг этих дурацких птиц. А за последние два дня чуть рассудком не тронулся от беспокойства, что они пропали. Дались ему эти голуби!

А сейчас, гляньтека на него, стоит посреди улицы, совсем одурел от пьянки. Господи, чтоб его автобусом переехало! Ведь она работает не покладая рук. Да кабы не она, все давно пошло бы прахом. Конечно, Герберт встает ни свет ни заря и идет на рынок за товаром, но это же не повод, чтобы лоботрясничать весь остаток дня. Да они бы озолотились, кабы муженек не разбазаривал деньги на пьянство и игру да не давал в долг каждому встречномупоперечному. Эти его дружки так и норовят выклянчить у него побольше денег. Как же, он ведь их добрый старина Герби, друг и надежда голодранцев. Что ж, ей, Лине, пришлось пресечь эти вымогательства, да, пришлось, чтобы не нищенствовать на старости лет. Не отдаст она на разграбление свои кровные. Лина так и заявила мужниным дружкам. А Герби об этом знать не обязательно. Вот он плетется через дорогу. Господи, только б его покупатели не увидели, ублюдка чертова!

Слезы навернулись на глаза у Лины Браун. Ей не жаль себя, и вовсе не от обиды она плачет, а оттого, что ненавидит своего благоверного.

— Чтоб ты сдох! — сказала она вслух, и от ее дыхания помутнело оконное стекло. — Чтоб ты сдох, паразит!

Герберт коекак добрел до магазина и стал разыскивать ключ. Однажды Лина заперла дверь изнутри, но потом раз и навсегда зареклась делать это: муженек поднял такой хай, что пришлось полицию вызывать. С тех пор не смела она не впустить его домой. Наконец ключ нашелся, Герберт вставил его в замочную скважину и резко повернул, едва не сломав замок. Дверь поддалась. Не обращая внимания на сидящую наверху жену, Браун что было сил хлопнул дверью. Как же! Спит она! Мечтай больше! Благоверная дождется его, вернись он хоть утром. Как это ее не стошнит от собственного голоса? Да пошла она!.. В упор он ее не видит!

Миновав темный коридор, Браун спустился к двери, ведущей на задний двор. Ему не хотелось включать свет. Отперев тяжелую дверь, Герберт вышел во двор. Стояла прохладная ночь. Браун с жадностью глотал воздух, затем расстегнул штаны и стал мочиться, с наслаждением слушая, как желтая струя брызжет на толстый слой бетона, которым был покрыт двор. Он сам не понимал, зачем это делает, ведь в доме было два туалета: один в двух шагах от него, а другой наверху, стоивший кучу денег. Но ведь должны быть у человека хоть какието удовольствия в жизни. А Лина может лопнуть от злости, если хочет.

Слабеющая струя заливала ботинки. Вдруг послышалось голубиное воркование. Герберт задрал голову. Наконецто вернулись, слава Богу! Он громко рассмеялся, застегнул штаны, замочив пальцы, вытер руки о пиджак и нетвердой походкой вернулся в дом, оставив дверь распахнутой настежь. С грехом пополам, то и дело спотыкаясь, на каждом шагу поминая черта, Браун поднялся наверх. Он ощупью добрался до окна, ведущего на крышу пристройки. Тут из спальни до него донеслись вопли жены:

— Ты, грязный ублюдок, паскудное животное! Мог бы воспользоваться уборной, как все нормальные люди!

— Заткнись, женщина, — заорал в ответ Герберт, одним коленом стоя на подоконнике. Теперь главное сосредоточиться, чтобы не сорваться и не грохнуться с лестницы, как это уже случалось неоднократно. «Ты себе когданибудь башку свернешь», — выговаривала Герберту жена, тут же добавляя, что туда ему и дорога, но он лазал на голубятню, только когда бывал сравнительно трезв, иначе он и пяти минут не удержался бы на крыше. Браун на четвереньках полз вперед. В доме резким и неприятным голосом вопила Лина, но теперь Герберт все отчетливей слышал воркование голубей. Птицы устроили настоящую возню. Производимый Гербертом шум окончательно взбудоражил их.

— Иду, иду, мои хорошие, — приговаривал Браун, чувствуя, что его лицо расплывается в глупую пьяную улыбку. Он старался держаться подальше от края крыши; еще не хватало шлепнуться на бетон с тридцатифутовой высоты.

— Я знал, что ты вернешься, Клод. На тебя всегда можно положиться. Ну в чем дело, заблудился, а?

Щеколда долго не поддавалась. На крыше деревянной голубятни Герберт заметил несколько новых птиц. Она еще не могли найти вход в сарай, но скоро старые голуби всему их научат.

— Поди сюда, Клод. Ты где?

Войдя в голубятню, Браун включил маленькую лампочку. Испуганные внезапной вспышкой света, птицы встрепенулись.

— Все в порядке, это я. Я же вас не обижу.

Пришлось закрыть дверь голубятни, чтобы птицы не разлетелись. Изза низкого потолка Герберту пришлось согнуться в три погибели. Он пересчитал птиц, убедился, что все они здоровы и невредимы. Тут Браун заметил своего любимца Клода. Голубь сидел на самом высоком насесте, забившись в угол. Птица тихо ворковала, не шелохнувшись.

— Привет, Клод, старина!. Скучал по мне?

Стараясь не потревожить остальных птиц, Герберт направился к голубю. В сарае все стихло; птицы успокоились, их хозяин, сам того не замечая, замолчал.

— Ну, Клод, что скажешь в свое оправдание? — снова заговорил Герберт.

Он снял птицу с насеста, поднес ее к лицу, погладил грудку.

Клод нежно заворковал.

— Ты ведь знаешь, кто над тобой главный, кто о тебе заботится?

Вдруг голубь клюнул Герберта прямо в слезящийся глаз. Бедняга завопил, выпустил из рук любимую птицу и отпрянул к насестам.

Голуби яростно набросились на хозяина, сотрясая свою непрочную хибару. Браун заслонился от птиц руками, но те продолжали клевать его. Он стал отчаянно отбиваться. Хрупкие тела ударялись о стены сарая, голуби падали, беспомощно взмахивали крыльями, тщетно пытаясь взлететь. Остальные птицы продолжали нападение, они били Герберта крыльями по голове, клевали его скрюченное тело. Охваченный страхом и гневом, Браун схватил одного голубя и стиснул так, что кости захрустели... Герберт рычал от ярости, но в эту минуту три птицы набросились на него: одна вцепилась ему в шею, другие стали клевать в глаза и щеки. Ослепший на один глаз Браун отшвырнул раздавленного голубя и заслонил лицо руками. Ужас придал ему силы. Топча своих любимцев, он со всех ног бросился к выходу, но сбился с пути изза всей этой неразберихи, беспорядочного порхания голубей, хлопанья крыльев, птичьего гомона, собственных воплей и боли. Наконец, наткнувшись на стену, бедняга упал.

Оглушенный падением, он лежал вытянув руки. Летающие над ним голуби непрестанно нападали на него. Несчастный еле дышал, он коекак отмахивался от птиц руками и ногами, всхлипывая от страха, пытался увернуться от ударов, но в хибаре было тесно. Браун с трудом встал на колени, превозмогая боль, вцепился в проволочную сетку на окне и медленно поднялся. Голуби клевали его огромные кулаки. Теперь было проще найти дверь. Прорвавшаяся сквозь барьер страха боль мощным потоком хлынула на Герберта. Он кричал, трясся, извивался всем телом, отбивался руками и ногами, но птицы не отставали от него. Вырываясь из голубятни, Браун своротил лампочку. Он совсем ослеп, разум его помутился.

Бледная, вцепившись в подоконник, на него смотрела Лина. Даже в спальне был слышен поднявшийся на голубятне шум. Сначала она не придала этому значения, полагая, что муж по обыкновению бесится, но отчаяние и ужас в его голосе подняли ее с постели. Заранее боясь того, что увидит, Лина подошла к окну. Там она оцепенела от страха и изумления.

Какоето существо, мало похожее на человека, выскочило из голубятни. Оно шло на полусогнутых ногах, окруженное клевавшими его птицами. У женщины дух захватило от ужаса, когда она узнала в этом несчастном своего мужа. Он был на себя не похож, терзаемый своими любимцами. Лина стояла разинув рот, впервые в жизни не в состоянии вымолвить ни слова, не в силах пошевелиться, поспешить на помощь мужу. Новый вопль вывел ее из оцепенения, она полезла на крышу, но неуклюжее тело не слушалось ее. Она так и застыла на подоконнике, с торчащим вверх задом и упирающимися в крышу ладонями. Задрав голову, Лина увидела, что Герберт идет к самому краю крыши. Женщина открыла рот, чтобы окликнуть мужа, но не смогла издать ни звука.

— Герби! — наконец закричала она и тут же услышала, как он упал с тридцатифутовой высоты на бетонированный двор.

Вновь и вновь выкрикивая имя мужа, захлебываясь от рыданий, Лина подползла к самому парапету. Лежа на животе, она пыталась разглядеть в потемках тело Герберта. Он лежал совершенно неподвижно, с вывихнутыми ногами. Вдруг внизу чтото зашевелилось, но Лина знала, что это голубь. Ее муж был мертв.

— О, Герби, бедненький мой Герби! — запричитала женщина.

Уцелевшие голуби сидели на крыше сарая. Они следили за ней, но были спокойны. Один из них, по имени Клод, тихо ворковал.

В тот же день, рано утром, Эдвард Смоллвуд сидел на берегу пеки и удил рыбу. Это был высокий, нервный, рано начавший лысеть человек. Ему было уже тридцать пять, но он все еще жил с родителями. Деспотичный отец расшатывал его нервную систему. Смоллвудстарший всегда был принципиален и отличался консервативностью взглядов. Он не скрывал презрения к этой размазне, своему отпрыску, в то время как миссис Смоллвуд души не чаяла в своем драгоценном мальчике и хоть не совсем разумно, но от всего сердца старалась защитить ребенка от жизненных невзгод и отцовских нагоняев. Тем не менее оба родителя, каждый посвоему, любили своего долговязого, сутулого мальчика, и каждый портил его на свой лад. Они заранее в подробностях спланировали жизненный путь Эдварда, так что малейший проблеск инициативы, любой намек на импульсивность были уничтожены в зародыше. Уничтожены безо всякого злого умысла, просто чтобы защитить ребенка, для его же пользы. Родители прекрасно справились со своей задачей. В шестнадцать лет Эдварда отправили на его первую и единственную работу. Юного Смоллвуда устроили на службу в банк, управляющим которого был старый друг семьи. Работа надежная и респектабельная. Сейчас Эдвард был помощником управляющего, но это назначение он получил лишь благодаря усидчивости, а не способностям. Иногда ему предлагали перевестись в другой город, но Смоллвуду не хотелось покидать милый оживленный Рингвуд, расположенный неподалеку от НьюФореста, да и родители не отпустили бы его. Управляющий банка скончался два года назад. Эдварду даже не предложили занять его место. Сам он не очень огорчился, ему и в голову не приходило, что он может рассчитывать на эту вакансию, но отец был вне себя от ярости.

Прежде Эдвард ни к кому не испытывал ненависти. Конечно, когото он не любил, когото явно боялся, но ненавидеть... Однако Норман Саймз, новый управляющий банка, раздражал его, как никто прежде. Казалось, этот человек создан только для того, чтобы отравлять жизнь Эдварду Смоллвуду, и если это удавалось — день прожит не зря. Както раз Эдвард намекнул об этом родителям, но отец разворчался, мать сочувственно раскудахталась. Жалобы прекратились раз навсегда. Итак, он нес свой крест в одиночку, чувствуя себя несчастным, как в школьные годы. Ах как радуются сослуживцы его смущению перед шефом. Но это еще полбеды. Саймзу как будто доставляет удовольствие публично унижать своего помощника, словно от язвительных замечаний по адресу Смоллвуда рос престиж начальника. Эдвард вздохнул при мысли о предстоящих неприятностях. Может быть, если очень повезет, Саймз уедет на встречу с местными бизнесменами, и Смоллвуд не попадется ему на глаза.

Эдвард отбросил одеяло и начал ощупью искать очки, лежащие гдето на ночном столике. Он выругался с досадой, опрокинув принесенную миссис Смоллвуд чашку жидкого чая. Весь день уже был испорчен помешавшим рыбачить туманом. Эдвард облюбовал уголок на берегу Эйвона и дважды в неделю ездил туда ловить рыбу. Даже родители одобряли это его увлечение. Доктор утверждал, что свежий утренний воздух избавит Смоллвуда от хронического насморка и он перестанет целыми днями хлюпать носом. От насморка Эдвард так и не исцелился, но было так приятно в тишине и одиночестве посидеть на берегу реки, да и заботы надвигающегося дня не так удручали. Эдвард редко закидывал удочку: жаль было вытаскивать рыбу из родной стихии, но в угоду отцу, которого всерьез интересовали рыболовные успехи сына, приходилось, как это ни жаль, выуживать время от времени рыбудругую.

Сегодня Смоллвуд был так занят своими мыслями, что заметил туман, только когда уже не смог разглядеть леску удочки. Он испугался, собрал рыболовные снасти и термос и направился к шоссе. Добрых десять минут ему пришлось плутать в тумане, натыкаясь на деревья и путаясь в кустах. Наконец Эдвард вышел на дорогу; к счастью, на шоссе тумана не было, вовсю сияло солнце. Миссис Смоллвуд, как всегда, раскудахталась и уложила сыночка поспать часок перед началом рабочего дня. К своему удивлению, Эдвард действительно уснул, но во рту остался отвратительный привкус тумана и жидкого чая.

Смоллвуд нашел очки и, протерев глаза, надел их, морщась от головной боли. Эдвард направился в ванную.

— Доброе утро, папа! — крикнул он, минуя комнату старика. Смоллвудстарший в это время сидел в постели и, читая «Телеграф», пил чай и жевал тост.

— Доброе утро, Эдвард! — отозвался отец.

— Доброе утро, папа! — повторил Смоллвуд.

Эдвард тщательно вымылся и вернулся к себе в комнату одеться. Миссис Смоллвуд еще накануне вечером приготовила и аккуратно разложила на стуле его вещи. Смоллвуд спустился вниз, поцеловал мать в щеку и сел за стол. Несмотря на утреннюю прогулку, есть ему не хотелось. Увидев почти не тронутую яичницу с беконом, миссис Смоллвуд озабоченно посмотрела на сына.

— Тебе нездоровится, дорогой?

— Все в порядке, мама, я просто не голоден.

Эдвард отхлебнул немного чая, не обращая внимания на беспокойство матери.

— Наверное, этот гадкий туман проник в легкие.

— Не думаю, мама.

— Ты же знаешь, у тебя очень слабая грудь, — продолжала она, оставив без внимания слова сына. — Пожалуй, тебе всетаки не стоило выходить сегодня утром. В такойто холод.

Почувствовав у себя на лбу руку матери, Эдвард отшатнулся.

— Я действительно здоров, мама. Просто мне не хочется есть.

— Ты ходил в туалет, Эдвард?

— Да, мама.

— Дать тебе папиных таблеток от запора?

— Не надо. Нет у меня никакого запора!

— Тогда что с тобой, милый?

— Ничего. Я просто не голоден.

— Не огрызайся, Эдвард. Я только хотела...

— Я не огрызаюсь, мама.

— Если у тебя чтото болит, то при чем здесь мать?

— Но я же прекрасно себя чувствую, мама. Просто нет аппетита и голова немного болит. Вот и все.

— Так почему же ты сразу не сказал? Принесу тебе парацетамол. Сразу станет легче.

— Да не...

Но миссис Смоллвуд уже удалилась. Через секунду она вернулась с двумя большими таблетками.

— Нука, выпей с чаем, и все пройдет.

Эдвард торопливо проглотил таблетки, не дожидаясь, пока мать сунет их ему в рот силой.

— Папа считает, что благоразумнее будет остаться дома, если тебе нездоровится.

— Бога ради, мама, это всего лишь пустяковая головная боль. Эдвард вскочил изза стола. Он был так взбешен, что все лицо покрылось красными пятнами.

— Сядь, Эдвард!

— Да, мама, — покорно ответил он.

— Ты ужасно выглядишь, когда выходишь из себя.

— Я совершенно спокоен, — угрюмо пробурчал Смоллвуд.

— Почему другие должны страдать изза твоих недомоганий?

Эдвард задумчиво молчал, зная, что разговор может тянуться до бесконечности, что в конце концов мать расплачется и скажет, что он неблагодарный.

— Прекрасно, Эдвард, иди на работу, но не возвращайся потом домой с обеда и не жалуйся, что тебе хуже.

— Да, мама.

— Постарайся съесть чтонибудь в перерыве.