– Офицерский совет был? – спросил Кальсада, самый толстый из четырех. Говорил он невнятно, потому что жевал кусок хлеба.

– Да, вчера, – сказал Уарина. – Поздно кончили, в одиннадцатом часу. Полковник рвал и метал.

– Он всегда бесится, – сказал Питалуга. – Одно раскрылось, другое не раскрылось… – Он подтолкнул локтем Уарину. – Тебе жаловаться грех. На сей раз повезло. Занесут в послужной лист.

– Да, – сказал Уарина. – Нелегко это было.

– Когда будут нашивки срывать? – спросил Кальсада. – Занятная процедура.

– В понедельник, в одиннадцать.

– Прирожденные уголовники, – сказал Питалуга. – Ничем не проймешь. Подумать только! Кража со взломом, ни больше ни меньше. При мне выгнали пятерых.

– Они не по своей воле сюда идут, – сказал Гам-боа. – Вот в чем беда.

– Да, – сказал Кальсада. – Они себя чувствуют штатскими.

– Они нас принимают за священников. Да, да, – сказал Уарина. – Один хотел мне исповедаться, совета спрашивал. Черт те что!

– Одних сюда посылают, чтоб не стали хулиганами, – сказал Гамбоа. – А других – чтобы не были маменькиными сынками.

– Что тут, исправительный дом? – сказал Питалуга и стукнул кулаком по столу. – У нас в Перу ничего не могут довести до конца, потому все и не ладится. Вот возьмите новобранцев. Придут в казарму – вшивые бездельники. А попробуют палок – и становятся похожи на людей. Год в казармах – глядишь, человек как человек, разве что щетина индейская. А здесь наоборот: чем дальше, тем хуже. Эти, с пятого, хуже младших.

– Не отлупишь – не научишь, – сказал Кальсада. – Жаль, нельзя им всыпать. Тронешь хоть одного – такой вой поднимется!

– Пиранья идет, – тихо сказал Уарина.

Лейтенанты встали. Капитан Гарридо приветствовал их кивком. Он был высокий и такой бледный, что скулы отливали зеленью. Его прозвали Пираньей потому, что у него, как у этих хищных рыб, изо рта высовывались огромные зубы и челюсти вечно клацали. Капитан протянул всем четверым по бумажке.

– Вот инструкция, – сказал он. – Пятый двигается за хлопковым полем по открытой местности в обход высоте. Поторапливайтесь. Идти минут сорок пять, не меньше.

— Вы только что сказали, что надо сделать так, чтобы он снова убивал?

– Построить их или вас подождать, сеньор капитан? – спросил Гамбоа.

– Идите, – ответил капитан. – Я вас догоню.

— Если у вас есть лучшее средство поставить его в тупик, я готов вас выслушать. Не думайте, что мне доставило удовольствие выбрать подобную стратегию! Но нам нечего ему противопоставить. У нас нет ничего. Абсолютно! Поэтому я хочу вам сказать: этот тип будет убивать снова, что бы мы ни делали. Вопрос состоит в том, чтобы знать, что мы хотим! Новое убийство, которое нам не удастся предупредить, за которым последует другое, затем еще одно и так далее.

— Это стратегия жертвоприношения! — заметила Энн.

Четверо лейтенантов вышли вместе, а во дворе разошлись, выстроились в одну линию и поднесли к губам свистки. Шум в кадетской столовой достиг апогея, и через несколько секунд из нее повалили кадеты. Подбежав к пирамидке, они хватали винтовку и на плацу строились повзводно.

Фревен одобрительно кивнул:

Вскоре батальон вышел из главных ворот – часовые взяли на караул, – замаршировал по Набережной. Чистый асфальт сверкал. Кадеты шагали группами по трое и так разомкнули строй, что центр колонны шел посреди мостовой, а боковые шеренги – у самых тротуаров.

— Поверьте, я бы обошелся без этого. Все так, но нам остается или ждать, что убийства последуют одно за другим, или появится большой шанс арестовать его.

Батальон прошествовал до Пальмовой, и Гамбоа приказал свернуть к площади Бельявиста. Улица шла под гору, и сквозь густую листву деревьев кадеты различали громады Морского арсенала и портовых строений. По сторонам высились старые, увитые плющом дома; ржавые решетки отделяли от улицы палисадники и сады. Когда дошли до проспекта Прогресса, утро уже вступило в свои права: босые женщины с корзинами и кошелками зелени останавливались взглянуть на кадетов, шествующих в заплатанном походном обмундировании; собаки лаяли и кидались на них; а хилые, грязные дети следовали за ними, как рыбы в открытом море следуют за кораблем.

— Если шанс появится, — прошептал Бейкер.

На проспекте Прогресса батальон остановился – автобусы и легковые машины мчались потоком. Гам-боа дал знак – оба сержанта встали посредине мостовой, приостановили поток, как останавливают кровь, и батальон перешел дорогу. Шоферы бранились и сигналили; кадеты бранились в ответ. Гамбоа – он шел впереди – поднял руку и приказал идти не прямо, к порту, а вбок, через поле, огибая по пути поля с молодыми посевами хлопка. Когда же весь батальон вышел на пустынь, Гамбоа кликнул сержантов.

Ларссон покачал головой, а затем посмотрел на Фревена:

– Видите высоту? – указал он пальцем на темное возвышение за полем.

— Может быть, это жестоко и… цинично, но я за решение лейтенанта. Преступник не прекратит убивать, и когда он снова возьмется за свое, мы сделаем так, чтобы очередное убийство оказалось последним.

– Да, сеньор лейтенант, – ответили в один голос Морте и Песоа.

– Это наша цель. Вы, Песоа, возьмите шестерых и идите вперед. Обойдите высотку со всех сторон. Если там кто-нибудь есть, прикажите уйти. Ни там, ни поблизости посторонних быть не должно. Ясно?

— Даже если бы мы все поддержали эту спорную стратегию, как вы рассчитываете осуществить ее? — спросила Энн.

Песоа кивнул, повернулся и пошел к первому взводу.

Фревен взглянул на нее, потом сглотнул и тихо произнес:

– Шесть добровольцев! – крикнул он.

— Для начала мне нужна ваша помощь.

Никто не шелохнулся. Кадеты смотрели куда угодно, только не вперед. Гамбоа шагнул к ним.

– От первого до шестого – выйти из строя, – сказал он. – Пойдете с сержантом.

29

Песоа побежал через поле; правой, сжатой в кулак рукой он размахивал в воздухе, подгоняя кадетов. Гамбоа отступил назад, к офицерам.

У Энн от удивления выгнулись дугой брови.

– Я приказал ему очистить местность.

— Вам нужна моя помощь?

— Точно. Чтобы распространить в третьем взводе слух о том, что дело прекращено, что ВП и штаб решили не продолжать расследование этих убийств, поскольку они представляют собой единичные случаи, незначительные по сравнению с наступлением, которое ведет наша армия. ВП должна сосредоточиться на приоритетных задачах — проверке лагерей, наведении порядка и наблюдении за военнопленными.

– Хорошо, – сказал Кальсада. – По-моему, тут все просто. Я с моими останусь здесь.

— Вам никто не поверит! — заявила медсестра.

– А я атакую с севера, – сказал Уарина. – Вечно мне не везет. Шагай четыре километра!

— На войне все возможно. Впрочем, штаб не слишком далек от этой идеи. Важно, чтобы убийца поверил. Может быть, он и умный, но его рассуждения и все поступки диктуются его собственными желаниями и привычкой убивать для того, чтобы шокировать общество, демонстрируя результаты своих деяний. Я уверен, что он поверит, он будет слишком разъярен, чтобы это отрицать. Надо обязательно сделать акцент на том…

– За час до вершины добраться непросто, – сказал Гамбоа. – Нужно карабкаться побыстрее.

— На чем?

– Надеюсь, мишени хорошо видны, – сказал Кальсада. – Прошлый раз их ветер сорвал. Стреляли по облакам.

— Что это решение — следствие моего анализа. Что я решил прекратить расследование. Я только что написал фиктивный рапорт, в котором привожу мои соображения: человек, совершивший два первых убийства — психически болен, он вскоре покончит с собой во время наступления по причине слишком неустойчивой психики и склонности к суициду.

– Не беспокойся, – сказал Гамбоа – Теперь они не картонные. Из холста, метр в диаметре. Солдаты вчера их установили. Только пусть начинают стрельбу не раньше чем с двухсот метров.

— Два первых убийства? Вы хотите скрыть третье, сегодняшнее убийство Харриса? — удивился Маттерс.

– Слушаюсь, генерал, – сказал Кальсада. – Ты и этому хочешь нас учить?

— Нет, я хочу лишить убийцу громкой славы, я собираюсь, исходя из различных оснований, используемых методов, выбора места и так далее, объяснить, что действовал не один и тот же человек и что последнее преступление, скорее всего, связано с местью. Это заставит его вытащить свою колоду карт, чтобы его все-таки заметили. Он не сможет удержаться от этого.

– Зачем зря порох тратить? – сказал Гамбоа. – Все равно твои не попадут.

Конрад, «мудрец команды», заметил:

– Пари, генерал? – сказал Кальсада.

— Если позволите, лейтенант… эта идея приведет его прямиком к вам. Если решит, что лишился внимания из-за вас, он может захотеть рассчитаться с вами.

– Пять фунтов.

Фревен помолчал, глаза его блестели.

– Я свидетель, – вызвался Уарина.

— На это я и рассчитываю, — наконец признался он.

– Идет, – сказал Кальсада. – Тихо! Пиранья. Капитан подошел к ним.



– Чего вы ждете?

В палатке лейтенанта Фревена чувствовался запах масла, которым была наполнена горящая лампа с фитильной горелкой. Когда вошла Энн, предварительно спросив разрешения, он отложил роман Конан Дойля.

– Все готово, – сказал Кальсада. – Мы ждали вас, сеньор капитан.

— Спасибо, что пришли, — приветствовал он ее, вставая из-за стола, за которым читал и писал, и садясь на кровать.

– Выбрали позиции?

— Вы просили меня…

– Да, сеньор капитан.

Он жестом предложил ей сесть на освободившийся стул около стола. Она села, оказавшись напротив него.

– Послали проверить, нет ли кого на местности?

– Да, сеньор капитан. Послал сержанта Песоа.

— Как дела в медсанчасти?

– Хорошо. Сверим часы, – сказал капитан. – Начнем в девять. Огонь откроете в девять тридцать. Как только начнется штурм холма, огонь прекратите. Понятно?

Энн вздохнула.

– Да, сеньор капитан.

— Вы и так знаете. Раненые поступают непрерывно. Недавно погрузили на судно тех, кого надо отправить на родину, но уже и наши кровати заняты. А мои отношения с майором Каллоном, как вы знаете, далеко не самые лучшие… Они стали еще хуже с тех пор, как ему приходится мириться с тем, что я помогаю вам в расследовании.

– В десять всем собраться на вершине. Там места много. Роты выводите на исходный рубеж беглым шагом, пускай ребята разогреются.

— Как только мы запустим нужную информацию в третий взвод, я оставлю вас в покое…

Офицеры разошлись. Капитан не двинулся с места. Он слушал команды; Гамбоа командовал громче и энергичней всех. Потом капитан остался один. Батальон разделился на три группы, они двинулись в разные стороны окружать холм. Кадеты переговаривались на бегу; капитан различал отдельные фразы. Лейтенанты шли впереди взводов, сержанты шагали сбоку. Капитан Гарридо поднес к глазам бинокль. На холме через каждые четыре-пять метров стояли безупречно круглые мишени. Ему тоже захотелось пострелять. Но сейчас полагалось стрелять кадетам; его дело скучное – стой, посматривай. Он открыл пачку черных сигарет, вынул одну. Ветер дул сильный, задувал спичку за спичкой. Наконец удалось закурить, и капитан быстро пошел к первой роте. Забавно было смотреть на Гамбоа, он так серьезно относится к этим ученьям.

— Нет, только не это! — воскликнула она, привстав со стула. И холодно добавила: — Я уже просила вас не отпускать меня, не заставляйте меня все начинать сначала.

Он поднял руку, чтобы устранить недоразумение.

Когда они достигли подножья, Гамбоа заметил, что кадеты и вправду устали. Некоторые совсем побелели, хватали ртом воздух, и все тоскливо поглядывали на него – ждали команды «стой!». Но он не дал приказа и взглянул на белые мишени. Под ними голые желтые склоны спускались к хлопковому полю, а над ними, метрах в пяти, ждал тяжелый гребень холма. Гамбоа не остановился, он побежал вдоль холма, потом – полем, развивая максимальную скорость и упрямо сжимая губы, хотя сам чувствовал, что сердцу его и легким не помешал бы хороший глоток ветра; жилы на шее вздулись, а все тело, от головы до пят, покрылось холодным потом. Он обернулся, взглянул еще раз – удалились ли они от холма хотя бы на километр – и, закрыв глаза, припустил еще быстрее – несся длинными прыжками, размахивал руками, едва переводил дух. Так добежал до кустов; они росли на незасеянной земле, у канавы, которая по инструкции считалась границей расположения первой роты. Тут он остановился и только тогда открыл рот, вдохнул воздух, раскинул руки. Прежде чем повернуться, вытер пот с лица, чтобы кадеты не знали, что он тоже выдохся. Первыми добрались до кустов сержанты и взводный Арроспиде. Потом в полном беспорядке прибежали остальные; колонны расстроились, кадеты бежали группками по нескольку человек. Но вскоре все три взвода построились подковой вокруг лейтенанта, приставив винтовки к ноге. Он слышал тяжелое, шумное дыхание ста двадцати кадетов.

— У меня нет таких намерений, Энн, успокойтесь. Я сказал это для того, чтобы вы, если захотите, могли отступить, вот и все.

Она пристально посмотрела на него, желая убедиться в его честности. Недоверие и сомнение сделали ее еще более привлекательной. Искренние, несдерживаемые чувства, отражавшиеся в чертах ее лица, в глазах, заставлявшие дрожать губы, — все это тронуло лейтенанта. На ней не было обычной белой шапочки, ее золотистые волосы были стянуты сзади, а две волнистые пряди спускались за ушами.

– Взводные – ко мне, – сказал Гамбоа. Арроспиде и еще два кадета шагнули к нему. – Рота – вольно!

— Простите меня, — прошептала она, пытаясь справиться с волнением.

Он отошел на несколько шагов – сержанты и взводные шли за ним – и стал рисовать на земле черточки и крестики, подробно объясняя задачу.

— Энн, могу я задать вам один вопрос?

– Ясно? – спросил он; все пятеро закивали. – Так. Боевые группы начнут развертываться в цепь, как только я дам сигнал. Развертываться в цепь – это значит не переть гурьбой, как телята, а двигаться цепью, соблюдая дистанцию. Задача нашей роты – атаковать с юга. Южный фронт высоты – перед нами. Видите?

Она вздернула носик.

Сержанты и взводные посмотрели на холм и сказали: «Видим».

— Если я не обязана отвечать на него, давайте.

– А как двигаться, сеньор лейтенант? – пробурчал Морте. Взводные повернулись к нему, и он покраснел.

Игнорируя ее ответ, он спросил:

— Почему это расследование так захватывает вас?

– К этому я и веду, – сказал Гамбоа. – Перебежки по десять метров. Сочетать огонь с движением. Кадеты пробегают десять метров как можно быстрее и падают. Кто обронит винтовку – всыплю как следует. Когда вся первая цепь заляжет, я даю свисток, и вторая цепь открывает огонь. Одним патроном каждый. Ясно? Потом вторая цепь вперед, перебежка десять метров. Цепь ложится. Третья цепь стреляет и продвигается вперед. Потом все сначала. Все перебежки и огонь – по моему сигналу. Наконец нам остается сто метров до цели. Тут цепи могут немного сомкнуться – кругом другие роты. Последний штурм ведут все три роты вместе, так как высота почти очищена и на ней останется только несколько огневых точек противника.

Она заморгала, потом отвернула голову в сторону, как будто рассматривая другую часть палатки.

– Сколько у нас времени? – спросил Морте.

— У меня есть причины, лейтенант. Я прошу вас доверять мне. Я вам не наврежу, обещаю, и верьте: это нужно мне.

– Час, – ответил Гамбоа. – Но это уж мое дело. Сержанты и взводные должны следить, чтоб кадеты не рассыпались, не держались слишком близко и чтоб никто не отставал. Они должны на всякий случай все время поддерживать связь со мной.

— Энн… Что это значит? Почему вы впутываетесь в эту историю? Когда мы говорим об этом человеке, убийце, вы даете очень обоснованный, тонкий анализ, что более чем странно для новичка. У меня складывается впечатление, что я веду дискуссию с весьма проницательным коллегой. Это бывает нечасто. Итак, скажите мне.

– Мы идем в первом эшелоне или в арьергарде, сеньор лейтенант? – спросил Арроспиде.

— Пожалуйста…

– Вы в первой цепи, сержанты – сзади. Еще вопросы есть? Так. Идите объяснять операцию командирам групп. Начнем через пятнадцать минут.

— Почему вы так интересуетесь этим делом и откуда у вас такие способности к психологическому анализу? Осмелюсь предположить, что вы сами подвергались какой-то агрессии, и эта ваша драма заставила вас погрузиться в глубины психики человека, плохого человека. И поэтому у вас такой интерес и понимание неприятных вещей. Что с вами произошло?

Сержанты и взводные удалились почти бегом. Гам-боа увидел, что к нему идет капитан Гарридо, собрался было вытянуться, но Пиранья махнул рукой: сидите, мол. Они стали смотреть вдвоем туда, где взводы делились на группы по двенадцать человек. Кадеты подтягивали ремни, перешнуровывали ботинки, натягивали глубже береты, смахивали пыль с винтовок и проверяли, легко ли ходит затвор.

– Это они любят, – сказал капитан. – Ах вы, сопляки! Смотрите – как на бал явились!

Она замотала головой:

– Да, – сказал Гамбоа. – Им кажется, что они в бою.

— Все совсем не так, как вы думаете, и я прошу вас, перестаньте говорить об этом, пожалуйста.

– Если б им действительно пришлось сражаться, – сказал капитан, – разбежались бы кто куда. К счастью, у нас в Перу стреляют только на маневрах. Не думаю, чтоб у нас была когда-нибудь война.

— Энн, я желаю вам только добра, но мне необходимо знать, чтобы быть уверенным, что я могу рассчитывать на вас. Я просто хочу понять, почему медсестра постоянно делает все, чтобы принять участие в моем расследовании, и почему она оказывается такой… способной?

– Не скажите, сеньор капитан, – возразил Гамбоа. – Мы окружены врагами. Вы же знаете, что Эквадор и Колумбия только и ждут случая, чтоб отнять у нас кусок сельвы. А с Чили мы еще не рассчитались за Арику и Тарапаку [16].

Она подалась вперед и положила руку на колено Фревена. Это его смутило. Ему в ноздри проник ванильный аромат духов молодой женщины. Смешанный с каким-то другим, более сложным запахом, который Фревену никак не удавалось определить. От ее кожи исходило благоухание, которое ему хотелось удержать еще несколько мгновений.

– А, ерунда! – пожал плечами капитан. – Теперь все решают великие державы. В сорок первом я участвовал в эквадорской кампании. Дошли бы до самого Кито. Но тут вмешались великие и нашли дипломатический выход, видите ли. Все решают штатские. Надо быть кретином, чтобы в Перу служить в армии.

— Я… Я прошу вас доверять мне, — медленно проговорила она. — Пожалуйста.

– Раньше было не так, – сказал Гамбоа. Сержант Песоа и шесть кадетов возвращались бегом. Капитан подозвал их.

У него открылся рот, и Энн сжала его руку, чтобы этим горячим прикосновением закрепить свое присутствие и свои слова.

– Всю высоту обошли?

— Вы нужны мне, я нуждаюсь в вашем доверии, чтобы остаться в команде. Ну что я должна сделать? Еще раз умолять вас?

– Да, сеньор капитан. Никого нет.

Крэг покачал головой. Энн выпрямилась и убрала руку. Она увидела, как его взгляд скользнул по ее груди, обтянутой тонкой тканью блузы.

– Без одной минуты девять, сеньор капитан, – сказал Гамбоа. – Я начинаю.

— Нет, конечно нет, — проговорил Фревен.

– Валяйте, – сказал капитан. И прибавил угрюмо: – Дайте им жизни, лежебокам.

Он встал, чтобы разорвать близость, внесшую смятение в его душу, и, отойдя, принялся пить воду из фляжку. Затем предложил налить воды Энн, указав на алюминиевую кружку. Та отказалась, покачав головой.

Гамбоа пошел к роте. Он обвел кадетов медленным взглядом, словно прикидывая на глаз, что они могут, сколько выдержат, на что готовы. Голову он чуть-чуть откинул, ветер рвал его защитного цвета рубаху и ерошил черные пряди, выбивавшиеся из-под берета.

— Я доверяют вам, Энн, — сказал он, утолив жажду, — поскольку нет никаких причин не доверять вам. И я признаюсь: вы чертовски сообразительны. Тем не менее, согласитесь, что ситуация достаточно сложная для меня. Я хотел бы знать, чтобы все прояснить для себя. Я не принуждаю вас говорить, но вы знаете, где меня найти, чтобы мы смогли побеседовать, если у вас возникнет желание сделать это.

– Не сбивайтесь в кучу! – крикнул он. – Хотите, чтобы вас ухлопали? Дистанция не меньше пяти метров. Вы что, в церковь собрались?

Чувствуя, что в течение нескольких секунд он замкнется в себе, Энн неожиданно огорчилась. Поразмыслив над этим, она поняла, что относится к этому человеку лучше, чем признавалась сама себе.

Все три колонны дрогнули. Командиры групп, выскочив из строя, кричали: «Разомкнись! Разомкнись!» Три цепи растянулись, как резина, просветы стали шире.

И у нее возникла другая, более четкая и точная мысль. Мысль, которой она боялась с самого начала, не желая ни противиться ей, ни прогнать ее из своих замыслов.

– Двигаться змейкой, – сказал Гамбоа; он говорил очень громко, чтоб слышали сзади. – Три года долбим! Не идите в затылок, вы не процессия. Кто не заляжет или тронется с места без приказа – считать убитым. А убитым увольнительная ни к чему. Ясно?

Он обернулся к капитану Гарридо, но тот, кажется, не слышал – он рассеянно смотрел вдаль. Гамбоа поднес свисток к губам. Колонны слегка дрогнули.

Нет, только не он, заметила она себе. Это невозможно. Изнутри поднимался страх. Не он… Это было бы катастрофой. Только не он. Она должна немедленно изгнать из головы эти бредни. Крэг Фревен не мог быть следующим в ее списке. Это заблуждение. Сделать это означало выйти за границы безопасности, установленные ею самой.

– Первая цепь атаки – приготовиться. Взводные – вперед, сержанты – сзади.

Фревен прищурил глаза, разглядывая ее. Удивительно слабой она казалась в это мгновение.

Гамбоа взглянул на часы. Было ровно девять. Он дал долгий свисток. Пронзительный звук резанул слух капитана, он удивленно повернулся, понял, что на несколько секунд забыл об учениях, почувствовал себя виноватым и поспешным шагом направился к кустам, чтобы оттуда следить за ходом событий.

Энн чувствовала, что надо уходить. Адреналин, распространявшийся по клеткам мозга, требовал от нее немедленного действия. Откуда-то изнутри поднимался жар, а биение сердца отдавалось в кончиках пальцев.

Не успел отзвучать свисток, а капитан уже видел, как первая цепь, разделенная на три группы, двинулась вперед. Кадеты неслись по полю, развертываясь на бегу, словно павлиний хвост. Впереди бежали взводные, за ними, пригибаясь, – кадеты. Правой рукой они крепко держали винтовку – дуло смотрело в небо, а приклад был в нескольких сантиметрах от земли. Капитан услышал второй свисток, короче, но пронзительней первого; Гамбоа бежал сбоку, чтобы управлять действиями, и вдруг цепь как ветром сдуло – исчезли в траве. Капитан вспомнил – так сметает со стола костяшки проигравший игрок в домино. Резкие крики Гамбоа молниями прорезали тишину: «Почему эта группа бежит? Роспильоси, хотите, чтоб вам башку оторвало? Осторожней, не волочить винтовку!»; и снова свисток, и цепь показалась из травы и бежит; свисток – и она исчезла, и голос Гамбоа глохнет вдали. Капитан еще слышал урывками брань и неизвестные фамилии; видел, как движется первая цепь, отвлекся на секунду, а вторая цепь и арьергард уже приходили в движение. Забыв о его присутствии, кадеты вслух издевались над теми, кто бежал с лейтенантом: «Смотри, негритяга валится, как мешок! Наверное, кости резиновые. А Холуй-то, Холуй, вот сопля! Боится личико поцарапать».

Она вонзила ногти в ладонь, боль пронзила все ее существо.

Вдруг перед капитаном возник лейтенант Гамбоа. «Вторая цепь – приготовьсь!» – кричал он. Командиры групп подняли правую руку, тридцать шесть кадетов застыли на месте. Капитан посмотрел на Гамбоа: спокойное лицо, кулаки сжаты, только глаза живые, светлеют, улыбаются, хмурятся. Вторая цепь понеслась по полю. Кадеты становились все меньше, лейтенант снова бежал с фланга, размахивая свистком и повернув голову к цепи.

Не он! — с яростью приказала она себе.

— Все нормально, Энн? Вы хорошо себя чувствуете?

Теперь капитан видел, как две цепи то исчезают, то встают, оживляя пустынное поле. Он не мог разглядеть, правильно ли кадеты падают – сперва на колено, потом на бок и левую руку – и прижимают ли винтовку к бедру раньше, чем коснутся земли; он не знал, сохранились ли уставные дистанции в цепи, и не рассыпались ли боевые группы, и по-прежнему ли взводные бегут впереди, словно кончик летящего копья, не теряя из виду лейтенанта. Фронт роты растянулся на несколько сотен метров. Глубина боевых порядков возросла. Вдруг снова возник Гамбоа, по-прежнему спокойный, только глаза сверкают, – дал свисток, и третья цепь с сержантами во главе кинулась к холму. Теперь все три цепи бежали далеко впереди, он остался один у колючих кустов. Постоял, подумал немного о том, как неповоротливы кадеты, если сравнить с солдатами или слушателями военной школы. Потом двинулся вслед за ними, время от времени поднося к глазам бинокль.

Она с трудом вздохнула, затем ответила:

Гамбоа размахивал руками, тыкал пальцем в кадетов – словно стрелял, – и, хотя звуки не доносились, капитан легко представлял себе его команды и брань.

— Да, все хорошо.

Вдруг он услышал выстрелы и взглянул на часы: «Минута в минуту, – подумал он. – Девять тридцать». Поднял бинокль – первая цепь находилась уже на расстоянии двухсот метров от мишеней. Мишени он видел, но не смог разглядеть попадания. Пробежал метров двадцать, взглянул снова и теперь увидел примерно десять отверстий. «Солдаты и те лучше стреляют, – подумал он. – А этих выпускают офицерами запаса. Позорище!» Он шел, почти не отнимая от глаз бинокля. Перебежки стали короче. Вторая цепь открыла огонь, и, не успело смолкнуть эхо, свисток возвестил первой и третьей цепям, что они могут идти вперед. Крошечные фигурки на фоне неба прыгали, падали, вставали. После каждого залпа капитан вглядывался в мишени, подсчитывал попадания. По мере приближения к холму попаданий становилось все больше – круги мишеней стали похожи на сито. Он посмотрел на лица: все безбородые, детские, красные, один глаз зажмурен, другой прижат к рамке прицела. Приклад при выстреле ударял в еще некрепкое плечо, плечо болело, а приходилось вскакивать, бежать согнувшись, снова падать и снова стрелять, опьяняясь мнимой жестокостью. Капитан Гаррида знал, что война не такая.

Сменить тему, увести беседу в другое русло, изменить намерения.

— Я спрашиваю себя… — начала она, — разбирается ли он хоть немного в медицине?

И тут он заметил зеленую фигурку – он чуть не споткнулся о нее – и винтовку, против всяких правил уткнувшуюся дулом в землю. Он не понял, почему здесь лежат кадет и винтовка, и наклонился. Лицо кадета исказила гримаса боли, глаза и рот были широко открыты. Пуля попала ему в голову. Струйка крови текла по шее.

— Убийца? Почему вы так думаете?

Капитан уронил бинокль, поднял кадета – одну руку под колени, другую под плечи – и побежал к холму, крича: «Лейтенант Гамбоа! Лейтенант Гамбоа!» Ему пришлось пробежать немало, прежде чем его услышали. Кадеты первого взвода, одинаковые, как жуки, ползли по склону к мишеням; им было не до его криков, они слушали только Гамбоа и совсем выбились из сил. Капитан пытался различить светлую форму лейтенанта и сержантов. Вдруг жуки остановились, повернулись, и капитан почувствовал, что десятки глаз глядят на него. «Гамбоа, сержанты! – крикнул он. – Скорей сюда!» Кадеты со всех ног бежали вниз, и ему было неловко стоять тут под их взглядами с кадетом на руках. «Везет как утопленнику, – подумал он. – Полковник это мне запишет в послужной лист».

— После того как вы мне описали утреннюю сцену, я поняла, что нужна большая точность, чтобы совершить подобную патологическую постановку. И это навело меня на мысль сузить круг подозреваемых, остановиться, например, на Паркере Коллинсе, их медбрате.

Первым добежал Гамбоа. Он ошеломленно посмотрел на кадета и наклонился, чтоб разглядеть, кто это, но капитан крикнул:

Крэг скрестил руки на своей мощной груди.

– В госпиталь! Немедленно! Сержанты Морте и Песоа подхватили парня и побежали по полю; за ними бежали капитан, лейтенант и кадеты. Со всех сторон десятки глаз с ужасом смотрели на мотающуюся голову, на бледное, худое, всем знакомое лицо.

— Не требовалось особых медицинских познаний. Он обзавелся длинным пинцетом и смазкой, вот и все. Не надо специально искать подозреваемого, просто наблюдайте и докладывайте нам обо всем, что увидите или услышите. И особенно обратите внимание на… — Он подошел к своему рабочему столу и взял список третьего взвода. — Обратите внимание на фамилии, которые я подчеркнул, «П» означает, что все они правши:

– Скорей, – говорил капитан. – Скорей. Гамбоа вырвал кадета у сержантов, взвалил его на

плечи и понесся вперед. Через несколько секунд он вырвался метров на десять.

– Кадеты! – крикнул капитан. – Остановите первую машину.


— капитан Ллойд Моррис — П
— лейтенант Эшли Даррингтон — П
— лейтенант Филипп Пайпер
— унтер-офицер Клайв Бредли-Доддерс — П
— унтер-офицер Генри Кларк — П
— сержант Петр Кижлар — П
— сержант Габриэль Рабин
— сержант (медбрат) Паркер Коллинс — П
— капрал Дуглас Режи — П
— капрал Адам Хоуден
— рядовой Фрэнк Джазинни — П
— рядовой Владимир Хришек — П
— рядовой Мартин Клампс — П
— рядовой Джереми Бродус — П
— рядовой Кол Харрисон — П
— рядовой Питер Бролин
— рядовой Джеймс Костелло
— рядовой Фелипе Гонзалес
— рядовой Джон Тродел — П
— рядовой Родни Барроу — П
— рядовой Стив Рисби
— рядовой Джон Уилкер — П


Кадеты кинулись на шоссе.

— Все они правши и крепкие ребята, очень сильные, как наш убийца.

Капитан остался позади, с сержантами.

— А другие? Мне надо интересоваться ими?

– Он из первой роты? – спросил капитан.

— Да, я не всех, чьи фамилии в списке, знаю в лицо. Держите, вот рапорт, который я должен представить начальнику штаба Тоддворсу. В нем я делаю вывод, что преступление, совершенное сегодня утром, не имеет ничего общего с предыдущими, и что убийца Росдейла и Томерса — это человек с неустойчивой психикой, склонный к суициду. Все это не заслуживает того, чтобы терять время. Он совсем не психопат, как об этом думали прежде. В конце доклада я пишу, что, по моему мнению, он скоро покончит с собой, так как это свойственно его натуре.

– Да, сеньор капитан, – сказал Песоа. – Из первого взвода.

– Имя?

— Тогда вы порицаете его за то, что он любит быть в центре внимания, а это его сильно настроит против вас.

– Рикардо Арана, сеньор капитан. – Песоа замялся и прибавил: – По прозвищу Холуй.

— Я очень надеюсь на это. Постарайтесь распространить эти слухи в их лагере, но вы должны тонко играть.

2

— Если я правильно понимаю, завтра утром, когда они выдвинутся на фронт, мы больше не сможем узнавать, что там происходит. Значит, убийца останется с ними, а мы будем ждать их возможного возвращения?

— Согласно приказу Тоддворса, это будет тяжелая операция: они присоединятся к нескольким ротам на линии огня. А мы расположимся лагерем в их тылу. Там есть место и для вас.

Энн просияла, несмотря на опасности, которые их ожидают. Вражеская бомбардировка, мины и близость убийцы.

Мне было двадцать лет. И я никому не позволю утверждать, что это лучший возраст [17]. Поль Низан
— Я… Спасибо.



Она встала, намереваясь выйти. Ей нельзя больше оставаться в этой палатке, надо ускользнуть, чтобы не совершить непоправимое, не добавить Фревена в свой список. Чтобы все прекратить. Ее щеки пылали.

— Я собираюсь сделать все необходимое сейчас же, — сказала она, взяв рапорт из его рук.

Она была уже у выхода, когда Фревен окликнул ее и сказал:

— Я должен быть честным: я доверяю вам, поскольку ваши выводы очень интересны и точны. Впрочем…

Она на секунду задержала на нем свой взгляд, затем опустила глаза, подняла брезентовую дверь палатки и исчезла за ней. Энн вся горела.

I

«Жаль бедную Худолайку, как она скулила вчера ночью. Я укутывал ее одеялом, а сверху накрывал подушкой, но куда там – воет на весь барак, да протяжно так, жалобно. А вдруг как завизжит, заскулит, точно давится криком, всех разбудила – вот ужас! В другой бы раз наплевать, а теперь все больно нервные стали, ругаются, грозятся: „Выгони ее, не то темную устроим\", – еле отбрехался. К полуночи стало и впрямь невмоготу. Мне самому хотелось спать, а Худолайка все воет и воет. Несколько ребят встали с коек, взяли по ботинку и двинулись на меня. Не хватало только сцепиться со всем взводом, да еще теперь, когда и без того тошно. Я вышел с собакой на улицу и оставил ее посреди двора, потом обернулся – вижу, идет за мной. „Назад, – кричу, – зануда! Стой, где тебя оставили\". Худолайка ковыляет следом, вся извивается, лапу больную поджала, жалко смотреть. Взял я ее на руки, понес к газону, положил на травку и почесал за ушами, вернулся в казарму, и на этот раз она осталась. Но спал я плохо, вернее, совсем не спал. Только начну засыпать, и вдруг – раз! – глаза сами собой открываются. Оказывается, это я про собаку думаю; к тому же я чихать начал, потому что во двор выходил босиком, пижама дырявая, а дул сильный ветер и, кажется, дождь накрапывал. Бедная, мерзнет там на улице, я-то знаю, как она любит тепло. Часто, бывало, слышу среди ночи, как она поднимает возню, когда я ворочаюсь и ее раскрываю. Вскочит, рассердится, схватит зубами одеяло и ворчит, натягивает на себя; или поднырнет безо всяких поближе к моим ногам, погреться.

30

Преданные твари эти собаки, лучше всяких там родных, это точно.

Она не должна терять ни секунды.

Вот Худолайка – дворняжка, сколько всяких кровей в ней намешано, а душа у нее все же есть. Так и не знаю, откуда она взялась. Скорее всего, забрела сюда сама. Проходила, наверное, мимо, забрела к нам, понравилось ей у нас, взяла да и осталась. Не помню, была она здесь до нас или нет. Может, она вообще тут родилась, в училище. Я ее сразу приметил, помню, она ходила в наш барак, еще когда нас крестили, – совсем маленькая тогда была. Сразу у нас освоилась. Войдет кто с четвертого – кинется под ноги и лает, укусить норовит. Собачонка была с характером: пнет ее кто-нибудь, а она снова лает, рвется в бой, зубы скалит, а зубки мелкие такие – молоденькая еще.

Энн пробиралась между палатками, вещмешками военных, ящиками и мешками с песком, наваленными вокруг орудий и боеприпасов. Ночью лагерь казался более угрожающим с его импровизированными улицами с брезентовыми стенами. Растяжки палаток, тянущиеся до земли, становились невидимыми препятствиями. Она чувствовала себя Тесеем, блуждающим в огромном лабиринте, зная, что где-то неподалеку Минотавр поджидает свою будущую жертву.

Теперь она уже выросла, больше трех лет ей, наверно, а для собаки это, пожалуй, немало. Собаки долго не живут, а особенно дворняжки, если они к тому же мало едят. Что-то не припомню, чтоб Худолайка досыта ела. Иногда я бросаю ей объедки, и тогда у нее пир. А траву она только жует, не глотает: высасывает сок, и все. Возьмет в пасть немного травы и целый час пережевывает, как индеец коку. И вечно торчала в нашем бараке, многие говорили, что у нее блохи, и гнали вон, но она всегда возвращалась, хоть сто раз ее прогони, а все равно уже через минуту дверь заскрипит и низко-низко, у самого пола, появляется хитрая мордочка. Нам нравилось, что она такая упрямая, и мы иногда впускали ее поиграть. Не знаю, кому пришло в голову назвать ее Худолайкой. Вообще трудно сказать, откуда берутся прозвища. Когда меня Питоном прозвали, я сначала смеялся, потом начал злиться и ко всем приставал, у каждого спрашивал, кто да кто это придумал, и все говорили „не я\", а теперь прилипло, и даже на улице меня так называют. Не иначе это Вальяно придумал. А вообще-то кто его знает!»

Тесей использовал нить, чтобы не заблудиться, так ведь? А что есть у тебя? — усмехнулась она. Фиктивный рапорт, на который она могла обратить свой гнев. Если однажды его прочитает убийца, то лейтенанту Фревену потребуется для охраны целый батальон. Чем больше она думала над этим, тем меньше ее убеждала эта идея. Неужели это единственная возможность? Вероятно…



Но она сама, что с ней происходит? Она не могла пойти на поводу своих низких инстинктов, не с Фревеном. Ночная свежесть привела в порядок ее мысли, и Энн почувствовала стыд.

Альберто почувствовал, что его берут за локоть. Лицо было незнакомое. Однако улыбался ему парень по-свойски. Позади неподвижно стоял еще один кадет, пониже ростом. Альберто не мог хорошенько разглядеть их, было только шесть часов вечера, но уже спустился туман. Они стояли во дворе пятого корпуса неподалеку от плаца. По двору слонялись кадеты.

Убедившись, что солдаты в основном находятся в своих палатках, она ускорила шаг. Сначала она хотела пойти в медсанчасть, чтобы повидаться с Клариссой, пока та не спит, и попрощаться с ней, сказать, что отбывает на фронт, но сейчас для нее важнее было отнести рапорт в третий взвод. У нее еще будет время разбудить свою подругу рано утром.

Он быстро зашагал к офицерскому корпусу и там свернул за угол. До госпиталя оставалось шагов десять, но он едва различал стену: очертания окон и дверей заволокло туманом. В коридоре никого не было, и в маленькой проходной тоже. Прыгая через ступеньку, он взбежал на второй этаж. У двери сидел человек в белом халате. В руках он держал газету, но не читал, а угрюмо смотрел в пространство. Заслышав шаги, он встал.

– Выйдите, кадет, – сказал он. – Сюда запрещено входить.

Энн остановилась перед санитарной палаткой. У входа на раскладном столе стояли несколько ящиков для писем с различными медицинскими бланками. Энн взяла стоику заполненных бланков и нашла вчерашние. Она пролистала их, взяла три бланка, не имеющие особой срочности, и приложила к ложному докладу Фревена. Надо придать мизансцене немного конкретики… Убийца это любит, пусть получит.

– Мне нужно увидеть кадета Арану.

Потом Энн вошла в палатку, взяла бутылку спирта и чистые бинты, сложила все в свою сумку и быстро вышла.

– Нельзя, – сказал человек угрюмо. – Уходите. Кадета Арану видеть нельзя. Он изолирован.

С кем бы она меньше всего хотела сейчас встретиться, так это с Каллоном. Майор должен был получить служебную записку Фревена с сообщением о том, что Энн Доусон рано утром должна покинуть свое подразделение и отбыть на фронт вместе с ВП. И конечно, он это явно не одобрил.

– Мне очень нужно, – настаивал Альберто. – Пожалуйста, разрешите поговорить с дежурным врачом.

Она пробиралась между натянутыми на площадке величиной с футбольное поле веревками, на которых сушились полотенца, простыни, тряпки и даже носилки. Петляя между трепещущими тенями, Энн чувствовала запах крови. Это была терпкая смесь запахов свежей земли, железа и сырого мяса. Брезентовые прямоугольники, черные и серые в ночной мгле, бились на ветру и походили на саваны. Энн ускорила шаг, торопясь покинуть это мрачное поле.

– Я дежурный врач.

Подходя к лагерю, она расстегнула верхнюю пуговицу своей блузы, едва обозначив тень ложбинки между грудей. Этот козырь может пригодиться в сегодняшней игре. И все-таки она боялась, как бы эта затея не обернулась против нее!

В лагере третьего взвода было так же тихо, как и везде. Два подвешенных на шестах фонаря освещали площадку посреди палаток, на которой находились столы и скамейки, а также боевое снаряжение взвода. Снаружи никого не было. Зато внутри «спальных» палаток виднелся свет фонариков.

Накануне Энн предусмотрительно отметила для себя, в каких палатках располагаются интересующие ее военнослужащие. Медбрат Паркер Коллинс, как и все унтер-офицеры и офицеры, имел отдельную палатку. Рядовые жили вместе в большой палатке, где они с помощью натянутых полотнищ брезента создали для каждого подобие личного пространства.

Как поступить? Ей хотелось увидеть рядового Рисби. Если ему станет известно содержание фиктивного рапорта, эта информация распространится среди солдат намного быстрее, так как все товарищи обращались к Рисби с просьбой о написании писем их родным; она считала его рупором третьего взвода. Им это очень понравится. А кроме того, он хороший стрелок… Может быть, сразу войти в палатку и разыскать Рисби? Нет…

Энн обошла вокруг солдатской палатки, где находился «писатель». В одной ее части смеялись, шутили, и Энн поняла, что солдаты играют в карты. В другой части было тише: там разговаривали слишком тихо, чтобы можно было что-то разобрать, еще две зоны, в которых было тихо, освещали подвешенные под крышей лампы. Подойдя ближе и чуть не задев ногой край палатки, она услышала шуршание переворачиваемой страницы. Большой страницы. Журнал? Мужчина тихо засмеялся. Комиксы или иллюстрированный роман, что-то смешное! Смех был легкий, даже тонкий. Этот мелодичный голос мог принадлежать Рисби.

Энн решила рискнуть. Она несколько раз поскребла ногтями по натянутому брезенту. Внутри палатки сначала закрыли журнал, затем появилась тень.

— Это Энн Доусон, — прошептала она. — Мне надо поговорить с вами.

Тень на мгновение отступила назад, затем наклонилась, чтобы поднять низ палатки. К большому удивлению Энн, появилось небольшое отверстие. Следовательно, любой солдат мог с легкостью выйти из палатки незаметно для остальных. В отверстии появилась круглая голова Рисби, который испытующе уставился на медсестру.

— Что вы тут шатаетесь? — прошептал он.

Энн убедилась, что их никто не видит, и жестом дала понять, что хочет войти. Рисби вздохнул, стиснув зубы, и раздраженно кивнул.

— Как вы неосторожны! — прошептал он, когда она оказалась рядом с ним. — Нарываетесь на неприятности?

— Я закончила работу и вот несу копии рапортов, составленных офицерами… — ответила она, помахав листами, которые держала в руке. — Я проходила мимо и решила сделать вам перевязку.

— Вот еще! — забеспокоился он, бросив быстрый взгляд на вход в палатку. — Мне этого не надо. С чего это вы решили?

Приняв решительный вид, Энн села на походную кровать, положив на нее бумаги, чтобы открыть небольшую сумку, которую она носила на поясе.

— Я знаю людей вашего типа, вы не хотите обращать внимание на царапины, когда у ваших товарищей пулевые или осколочные ранения. Но бывают случаи, когда из-за мелких ранок приходится ампутировать конечности. Снимите фуфайку и покажите мне вашу руку.

— Этим займется Коллинс! Уходите отсюда!

— Я знаю, почему вы не хотите. Но успокойтесь, я не буду докладывать вашему капитану, вас не отчислят из взвода, если вы этого боитесь. Вчера я заметила, что ваша ранка начала гноиться.

Рисби больше не возражал, и Энн повысила голос:

— Покажите мне вашу рану, солдат!

— Не так громко! У меня будут неприятности, если офицер увидит вас здесь!

— Тогда снимайте одежду и не мешайте мне.

Скрепя сердце Стив Рисби подставил ей руку с повязкой, на которой выделялось темное пятно.

— Теперь вы домашняя медсестра? — пошутил он, пока она разматывала бинт.

— Это моя профессия. О… Скверная рана.

— Она ведь неглубокая.

— Начинается нагноение. Если так пойдет дальше, вы целую неделю не сможете отправиться на фронт!

Она достала ножницы, спирт и все, что принесла с собой, и занялась худенькой рукой молодого человека. У него была молочно-белая кожа, усеянная рыжими пятнышками веснушек.

— Надо будет понаблюдать течение процесса. Я вхожу в подразделение, отбывающее на фронт вместе с вами. Когда будете возвращаться после боевой операции, зайдите ко мне.

— Посмотрим.

— Нет, не посмотрим. Я не шучу. За раной надо постоянно следить и очищать. Придете ко мне, как только сможете, понятно?

Рисби облизнул губы.

— Как же, как же! — сказал он, завершая разговор.

— Вам не страшно думать о завтрашнем деле? — внезапно спросила она.

— Страшно?

К большому удивлению Энн, прежде чем ответить, Рисби задумался.

— Да, появляется резь в животе. Ведь когда отправляешься на задание, никогда не знаешь, чем все закончится. Я… становится страшно, когда не знаешь, чем все закончится.

Он хотел еще что-то добавить, но сдержался. Энн перевела взгляд с очищенной раны на лицо молодого человека. В нем не было ничего привлекательного — бледный, хилый, невзрачный, и тем не менее внезапно он показался ей очень трогательным, таким она его прежде не видела.

Томас Харрис

Он обреченно пожал плечами:

Черный сентябрь

— Ведь это война, сутки и сутки неопределенности, разве не так?

— Я… Вы правы. Но мы с вами смотрим на нее по-разному. — Энн мгновение подумала и добавила: — Прямо как на Луне, да?

Глава 1