Марио Варгас Льоса
Поединок
* * *
Как обычно по субботам, мы сидели в Рио-баре, пили пиво, когда в дверях появился Леонндас; по его лицу мы сразу же поняли: что-то случилось.
— Что стряслось? — спросил Леон.
Леонидас придвинул еще один стул к нашему столику.
— Умираю, пить хочу.
Я наполнил стакан до краев, так что пена выплеснулась на стол. Леонидас стал неторопливо сдувать пену, глядя, как лопаются пузырьки. Потом одним глотком осушил стакан до последней капли.
— Сегодня ночью Хусто будет драться, — сказал он странным голосом.
Какое-то время мы все молчали. Леон отхлебнул пива, Брисеньо закурил сигарету.
— Он просил вас предупредить, — закончил Леонидас. — Хочет, чтобы вы пришли.
Наконец Брисеньо спросил:
— Как это было?
— Они встретились сегодня в Катакаосе. — Леонидас отер лоб и махнул рукою: с его пальцев на пол слетели капли пота. — Дальше можно не рассказывать…
— Ладно, — сказал Леон. — Они должны были подраться, лучше уж так, по всем правилам. Не надо этого бояться. Хусто знает, что делает.
— Да, — повторил Леонидас с отсутствующим видом. — Наверно, так лучше.
Бутылки опустели. Дул сильный ветер, и нам было не слышно военного оркестра, который играл на Площади. По мосту вереницей шли люди, возвращавшиеся с загородной прогулки; парочки, прятавшиеся в тени набережной, тоже начали покидать свои укрытия. Многие проходили мимо Рио-бара, некоторые заходили внутрь. Скоро вся терраса заполнилась мужчинами и женщинами — все громко разговаривали и смеялись.
— Уже почти девять, — заметил Леон. — Нам пора.
Мы вышли.
— Ладно, парни, — сказал Леонидас. — Спасибо за пиво.
Лев Николаевич Толстой
— Это ведь будет у Плота? — спросил Брисеньо.
Собрание сочинений в двадцати двух томах
Том 20. Избранные письма 1900-1910
— Да. В пол-одиннадцатого Хусто будет вас ждать здесь.
Список условных сокращений
ГМТ — рукописный отдел Государственного музея Л. Н. Толстого.
Старик махнул нам рукой и пошел по проспекту Кастильи
[1]. Он жил в предместье, там, где начинался пляж. Его домик стоял на отшибе, как будто часовой при городе. Мы вышли на Площадь, она почти опустела. Рядом с туристической гостиницей оживленно разговаривали какие-то парни. Проходя мимо этой группы, мы заметили среди них симпатичную девушку. Она улыбалась.
Бирюков, т. I–IV — П. И. Бирюков. Биография Льва Николаевича Толстого. В 4-х томах. М. — Пг., 1923.
— Хромой его убьет, — сказал вдруг Брисеньо.
Булгаков — В. Ф. Булгаков. Л. Н. Толстой в последний год его жизни. М., 1957.
— Замолчи, — отозвался Леон.
ВЕ — журнал «Вестник Европы».
Мы расстались на углу, у Церкви. Я быстро зашагал домой. Дома никого не было. Я надел комбинезон и два свитера, положил в задний карман штанов нож, завернутый в носовой платок. Уже в дверях столкнулся с женой.
— Снова из дому?
Гольденвейзер — А. Б. Гольденвейзер. Вблизи Толстого, т. 11. М. — Пг., 1923.
— Да. Нужно уладить одно дело. У нее на руках спал сын.
Гусев — Н. Н. Гусев. Два года с Л. Н. Толстым. М., 1973.
— Тебе же рано вставать, — сказала жена. — Ты что, забыл, что по воскресеньям ты работаешь?
Дн. — Дневники Л. Н. Толстого (т. 46–58 Полн. собр. соч.).
ДСТ, т. 1, 2 — С. А. Толстая. Дневники. В 2-х томах. М., 1978.
— Не волнуйся, — ответил я. — Я всего на несколько минут.
ЛН — «Литературное наследство».
Я вернулся в Рио-бар и сел у стойки. Заказал пиво и сандвич, но так и не доел его: аппетит пропал. Кто-то тронул меня за плечо — это был Моисес, хозяин бара.
НВ — газета «Новое время».
— Насчет поединка, это правда?
С. Л. Толстой — С. Л. Толстой. Очерки былого. М., 1949.
— Да. У Плота. Но ты об этом лучше помалкивай.
Переписка, т. 1, 2 — Л. Н. Толстой. Переписка с русскими писателями. В 2-х томах. М., 1978.
— Я в твоих советах не нуждаюсь. Я знал обо всем еще раньше тебя. Мне жаль Хусто, но ведь он сам давно искал такого случая. А Хромой — не из терпеливых, ты же знаешь.
ПСТ — С. А. Толстая. Письма к Л. Н. Толстому. М.—Л., 1936.
— Мерзавец этот Хромой.
ПСт — «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка». Л., 1929.
— Вы с ним раньше дружили… — начал Моисес, но осекся.
Р. вед. — газета «Русские ведомости».
Его позвали с террасы, и он отошел, через несколько минут снова оказался рядом со мной.
Р. сл. — газета «Русское слово».
— Мне пойти с вами? — спросил он.
ЯЗ — Д. П. Маковицкий. У Толстого. 1904–1910. Яснополянские записки. — «Литературное наследство», т. 90. Кн. 1–4. М., 1979.
— Нет. Сами разберемся. Спасибо.
ЯПб — Яснополянская библиотека.
— Ладно. Если я смогу чем-то помочь, дашь мне знать. Хусто ведь и мой друг тоже. — Он, не спросясь, отхлебнул из моей кружки. — Вчера вечером здесь был Хромой со своими. Он только и говорил что о Хусто, обещал изрубить его в куски. А я лишь молился о том, чтобы вам не пришло в голову сюда забрести.
1900
— Хотел бы я тогда посмотреть на ХромогоКогда он в ярости, рожа у него очень смешная.
1. В. Г. Черткову
Моисес засмеялся:
1900 г. Января 1. Москва.
— Да, он был на черта похож. Он и вообще-то безобразный. Смотреть на него долго нельзя — стошнит.
Я допил пиво и вышел пройтись по набережной, но вскоре вернулся. Еще в дверях я заметил Хусто, он сидел один, на террасе. На нем были кроссовки и выцветший свитер, ворот прикрывал всю шею, до самых ушей. В профиль, на темном фоне улицы, он был похож на ребенка, на женщину: таким тонким и изящным выглядело его лицо. Услышав мои шаги, он обернулся, и я увидел лиловое пятно, покрывавшее всю другую половину его лица: от угла губ до самого лба. (Некоторые говорили, что это след от удара, полученного в какой-то мальчишеской драке, но Леонидас уверял, что Хусто родился в день большого наводнения и это пятно — память об испуге его матери, увидевшей, как вода подступает прямо к дверям дома.)
Письма ваши, Галино и ваше, милые друзья, получил и, сейчас 12 часов, новый 1900 год начинаю тем, что пишу вам. Письма ваши порадовали меня, дали почувствовать вас обоих, милых мне друзей. Разумеется, я писал об Ольге
*. Ее все больше люблю и ценю. Как я рад, что кончил «Воскресение» еще потому, что кончились с вами деловые отношения
*, хотя косвенные, но всегда отравлявшие для меня вашу, нашу дружбу. Я поправляюсь
*, но не отказываюсь от своего сознания близости к переходу и некоторого удовольствия при этом. Умственной нет энергии последнее время и сердечного влечения писать, а только рассуждаю, что надо. Есть теперь две маленьких темы, которые надо исполнить прежде всего другого
*.
— Я пришел, — сказал он. — Где остальные?
— Скоро будут. Наверное, уже идут.
Л. Т.
Хусто посмотрел мне в глаза. Казалось, он вот-вот улыбнется, но он вдруг посерьезнел и отвернулся.
Как неожиданна была кончина Константина Александровича
*. Знаю, как грустно Гале, что она не была с ним. Сочувствую ей.
— Что у вас было сегодня вечером?
2. Л. Е. Оболенскому
Он пожал плечами и сделал неопределенный жест.
1900 г. Января 1. Москва.
— Мы встретились в «Затонувшей телеге». Я зашел пропустить стаканчик и лицом к лицу столкнулся с Хромым и его шайкой. Ты понял? Если бы не наш священник, мне бы просто глотку перерезали. Священник нас разнял.
* * *
Долго не отвечал вам на ваше радостное мне письмо
*, дорогой Леонид Егорович, потому что все это последнее время нездоров и слаб. Получил и вашу карточку
* и был очень тронут вашим добрым отношением ко мне — и удивлен. Мне представляется до такой степени полным недостатков мое писание, что удивляешься, когда, несмотря на это, оно производит хорошее впечатление — удивляюсь и радуюсь. Жму вашу руку.
… — Думаешь, ты крутой, да? — крикнул Хромой.
Лев Толстой.
— Покруче тебя, — крикнул Хусто.
1 янв. 1900.
— Успокойтесь, безумцы, — твердил священник.
— Сегодня ночью у Плота, согласен? — крикнул Хромой.
Поздравляю вас с новым годом и желаю всего хорошего. Очень благодарен моему писанию за то, что оно возвратило вам доброе отношение ко мне. Это дороже всего.
— Да, — сказал Хусто. Вот и все.
3. Т. Л. Сухотиной
1900 г. Января 20. Москва.
* * *
Народу в Рио-баре почти не осталось. У стойки еще было несколько человек, но на террасе сидели только мы двое.
Что мне тебе, уже не тебе одной, а вам обоим написать? Мама все написала
*. Пишу только для автографа и еще чтоб сказать, что ваша жизнь была бы очень радостна, как я чувствую ее по письмам, если бы не последнее неприятное событие и нерешенность вопроса о лбе, которая мне сжимает сердце всякий раз, как вспомню
*. В нашей жизни хорошо то, что я живу очень дружно с мама, что главное, и также с Сережей
*— все ближе и ближе и умилительней и умилительней. Когда он начинает расспрашивать о действии моего желудка и с робостью предлагает мне тереть спину в бане, то это действует особенно умилительно. Маша
*, как всегда, мне мила, дорога и радостна, несмотря на ее болезнь. Также мил мне Коля
*. Андрюша
* порывами приближается и удаляется, в особенности своей жестокостью бессознательной или скорее непроизвольной к кроткой, умной и жалкой Оле
*. Миша
* далек и не переставая чем-то пьян. Надеюсь, что придет время, когда проспится. Но всякое пьянство оставляет следы. Саша
* очень мила, и всегда радостно ее видеть. Целую тебя и твоего старого хорошего Мишу. Прошу простить меня за то, что я не ответил ему на его хорошее письмо
*.
— Я вот принес, посмотри. — Я протянул ему свой сверток.
Л. Т.
Хусто раскрыл нож и измерил лезвие. Оно оказалось длиной как раз в его ладонь: от ногтей до запястья. Потом достал из кармана свой нож и сравнил их.
4. Эльмеру Мооду
— Они одинаковые. Я возьму свой.
1900 г. Января 27. Москва.
Хусто заказал пиво, мы молча пили и курили.
27 Янв. ст. ст. 1900.
— У меня нет часов, — сказал Хусто. — Но уже, наверно, одиннадцатый. Пошли им навстречу.
Дорогой Алексей Францевич,
Мы встретили Брисеньо и Леона посреди моста. С Хусто они поздоровались за руку. Леон сказал:
— Братишка, ты его в капусту порубаешь.
Я, разумеется, не мог сказать и не сказал того, что мне приписывают
*. Произошло это от того, что пришедшему ко мне под видом автора, принесшего свою книгу, корреспонденту газеты
* я сказал на его вопрос о моем отношении к войне, что я ужаснулся на себя, поймав себя во время болезни на том, что желал найти в газете известия о победе буров, и был рад случаю выразить в письме Волконскому мое истинное отношение к этому делу
*, которое состоит в том, что я не могу сочувствовать никаким военным подвигам, хотя бы это был Давид против десятка Голиафов, а сочувствую только тем людям, которые уничтожают причины: престиж золота, богатства, престиж военной славы и главную причину всего зла, престиж патриотизма и ложной религии, оправдывающей братоубийство.
— Это точно, — подтвердил Брисеньо. — Хромой тебе в подметки не годится.
Я думаю, что не стоит того печатать в газетах опровержение ложно приписываемого мне мнения. На всякое чиханье не наздравствуешься. Я, например, получаю в последнее время письма из Америки, в которых одни упрекают, а другие одобряют меня за то, что я отрекся от всех своих убеждений. Стоит ли опровергать, когда завтра могут быть выдуманы 20 новых известий, которые будут содействовать наполнению столбцов газеты и карманов издателей. Впрочем, делайте, как найдете нужным.
Оба были в той же одежде, что и днем. Они, казалось, сговорились выглядеть при Хусто уверенными во всем и даже веселыми.
Здоровье мое все нехорошо, но так как для того, чтобы умереть, есть только одно средство — быть больным, также как и для того, чтобы перенестись с места на место одно средство: сесть в экипаж или вагон, то я ничего не имею против болезни, тем более что она не мучительна и дает мне возможность и думать и даже работать. Занят я теперь преимущественно статьей о рабочем вопросе
*. Я уже писал об этом, но мне кажется, что имею сказать нечто новое и, надеюсь, просто и ясно.
— Давайте спустимся здесь, срежем путь, — предложил Леон.
Пришлите мне, пожалуйста, книжку: «The effects of the factory sistem», Allen Clarke, London, и, если можно, поскорее, и еще новейшие книги или статьи об этом предмете, то есть о положении рабочих теперь
*. Очень обяжете меня. Я же вышлю вам, что будет стоить. Привет вашей жене
*. Дружески жму вам руку.
— Нет, — ответил Хусто, — лучше обойти. Сломать сейчас ногу будет совсем некстати.
Л. Толстой.
Странно было, что он испугался: ведь мы всегда спускались к реке по железным опорам моста. Мы прошли еще квартал по проспекту, потом свернули направо и долго шагали в молчании. Когда мы по узенькой тропке спускались к реке, Брисеньо оступился и чертыхнулся. Наши ноги вязли в теплом песке, как будто бы мы шли по морю из ваты. Леон посмотрел на небо:
Что делает милый Кенворти? Передайте ему мою любовь.
— Облачно. От луны сегодня проку не будет.
5. Эдвину Маркгему
— Зажжем факелы, — сказал Хусто.
<перевод с английского>
— С ума сошел? Хочешь, чтобы полиция явилась? — вмешался я.
1900 г. Февраля 5. Москва.
— Все, может быть, уладится? — неуверенно сказал Брисеньо. — Можно отложить дело до завтра. Не драться же вам в потемках…
Эдвину Маркгему.
Никто не ответил, и Брисеньо замолчал.
Милостивый государь,
— Вот он, Плот, — сказал Леон.
Я получил вашу книгу поэм и очень благодарю вас за то, что прислали ее с вашим милым письмом
*.
Когда-то, никто не знает когда, огромное рожковое дерево рухнуло в реку и легло поперек русла. В длину оно было на три четверти ширины реки и такое тяжелое, что река не могла его утащить, только продвигала на несколько метров, так что с каждым годом Плот уходил все дальше от города. Кто первый назвал его Плотом, тоже никто не знал, но только по-другому его и не называли.
— Они уже на месте, — сказал Леон.
Мне нравятся ваши стихи, в особенности первая поэма, служащая ключом ко всей книге.
Мы остановились, не доходя метров пяти до Плота. В тусклом ночном свете лица тех, кто нас ждал, было не различить, видны были только силуэты. Я пересчитал их, безуспешно пытаясь узнать Хромого.
Для меня большая радость иметь таких друзей, как вы, по ту сторону земли, как вы говорите.
— Сходи к ним ты, — сказал Хусто.
Уважающий вас
Я медленно пошел к дереву, стараясь сохранять спокойствие на лице.
Лев Толстой.
— Стоять— крикнул кто-то. — Кто идет?
5 февраля 1900.
— Хулиан, — крикнул я в ответ. — Хулиан Уэртас. Ослепли, что ли?
6. А. М. Жемчужникову
Мне навстречу двинулась маленькая фигурка. Это был Мозгляк.
1900 г. Февраля 8. Москва.
Любезный и дорогой друг Алексей Михайлович. Очень радуюсь случаю напомнить тебе о себе сердечным поздравлением с твоей твердой и благородной 50-летней литературной деятельностью.
— Мы уже уходить собирались, — сказал он. — Решили, что Хустито побежал в комиссариат просить себе охрану.
Поздравляю себя с тоже почти 50-летней с тобой дружбой, которая никогда ничем не нарушалась
*.
Слова Мозгляка я оставил без ответа.
Любящий тебя друг
— Я хочу разговаривать с мужчиной, а не с каким-то пупсом.
Лев Толстой.
— Ты что, очень смелый? — дрогнувшим голосом спросил Мозгляк.
8 февраля 1900.
— Тихо— сказал Хромой.
7. Максиму Горькому
Теперь они подошли ближе все, и Хромой направился прямо ко мне. Он был высокий, намного выше всех остальных. В полутьме я не мог различить — мог только представить себе — его смуглое безволосое лицо в прыщах, глазки, глубоко запавшие и крохотные, словно две точки посреди этого обилия мяса, из которого выступали продолговатые скулы и толстые, как пальцы, губы, нависавшие над его треугольным подбородком игуаны. Хромой припадал на левую ногу; говорили, что на этой ноге у него шрам в форме креста — однажды, когда он спал, его укусила свинья, — но никто этого шрама не видел.
1900 г. Февраля 9. Москва.
— Зачем вы притащили с собой Леонидаса? — хриплым голосом спросил Хромой.
— Леонидаса? Кто это притащил Леонидаса? Хромой показал пальцем в сторону старика. Тот стоял в нескольких метрах от нас; услышав свое имя, он подошел.
Простите меня, дорогой Алексей Максимыч (если ошибся в имени, еще раз простите), что долго не отвечал вам и не послал карточку
*. Я очень, очень был рад узнать вас и рад, что полюбил вас
*. Аксаков говорил, что бывают люди лучше (он говорил — умнее) своей книги и бывают хуже. Мне ваше писанье понравилось, а вас я нашел лучше вашего писания. Вот какой делаю вам комплимент, достоинство которого, главное, в том, что он искренен. Ну, вот, прощайте, жму вам дружески руку.
— О чем это вы? — спросил он, пристально глядя на Хромого. — Меня не нужно тащить. Я пришел сам, на своих ногах, потому что мне так захотелось. Если ты ищешь повода, чтобы не драться, так и скажи.
Лев Толстой.
Хромой помедлил, прежде чем ответить. Я подумал, что он намеревается оскорбить старика, и опустил руку в задний карман брюк.
Надеюсь, что письмо мое застанет вас здоровым. Как хорош рассказ Чехова в «Жизни»
*. Я был очень рад ему.
— Не вмешивайтесь в это дело, старина, — вежливо попросил Хромой. — С вами я не хочу драться.
8. А. Ф. Марксу
— Не думай, что я такой уж старый, — ответил Леонидас. — Я завалил многих, кто был получше тебя.
1900 г. Февраля 27. Москва.
— Хорошо, старина. Я вам верю. — Хромой обернулся ко мне. — Вы готовы?
Милостивый государь Адольф Федорович,
— Да. Скажи своим, пусть не вмешиваются. Не послушают — им же будет хуже.
Посылаю вам повесть С. Т. Семенова
*. Все, что пишет Семенов, всегда очень хорошо как в нравственном, так и в художественном отношении. Его уже давно печатали по моей рекомендации
* и в «Русских ведомостях» и в «Русской мысли»
*, но он пишет мне, что желал бы эту повесть поместить именно в вашем журнале, во-первых, потому, что эта повесть будет иметь интерес для вашего читателя, а во-вторых, потому, что он желал бы установить отношения с вами. Хотя я не читал этой повести, зная добросовестность Семенова, я смело рекомендую ее вам. Адрес его: Сергею Терентьевичу Семенову, Волоколамск, Московск. губ., деревня Андреевская.
Хромой рассмеялся:
— Ты же знаешь, Хулиан, мне подкрепление не нужно. Особенно сегодня. Так что не бери в голову.
Пользуюсь случаем благодарить вас за присылку экземпляров «Воскресения»
* и желаю вам всего хорошего.
Один из тех, кто стоял позади Хромого, тоже рассмеялся. Хромой что-то мне протянул. Я подставил ладонь: его нож был раскрыт, я взялся за острие. Оно слегка царапнуло мне кожу, и я вздрогнул: металл показался мне куском льда.
9. В. Г. и А. К. Чертковым
— Не найдется спички?
1900 г. Февраля 28. Москва.
Леонидас зажег спичку и держал ее, пока пламя не обожгло ему пальцы. В слабом свете от спички я тщательно осмотрел нож, измерил длину и ширину, проверил острие и вес.
Дорогие друзья Владимир Григорьевич и Анна Константиновна.
— Все в порядке.
— Чунга, — скомандовал Хромой, — сходи с ними. Мы пошли. Чунга шагал между мной и Леонидасом. Когда мы подошли к нашим, Брисеньо курил, и с каждой его затяжкой на мгновение освещались лица: бесстрастное лицо Хусто со сжатыми губами, лицо Леона, что-то жевавшего — возможно, стебелек травы, лицо самого Брисеньо — он потел.
Приезжающие от вас: Коншин, Суллер
*, Буланже спрашивают у меня, получил ли я ваши письма и переписанные рукописи. Все получил давно, очень благодарен и прошу простить за неаккуратность, что не сообщил о получении. Жаловаться на нездоровье не могу, но чувствую себя много ослабевшим и потому прошу вас, друзей моих, быть ко мне снисходительней и, главное, не приписывать моему молчанию значение охлаждения. Кем вы были для меня — одними из самых дорогих мне людей, общение с которыми, знание, что они существуют, дает мне лучшие, балующие меня радости жизни — так это осталось и не может не остаться навсегда, навечно, потому что вечно то, во имя чего мы соединены. Слаб я, главное, оттого — и неаккуратен в переписке, что, чувствуя упадок сил — не по существу, а по времени, — я всю энергию сосредоточиваю на время работы, в остальное же время чувствую себя exhausted
*.
— Кто вас просил приходить? — жестко спросил Хусто старика.
— Никто не просил. — Леонидас повысил голос. — Я пришел, потому что так захотел. Вы у меня отчета спрашивать будете?
Странное дело, это не только не ослабляет способность работы, но (может быть, я грубо заблуждаюсь) чувствую, что усиливает ее. По времени короче, но по интенсивности гораздо сильнее. Очень может быть, что другие будут иного мнения, и для других это так и будет, но для меня-то я знаю, что это так. Часто бывает очень, очень хорошо, так хорошо, как никогда не бывало прежде. Вот хотелось писать о вас, а кончил тем, что пишу о себе, глупо хвастаясь — простите. О вас же я хотел писать вот что: Буланже сказал мне то, что я предвидел, что письмо Маши было вам неприятно
*. Я знал это и, хотя понимаю ее — не понимаю, а чувствовал, что ею руководило какое-то хорошее побуждение, очень жалею, что она послала его. В сущности же это письмо ничего не говорит, кроме того, что она хочет быть свободна для того, чтобы свободно делать то, что вы хотите. С моей же стороны не может быть в этом отношении желания, не согласного с вашим. Я знаю, что никто не относится с таким преувеличенным уважением и любовью к моей духовной жизни и ее проявлениям, как вы. Я это всегда и говорю и пишу, и это написал в записке о моих желаниях после моей смерти, прося именно вам и только вам поручить разборку моих бумаг
*. И потому я всегда сообщал и буду сообщать вам первому то, что считаю стоящим обнародования. Если в этом отношении вам может показаться, что я не всегда это исполнял, то это происходит от чувства, которое вы поймете, желания не приписывать самому значения всяким своим писаниям. Очень жалею, что письмо Маши огорчило вас, пожалуйста, не сердитесь на нее и не осуждайте. И перестанем говорить про это.
Хусто не ответил. Я указал ему на Чунгу, который стоял чуть поодаль. Хусто достал свой нож и швырнул ему. Нож плашмя ударился о тело Чунги, тот непроизвольно дернулся.
Буланже живо рассказал мне про вашу жизнь, ваше настроение, и, хотя постоянно чувствую вас, я живее по его рассказу почувствовал всю тяжесть и напряженность вашей жизни, и мучительно захотелось помочь вам, облегчить ваше положение, разделить тяжесть его.
— Прошу прощения, — сказал я, ощупывая песок в поисках ножа. — Это я его уронил. Вот он.
— Ты скоро перестанешь быть таким вежливым, — пообещал Чунга.
Вы писали как-то, выражая мысль, что я не сочувствую вашей деятельности. Мое отношение к вашей деятельности особенное. Не могу я не сочувствовать изданиям, которые распространяют те истины, которыми я живу, и еще более тому, что в них передаются те мои мысли и опыты внутренней духовной жизни, которые того стоят, и передаются и отбираются человеком, который мне особенно близок по духу и потому делает это дело наилучшим образом. Но эта вторая сторона дела имеет в себе сторону личного удовлетворения, славы людской, и потому я невольно сдерживаю свое сочувствие к этой стороне вашей деятельности. Пожалуйста, не упрекайте меня ни в лишней скромности, ни гордости, перенеситесь в меня и поймите это.
Потом, так же как недавно это сделал я, в свете спички он провел пальцами по лезвию, молча вернул нам нож и быстро зашагал к Плоту. Несколько минут мы стояли, вдыхая запахи хлопкового поля, которые теплый ветерок относил к мосту. Позади нас по обоим берегам реки мерцали огни города. Тишина была почти полной, только иногда ее нарушал лай собак или ослиный рев.
Еще обстоятельство, вследствие которого я не сочувствую внешней форме этого дела, или, скорее, сочувствие: мое к нему уменьшается, состоит в том, что для него нужны деньги, которых нет, которые надо добывать, да и вообще деньги, и все нечистое, безнравственное, связанное с ними. Главное же обстоятельство, уменьшающее мое сочувствие, это то, что оно поглощает до страдания обоих вас, милые, друзья, и заставляет вас тратить духовные большие силы; на дело, которое ниже ваших сил (я разумею денежную сторону) и, вероятно, временами заставляет приносить в жертву высшие требования низшим. Я не возражаю вам, не осуждаю вашу деятельность, знаю, что в вашем положении эта деятельность дает смысл вашей жизни (я вычеркнул слово «одна», потому что этого не может и не должно быть: смысл истинный независим от какой-либо деятельности). Я только указал на те drawbacks
*, которые за вас мучают меня. Может быть, нескладно, но я совершенно точно высказал мое отношение к этому делу; отношение же к вам нечего высказывать — оно глубже слов.
Со стороны Плота донесся чей-то голос:
Я, кажется, кончил маленькую статью о патриотизме
* и теперь работаю над статьей, разрастающейся и очень меня занимающей, о рабочем вопросе. Кажется мне, что я имею сказать кое-что новое и ясное
*.
— Готовы?
Прощайте, милые друзья. Хотел бы вам сказать: почаще поднимайтесь на ту высоту, с которой все практические дела кажутся крошечными и идущими так, как им должно, но уверен, что и сами это делаете. Без этого нельзя жить. Потолкаешься о препятствия, неприятности мирских дел, и невольно вспомнишь, что есть крылья и есть небо и можно взлететь, пока хоть на время, чтобы набираться сил на работу.
— Готовы— крикнул я в ответ.
Лев Толстой.
Парни возле Плота зашевелились, послышались тихие голоса, потом одна из фигур отделилась от других и, хромая, направилась к центру пространства, ограниченного двумя нашими группами. Я увидел, что Хромой водит ногой по земле: проверяет, нет ли вокруг каких-нибудь ям, камешков. Я поискал взглядом Хусто: Леон и Брисеньо положили руки ему на плечи, Хусто резко сбросил их. Поравнявшись со мной, он улыбнулся. Я пожал ему руку. Хусто уже шагал к Плоту, когда к нему подскочил Леонидас и приобнял за плечи. Старик протянул Хусто свой плащ. Я стоял рядом.
10. Американскому телеграфному агентству «American Cable News»
— Не приближайся к нему ни на секунду. — Старик говорил негромко, голос его чуть дрожал. — Только издали. Танцуй вокруг, пока он не вымотается. Особенно береги живот и лицо. Рука должна быть все время вытянута. Пригибайся, ступай уверенно. Если поскользнешься, брыкайся, пока он не отстанет… Теперь идите и ведите себя как мужчины…
<перевод с английского>
Хусто слушал, склонив голову. Я думал, он обнимет старика, но он ограничился одним резким жестом: схватил протянутый плащ и обмотал вокруг левой руки. Наконец он пошел, уверенно ступая по песку, высоко подняв голову. Узкая полоска металла в его правой руке слабо поблескивала. В двух метрах от Хромого Хусто остановился.
1900 г. Апреля 28? Москва.
Добрые услуги Америки могут состоять лишь в угрозах войны
*, а потому сожалею, что не могу исполнить вашего желания.
Несколько мгновений они стояли неподвижно, в молчании, взглядами они, конечно же, говорили друг другу, насколько сильна их ненависть. Они разглядывают друг друга, мускулы под одеждой напряжены, руки с яростью сжимают рукояти ножей. Издали, наполовину скрытые теплой темнотой ночи, они не походили на двух людей, готовых к сватке, — скорее на две статуи, отлитые из какого-то черного металла, или на тень от двух молодых крепких деревьев на берегу реки, но тени эти висели в воздухе, а не ложились на песок. Почти одновременно, как будто повинуясь чьему-то властному приказу, оба пришли в движение. Хусто, возможно, был первым: на секунду раньше его тело от коленей до плеч начало легонько покачиваться; Хромой тоже начал подрагивать, повторяя движения Хусто, не сходя с места. Они стояли в одинаковых позах: правая рука вытянута, чуть согнута в локте, острие ножа нацелено точно на противника, левая рука, обернутая плащом, бесформенная, громадная, поднята, как щит, к самому лицу. Вначале двигались только их торсы; головы, руки и ноги оставались неподвижными. Потом их тела почти неощутимо начали изгибаться, спины удлинились, ноги согнулись в коленях — как перед прыжком в воду. Первым атаковал Хромой: внезапно он прыгнул вперед, его рука быстро описала круг. Нож, задевший, но не ранивший Хусто, еще не завершил своего рисунка в пустоте, когда Хусто сдвинулся с места. Не раскрываясь навстречу Хромому, он шел по кругу, легко скользя по песку, все убыстряя ритм своих шагов. Хромой кружился на одном месте. Он еще больше сгорбился и поворачивался всем телом вслед за противником, не спуская с него взгляда, будто под гипнозом. Неожиданно эта пляска оборвалась: мы увидели, как Хусто всем телом обрушился на Хромого и в ту же секунду вернулся в прежнее положение, словно кукла на пружинах.
11. М. И. Сухомлинову, вице-президенту Академии Наук
— Ну вот, — прошептал Брисеньо, — он его оцарапал.
1900 г. Мая 2. Москва.
Милостивый государь,
Диплом и список книг мною получены
*. Благодарю вас за присылку их.
— По плечу, — бросил Леонидас. — И то чуть-чуть. Хромой не вскрикнул, в его движениях ничего не изменилось, он продолжал свой танец, а Хусто теперь не просто ходил по кругу: он то приближался к Хромому, то отходил назад, то открываясь, то закрываясь, предлагая и в то же время оберегая свое тело; проворный и верткий, он то разжигал, то остужал пыл своего противника, словно опытная любовница. Он хотел измотать Хромого, но тот обладал и опытом, и терпением. Все так же сгорбившись, он начал пятиться назад; круг разомкнулся, Хусто пришлось оборвать свой танец и следовать за ним. Хусто продвигался вперед мелкими шажками, вытянув шею, закрыв лицо плащом, свисающим с левой руки; Хромой отступал, подволакивая ноги, согнувшись так, что почти касался коленями земли. Хусто дважды выбрасывал руку вперед, но оба раза находил только пустоту. «Не подходи слишком близко», — сказал рядом со мной Леонидас, так тихо, что только я его и расслышал, в тот момент, когда бесформенная расплывшаяся фигура, сделавшаяся совсем маленькой, сморщенная, как гусеница, неожиданно начала расти и распрямляться, обретая обычные свои размеры, закрывая от нас Хусто. Секунду, две или, может быть, три мы, не дыша, Смотрели на страшное объятие двух врагов, слившихся воедино; до нас долетел странный звук, больше всего похожий на отрыжку, — первое, что мы услышали с начала боя. Еще через секунду от этой единой гигантской тени отделилась другая, более тонкая и стройная; два быстрых шага назад — и между противниками снова выросла невидимая стена. Теперь свой танец начал Хромой, он делал шаг правой ногой, потом подтаскивал левую. Я напрягал зрение, пытаясь сквозь ночную мглу рассмотреть тело Хусто и понять, что же произошло в те три секунды, когда Хромой и Хусто, обнявшись крепко, как любовники, были единым телом. «Отодвинься, — очень тихо произнес Леонидас. — Какого черта ты стоишь так близко?» Именно в этот момент, как будто бы легкий ветерок донес до него слова старика, Хусто начал подпрыгивать так же, как Хромой. Хитрые, внимательные, злые, оба с молниеносной быстротой переходили от обороны к нападению, но никому из двоих не удавалось застать противника врасплох: когда один резко выбрасывал вперед правую руку, как будто швыряя камень, — не для того, чтобы достать своего врага, а чтобы обмануть его, на мгновение вывести из равновесия, найти брешь в его защите, — другой неизменно отвечал автоматическим движением левой руки. Я не мог видеть лиц, но, закрывая глаза, видел их лучше, чем если бы находился рядом: Хромой потеет, рот закрыт, свиные глазки за полуопущенными веками горят, кожа на лице слегка дергается, крылья носа и огромный рот подрагивают; на лице у Хусто — его обычная маска презрения ко всему, ярость еще больше подчеркивает это презрение, губы повлажнели от напряжения и усталости. Я открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хусто бросился на Хромого — слепо, безрассудно, предоставляя тому все преимущества, подставляя лицо, полностью раскрываясь в своем нелогичном порыве. Злость и нетерпение приподняли его тело над землей, резкий силуэт как-то странно завис в воздухе, потом обрушился на свою жертву. Эта дикая вспышка ярости, видимо, застала Хромого врасплох: на мгновение он остановился в нерешительности, а когда изогнулся, метнув правую руку вперед, как стрелу, и закрыл от наших глаз сверкающее лезвие, за которым мы следили как зачарованные, мы поняли, что безумный выпад Хусто был не напрасен.
Писатель, которого я предложил бы к избранию в почетные члены, это художник и критик П. Д. Боборыкин. Если это можно, то я повторяю это предложение 6 раз
*.
С совершенным почтением и преданностью имею честь быть ваш покорный слуга
Ночь вокруг нас наполнилась низкими жуткими хрипами, которые долетали к нам как искры с пожарища. Мы не знали тогда — и никогда не узнаем, — сколько времени длилось это судорожное объятие; мы не понимали: кто есть кто, чья рука наносит удары, из чьей глотки вылетают эти хрипы, многократно повторяемые, как эхо, но раз за разом видели, как обнаженные лезвия — быстрые, сверкающие то на фоне неба, то в тени, то снизу, то сбоку — появляются и пропадают, мечутся и погружаются в ночь, точно по волшебству.
Лев Толстой.
Мы стояли, нетерпеливые, ожидающие, не дыша, с горящими глазами, наверное, мы бормотали бессвязные слова, пока пирамида из двух врагов не распалась, разрушенная изнутри невидимым ударом ножа: они отшатнулись друг от друга одновременно, одинаково порывисто — как будто за спиной у каждого включилось по магниту. Они остановились в метре друг от друга, тяжело дыша. «Надо их разнять, — произнес Леон, — уже достаточно». Но прежде чем мы успели сделать хотя бы шаг, Хромой бросился вперед, как метеор. Хусто не уклонился от атаки, оба покатились по песку. Они крутились, обвившись один вокруг другого, рассекая воздух ударами и хриплыми выдохами. Очень скоро они успокоились, растянулись на песке, как будто заснули. Я уже готов был броситься к ним, когда, словно угадав мое намерение, один из двоих резко поднялся и встал возле поверженного тела, шатаясь, как пьяный. Это был Хромой.
2 мая 1900.
Во время поединка оба потеряли плащи — те валялись чуть в стороне, похожие на камень со множеством трещин. «Пошли», — сказал Леон. Но снова нам пришлось остаться на месте: Хусто с трудом поднимался с земли, всем телом опираясь на правую руку, прикрывая голову левой, как будто отгоняя от себя ужасное видение. Когда он наконец встал на ноги, Хромой отступил на несколько шагов. Хусто шатало из стороны в сторону. От так и не отнимал руки от лица. Мы услышали хорошо знакомый голос, но сейчас узнать его было почти невозможно.
12. Эдуарду Гарнету
<перевод с английского>
— Хулиан, — крикнул Хромой, — скажи ему, пусть сдается!
1900 г. Июня 21. Ясная Поляна.
Я обернулся к Леонидасу, но взгляд мой остановился на лице Леона: оно было ужасно; он не отрываясь следил за схваткой. Два тела снова слились в одно. Слова Хромого только подхлестнули Хусто: за ту секунду, что я отвлекся от боя, он отнял руку от лица и бросился на врага, видимо черпая последние силы в своей боли, в горечи поражения. Хромой с легкостью отразил этот бесполезный, трагический выпад и снова отскочил назад.
Милостивый государь,
— Дон Леонидас— крикнул он с яростью и мольбой. — Скажите ему, пусть сдается!
Благодарю вас за ваше письмо от 6 июня
*. Когда я читал его, мне казалось невозможным послать какое-либо обращение к американскому народу.
— Молчи и дерись— тут же прорычал в ответ Леонидас.
Но, обдумав это еще раз ночью, я почувствовал, что если бы мне пришлось обратиться к американскому народу, то я постарался бы выразить ему мою благодарность за ту большую помощь, которую я получил от его писателей, процветавших в пятидесятых годах. Я бы упомянул Гаррисона, Паркера, Эмерсона, Балу и Торо, не как самых великих, но как тех, которые, я думаю, особенно повлияли на меня. Среди других имен назову: Чаннинга, Уитиера, Лоуела, Уота Уитмена — блестящую плеяду, подобную которой редко можно найти во всемирной литературе.
Хусто снова шел в атаку, но все мы, а особенно старый Леонидас, видевший в своей жизни много боев, понимали, что все уже бессмысленно, что в руке Хусто не было силы, даже чтобы оцарапать кожу Хромого. С тоской, что рождается где-то глубоко, поднимается вверх, иссушая глотку, затуманивая взгляд, смотрели мы на то, как они двигаются, словно в замедленной съемке, а потом общий силуэт еще раз распался надвое: один из двоих с сухим шумом рухнул на песок.
Когда мы добежали до Хусто, Хромой уже добрался до своих. Они уходили молча, все вместе. Я прижался лицом к груди Хусто, не обращая внимания на то, что мои шея и плечо окунулись во что-то горячее и влажное. Я ощупывал его живот и спину в прорехах одежды, иногда моя рука погружалась в его тело, слабое, влажное, как обломок кораблекрушения. Брисеньо и Леон сняли пиджаки, осторожно обернули тело, приподняли его за руки и за ноги. Я поднял плащ Леонидаса и закрыл им лицо Хусто, на ощупь, не глядя. Потом мы втроем встали с двух сторон, как у гроба, подняли тело себе на плечи и пошли, выравнивая шаг, по направлению к тропинке, что вела вверх от реки, к городу.
И мне хотелось бы спросить американский народ, почему он не обращает больше внимания на эти голоса (которых вряд ли можно заменить голосами Гульда, Рокфеллера и Карнеджи) и почему он не продолжает того хорошего дела, которое столь успешно ими начато.
— Не плачьте, старина, — сказал Леон. — Ваш сын — самый смелый из всех, кого я знаю. Правду вам говорю.
Передайте мой привет вашей жене. Пользуюсь случаем еще раз поблагодарить ее за прекрасный перевод «Царства божия внутри вас»
*.
Леонидас не ответил. Он шел позади меня, и я не мог его видеть.
Уважающий вас
Когда мы поравнялись с первыми домами проспекта Кастильи, я спросил:
Лев Толстой.
— Отнести его к вам, сеньор Леонидас?
13. И. Д. Гальперину-Каминскому
— Да, — сказал старик поспешно, так, как будто и не слышал моих слов.
1900 г. Июля 24. Ясная Поляна.
Очень рад был узнать, любезный Илия Данилович, что здоровье ваше поправилось. Желаю вам благополучно вернуться домой. Вы спрашивали меня о вашем переводе «Воскресения»
*. Я не читал его всего, но просматривал в тех местах, где выпущено в других изданиях и переводах, убедился, что ваш совершенно полон и точен, так как сделан с самого верного английского издания
*. Вы же всегда переводите очень точно и старательно.
Надеюсь, что письмо это застанет вас здоровым и на отъезде.
Лев Толстой.
24 июля 1900.
14. Жану Батисту Коко
<перевод с французского>
1900 г. Августа 1/13. Ясная Поляна.
Всем сердцем одобряю идею плебисцита против войны. Я работаю изо всех моих сил над тем, чтобы результат всемирного плебисцита мог бы быть благоприятен для всеобщего мира
*.
Лев Толстой.
1900. 12 августа.
15. О. К. Клодт
1900 г. Августа 2. Ясная Поляна.
Дорогая Ольга Константиновна, к сожалению, слухи о моей поездке за границу несправедливы
*, и я не могу исполнить моего и вашего желания приехать к вам и повидать Арвида в его доме
*. Пишу вам не своим почерком, потому что был нездоров и теперь еще слаб. Я сижу дома и все время был занят статьею «Рабство нашего времени», которую на днях отослал в Англию
*. Мне кажется, что мне удалось сказать кое-что новое о тех экономических вопросах, которые так занимают теперь общество и которым посвящена эта статья. Очень рад буду, если она понравится Арвиду и он переведет ее
*. Вы говорите о тяжелых условиях, в которых находится Арвид; в чем состоят они, напишите мне
*. Рад был узнать из вашего письма, что вы возвращаетесь в ту рабочую семью, в которой жили
*. Я вследствие своей старости и болезни и других условий лишен этого близкого общения с рабочим людом и очень больно чувствую это лишение, в особенности теперь, когда я писал свою статью и все более и более уяснял себе всю преступность и жестокость нашей барской жизни. Прощайте, желаю вам всего лучшего. Привет Арвиду и его брату
*.
Любящий вас
Лев Толстой.
2 августа 1900.
16. M. О. Меньшикову