У миссис Марч сжалось горло. В глазах затуманилось, она видела мелькавшие перед ними черные точки, напоминавшие чернильные кляксы, вдруг оказавшиеся по всему полю ее зрения. Тысяча различных голосов звучала у нее в голове. «Совпадение, просто совпадение»! – кричал один из них. «А если нет?» – спрашивал другой. В конце-то концов, сколько совпадений может пропустить одна женщина? Разве не так в конечном счете ловят убийц – когда один наблюдательный человек соединяет вместе все, казалось бы, разрозненные куски?

От уколов стало не так больно, и жар спал, но все равно целый день пачкала она простыни чем-то коричневым, так что сиделка трижды меняла ей белье. Тебе, кажется, операцию будут делать, сказал ей Амбросио. Она испугалась: нет, не надо, зачем это. Да нужно, нужно, глупая. Тогда она заплакала, а все больные в палате смотрели на них.

Журналистка тем временем объясняла, что жертва была сиротой и последние несколько лет жила вдвоем с бабушкой. «Но нет, – сказала сама себе миссис Марч, – Джордж не стал бы возвращаться на место преступления, если бы был виновен. Его безразличие к тому, что в том месте кишит полиция и репортеры, совершенно четко доказывало его невиновность». Но облегчение было недолгим, потому что она задумалась, а не отправился ли он в это путешествие, чтобы уничтожить улики после обнаружения трупа. Не исключено, что эта дурацкая ошибка, которую совершают непрофессионалы, может потенциально привести к его аресту. А Эдгар в деле? Неясно. У Джорджа были свои ключи от охотничьего домика Эдгара. Он держал их в вазочке в своем кабинете. Он мог туда поехать и уехать так, что Эдгар об этом никогда не узнает.

— Она до того расстроилась, что я стал ее утешать, выдумывать всякую всячину: сегодня, мол, сговоримся и купим фургончик у Панты. Но она и не слушала меня. Вся опухла от слез.

– Первые результаты вскрытия подтверждают, что ее убили меньше месяца назад, что совпадает с датой исчезновения…

Ночью одна из соседок все кашляла, не давала Амалии заснуть, а другая, повернувшись к ней в своем гамаке, все материла во сне какую-то женщину. Она их упросит, она их умолит: колите сколько угодно, только операцию не надо, и доктор ее послушает, ведь я в прошлый раз, доктор, так намучилась. Утром всем принесли кофе в жестяных кружках, а ей — нет. Потом пришла сестра и, ни слова не говоря, сделала ей укол. Амалия стала ее просить: позовите доктора, ей надо с ним поговорить, она его уговорит, но сестра пропустила это мимо ушей, только сказала: думаешь, они для своего удовольствия будут тебя резать? Потом другая сестра вытянула ее топчан к дверям, ее стали перекладывать на каталку, и тут она вдруг на крик стала звать мужа. Сестры ушли, а пришел рассерженный доктор: это что такое? ты что тут шумишь? Она ему все рассказала — про то, как рожала в Лиме, как настрадалась, а он только кивал: ладно, ладно, успокойся. Тут появилась давешняя сестра: хватит плакать, муж к тебе пришел.

Джордж ездил охотиться примерно месяц назад? Он приехал домой, бормоча что-то себе под нос, когда заходил в квартиру, и привез дикого индюка на ужин в День благодарения. Она помнила об этом, потому что понятия не имела, что делать с безвольной массой перьев и висящей «красной соплей» [25]. Марта отнесла индюка своему брату, который работал мясником в Бруклине, чтобы очистить от перьев и разделать.

— Она так в меня и вцепилась, — говорит Амбросио. — Не дамся резать, не хочу. Тут и у доктора терпенье лопнуло. Или согласишься, сказал, или сейчас же тебя выпишу. Что мне было делать, ниньо?

Миссис Марч сглотнула, пульс бился так учащенно и сильно, что она буквально видела, как дергаются жилки у нее на запястьях.

Амбросио и еще одна сестра — она была годами постарше, подобрее первой, говорила ласково — стали ее уговаривать, что, мол, это для ее же блага и для ребеночка нужно. Переложили ее на каталку, повезли. Амбросио шел следом, до самых дверей операционной, все говорил что-то, а она и не слышала его.

– …требуются дополнительные исследования для определения причины смерти, но патологоанатомы считают, что жертва была задушена, – продолжала журналистка ровным, ничего не выражающим голосом, будто не следовало сообщать о трагедии напряженным тоном, будто это было бы бестактно. Какие-то следы чувств оставались только в районе ее бровей, которые изгибались домиком, когда она описывала особенно гнусные детали. – На теле имеются следы изнасилования. – Она сделала непродолжительную паузу. – Есть травма от удара тупым предметом.

— Она что-то предчувствовала, — говорит Амбросио. — А иначе почему бы ей так пугаться и отчаиваться.

Миссис Марч в панике ударилась в воспоминания, пытаясь воспроизвести в памяти все самые обычные разговоры с соседями – она хотела вспомнить, кто из них знал про поездки Джорджа на охоту в Джентри. Она представила у себя в воображении Шейлу, которая находилась несколькими этажами выше, – как она смотрит новости, зовет мужа, который потом позвонит в полицию.

– …ее руки были связаны веревкой за спиной… царапины свидетельствуют о том, что она пыталась сопротивляться…

Лицо Амбросио скрылось за створкой закрывшейся двери. Она видела, как доктор надевает передник и разговаривает с другим человеком в белом, в белой шапочке и в маске. Сестры переложили ее с каталки на стол. Поднимите мне голову, задохнусь, взмолилась она, но они не послушались: тс-с, лежи тихо, все хорошо. Оба мужчины в белом продолжали разговаривать, а сестры направили ей в лицо лампу, так что пришлось жмуриться, а через минуту почувствовала, что ее опять колют. Потом у самого своего лица увидела лицо доктора и узнала его голос: «считай раз, два, три». Она считала, и голос делался все слабей и наконец замер.

— Мне ведь работать надо было, — говорит Амбросио. — Ее взяли в операционную, а я ушел. А донья Лупе мне сказала: «Дурень, что ж ты не дождался, когда кончится», и тогда я вернулся в больницу.

В годы работы преподавателем у Джорджа было прозвище «Красавец и Чудовище», причем эту кличку он получил за десять, а то и больше лет до того, как сам отправился учиться в колледж. Его обычно любили и студенты, и преподаватели, он часто получал подарки – то какие-то классические произведения в кожаном переплете, то песочное печенье, а то и ручки с гравировкой. Их опускали в ящик для писем, которые имелись у всех преподавателей в их комнате отдыха. Его хвалили за театральность, однажды он прославился тем, что воссоздал Йоркширские болота, вывалив ведро мха и вереска пурпурного цвета на ступени перед лекционной аудиторией, когда читал лекции о сестрах Бронте. Но его гнев также был полон драматизма – когда он кого-то отчитывал, иногда приходилось прерывать занятия на физическом факультете, который находился рядом. Он имел склонность к диспропорциональным наказаниям за самые мелкие прегрешения. История об отстранении от занятий его лучшего студента за то, что тот не смог процитировать первоисточник, вызывала страх в сердцах каждого следующего потока первокурсников.

Ей казалось, что все вокруг и она сама мягко покачивается, плывет, как на воде, и с трудом узнала печальные лица Амбросио и доньи Лупе. Хотела спросить — кончилась операция? — хотела сказать — ничего не болит, — но от слабости не могла пошевелить губами.

– …тело было частично скрыто под снегом, и только благодаря охотничьей собаке с прекрасным нюхом…

— Там и сесть-то негде было, — говорит Амбросио. — Я стоял столбом и курил, все, что было, выкурил. Потом донья Лупе пришла, тоже стала ждать, а ее все не вывозили из операционной.

Она не шевелилась: казалось, что при малейшем движении в тело вопьются тысячи игл. И чувствовала она не боль, а тяжкое, покрывающее тело потом ожидание боли и слабость, и слышала, словно из дальней дали, голоса Амбросио, доньи Лупе и даже голос сеньоры Ортенсии: родила? мальчик или девочка?

На протяжении лет то и дело появлялись анекдоты, в которых фигурировали просьбы студенток колледжа с совместным обучением – девушки с широко раскрытыми глазами будто бы просили о «дополнительных баллах» и «индивидуальных занятиях». Но коллеги Джорджа только посмеивались над такими рассказами. В отличие от других профессоров, Джордж, как кажется, никогда не расстегивал штаны, когда не надо. По крайней мере, слухов о подобном не ходило. И у миссис Марч не возникало оснований для подозрений. И у нее также не было оснований его бояться. На самом деле с годами он превратился в более спокойного и более чувственного интеллектуала. Он продолжал с удовольствием проводить время со своими друзьями – ходил на долгие обеды, время от времени играл в теннис, ездил на охоту с Эдгаром, пил виски и курил сигары в клубе для джентльменов. Ничто из этого не являлось признаком развращенности, порочности, склонности к совершению преступлений. И когда бы ей ни требовалось с ним связаться (в клубе, в ресторане), ей всегда удавалось его найти.

— Наконец пришла сестра: идите отсюда, — говорит Амбросио. — Потом вернулась с чем-то. Что такое? Потом появилась еще одна сестра. Ребенка не спасли, сказала, но мать, может быть, выкарабкается.

Ей чудилось: плачет Амбросио, донья Лупе произносит слова молитвы, какие-то люди снуют вокруг нее и что-то говорят. Кто-то наклонился над нею, и она ощутила прикосновение чьих-то губ, тепло дыхания на щеке. Они думают, ты умрешь, что ты уже умерла, подумала она и вдруг несказанно удивилась и очень пожалела всех.

Конечно, если бы он был каким-то хищником с отклонениями, то об этом свидетельствовали бы признаки. Рассказывали бы истории. Ходили бы слухи. Если бы бывшая жена Джорджа стала свидетельницей его превращения в монстра, то она обязательно сказала бы об этом, если бы и не для того, чтобы предупредить новую миссис Марч, то, по крайней мере, для того, чтобы защитить их дочь Паулу от попадания в лапы извращенца, склонного к насилию.

— Может быть, выкарабкается, а может быть, и нет: так это надо было понимать, — говорит Амбросио. — Донья Лупе стала на колени, начала молиться. А я прислонился к стене.

«Все это глупости», – сказала она сама себе. Конечно, Джордж не имел никакого отношения к убийству бедной девушки. Миссис Марч нажала на кнопку на пульте, и телевизор выключился с тихим щелчком. Сначала изображение на экране сжалось в маленький белый круг, а потом он полностью почернел. В нем только отражалась миссис Марч, сидевшая на диване с открытым ртом.

Она не смогла бы ответить, как долго испытывала это удивление и жалость, сколько времени продолжала слышать не только голоса, но и долгую, обретшую звучание, звенящую тишину. Ей по-прежнему казалось, что она покачивается на воде, то понемногу погружаясь, то вновь всплывая, и тут внезапно увидела перед собой лицо Амалиты-Ортенсии и услышала: вытирай ноги как следует.

— Потом пришел доктор, положил мне руку сюда вот, на плечо, — говорит Амбросио. — Мы сделали все возможное, чтобы спасти твою жену, сказал, и что, видно, Бог не захотел, и что-то еще, и что-то еще.

– Нет, – просто сказала она. – Нет.

Ей показалось, что ее куда-то тянут, что она сейчас задохнется, и подумала: больше не буду смотреть, не буду говорить, она не будет больше двигаться, а так и поплывет. Как же ты будешь слышать тогда, что уже прошло, дура, подумала она, и снова ощутила страх и жалость.

— Бдение было там же, в больнице, — говорит Амбросио. — Пришли все водители из обеих компаний, и даже сукин сын дон Иларио явился.

Она встала с дивана, снова плотно затянув пояс на халате, словно это могло ее защитить. Отправилась в кухню и по пути зашла в гостевую ванную комнату, чтобы вымыть руки. Вытирая их и морща нос от постоянно присутствовавшего в этом месте дезинфицирующего запаха сосны, она услышала звук работающего за стеной у соседей телевизора. Она узнала монотонный голос той репортерши и поспешила вон из ванной. Между пальцами у нее еще оставалась мыльная пена, когда она с грохотом захлопнула за собой дверь.

Она погружалась все глубже, и чувствовала все большую жалость, и с головокружительной быстротой неслась куда-то вниз, падала и знала, что все, что она слышит, остается там, наверху, а она, летя вниз все стремительней, может только унести с собой эту невероятную жалость.

Она попыталась разогреть небольшой кусочек пожаренной на сковородке камбалы, которую Марта оставила для нее под фольгой на кухонном столе. Стала биться с микроволновой печью, которая все время необъяснимым образом выключалась. И теперь удовлетворение от ее благородного поступка, когда она пораньше отпустила Марту, сменилось раздражением.

— Гроб для нее взяли в «Безгрешной душе», — говорит Амбросио. — На кладбище надо было заплатить, не помню уж сколько. У меня не было. Шоферы скинулись, и даже сукин сын дон Иларио дал что-то. А в самый день похорон больница прислала мне счет. Умерла, не умерла — все равно плати. А чем платить-то, ниньо?

Марта накрыла обеденный стол как и всегда – скатерть, льняные салфетки, столовое серебро, любимый миссис Марч черный оливковый хлеб был нарезан аккуратными кусками. Миссис Марч зажгла свечи – без них освещение казалось не тем, потом поставила пластинку с ноктюрнами Шопена в проигрыватель, потому что обычно они ставили именно ее во время ужина. А поиск чего-то нового во внушительной коллекции пластинок Джорджа займет массу времени.

VII

Несмотря на то что звук рояля разносился по пустой квартире – или, может, как раз из-за этого, – вечер казался более тихим, чем обычно. Миссис Марч поднесла вилку с рыбой комнатной температуры ко рту. С улицы донесся пьяный смех молодой женщины, прорезающий тишину, он испугал миссис Марч. Она уронила вилку, а когда подняла ее, тихо обругала себя за то, что такая дерганая.

— Как же это случилось? — говорит Амбросио. — Он сильно мучился?

Люди на портретах в гостиной гневно смотрели на нее сверху вниз, как они обычно и делали, когда она ела в одиночестве. На одном была изображена женщина средних лет в шляпе без полей, с бархатным коротким чокером на шее. На втором – мужчина в очках в одежде священника. Она посмотрела на них в ответ.

Все молчали.

Случилось это вскоре после того, как Карлитос в первый раз допился до белой горячки. Однажды вечером он с решительным видом объявил на всю редакцию: месяц в рот не возьму. Никто ему не поверил, но Карлитос добросовестно проходил добровольный курс выветривания спиртного из организма и четыре недели воздерживался. Ежедневно он зачеркивал число на своем перекидном календаре и с гордостью размахивал им: десять дней — а я ни капли… шестнадцать дней… По прошествии месяца он объявил: теперь зигзаг. Пить он начал в тот же вечер после работы: сперва с Норвином и Солорсано, потом с какими-то спортивными журналистами, праздновавшими в ресторанчике чей-то день рождения, а потом, уже глубокой ночью, как он сам рассказывал, — с неизвестными личностями, которые отобрали у него бумажник и часы. Утром его видели в редакциях «Ультима Ора» и «Пренса», где он пытался одолжить денег, а днем Ариспе обнаружил его за столиком в баре уже в одиночестве — глаза смотрят в разные стороны, нос — как помидор. Ариспе подсел к нему, но разговора у них никакого не получилось. Он был уже не то что пьян, рассказывал Ариспе, а просто вымочен в спирту. Вечером он, шагая с преувеличенной осторожностью и глядя сквозь людей, появился в редакции. От него веяло бессонной пьяной ночью и невообразимой алкогольной смесью, а лицо с горящими на лбу, на висках, на скулах, на подбородке пятнами беспрестанно подергивалось. Не отвечая на шуточки, которыми его встретили, Карлитос подплыл к своему столу и остановился, с тоской уставившись на пишущую машинку. Потом с заметным усилием схватил ее, поднял над головой и шваркнул об пол. Помнишь, Савалита, какой был грохот, как разлетелись клавиши и какие-то гайки. Все кинулись к нему, а он с хриплым криком бросился бежать, пинками отшвыривая корзины для бумаг, натыкаясь на стулья, разбрасывая гранки. На следующий день его поместили в лечебницу. В первый раз. А теперь, Савалита? В третий.

Глава XVII

— Кажется, нет, — говорит Сантьяго. — Кажется, он умер во сне.

Миссис Марч задумалась, как часто делала, не станет ли этот ужин последним в ее жизни. Что Сильвия Гибблер ела в последний раз в жизни? Она ела что-то, приготовленное ее похитителем? Она получила удовольствие от еды? А что, если она сидела на диете, чтобы влезть в маленькое симпатичное платье, которое хотела купить? Но теперь она уже никогда не попадет на ту особую вечеринку, правда? Как это ужасно и депрессивно.

Это случилось через месяц после свадьбы Чиспаса и Керн. Сантьяго с Аной получили приглашение, но на бракосочетание не пошли, не позвонили и цветов не прислали. Попейе и Тете уже и не пытались их уговаривать. По возвращении из свадебного путешествия они побывали у них, с неимоверными подробностями рассказали о Мексике и США, а потом Попейе повез их в «Подкову» выпить молочных коктейлей. С тех пор они время от времени виделись — то у Сантьяго, то в Сан-Исидро, когда Попейе и Тете отпраздновали там свое новоселье. От них, Савалита, ты узнавал новости: о помолвке Чиспаса, о приготовлениях к свадьбе, о том, что родители собираются в Европу. Попейе с головой ушел в политику, сопровождал Белаунде в предвыборной поездке по стране, а Тете ждала ребенка.

Миссис Марч задула свечи на столе и на серванте, разбрызгав красный воск на стену, потом выключила свет. Ей очень не хотелось находиться в одиночестве в темноте дольше, чем было необходимо, и она поспешила в кухню, где оставила тарелки в мойке, потом подумала, что лучше этого не делать, чтобы не появились еще и другие насекомые. Закрывая посудомоечную машину, она раздумывала, не заварить ли себе чашку успокаивающего ромашкового чая, и тут внезапно зазвонил висевший на стене в кухне телефон. Он зазвонил так громко и так резко, что миссис Марч дернулась и прижала дверцей посудомоечной машины свой левый мизинец.

— Чиспас женился в феврале, папа умер в марте, — говорит Сантьяго. — Они как раз собирались в Европу.

«У Джорджа проблемы?» – задумалась она, посасывая пульсирующий палец. Она представила его в охотничьем домике Эдгара с окровавленными руками и мертвого Эдгара на полу. Она с тревогой и содроганием сняла трубку.

— Он в Анконе умер? — говорит Амбросио.

– Алло! Джордж?

— В Мирафлоресе, — говорит Сантьяго. — В то лето из-за свадьбы Чиспаса они не жили в Анконе. Кажется, только на уик-энды ездили.

– Алло, – ответил вежливый голос. Говорил мужчина, но это не был голос Джорджа.

– Алло?.. – произнесла она осторожно, но при этом веселым тоном на тот случай, если звонил кто-то из близких друзей или кто-то важный.

– Джоанна? – спросил голос.

Это случилось вскоре после того, как у них появился Батуке. Однажды вечером Ана пришла из клиники Дельгадо с обувной коробкой, в которой что-то шевелилось: она открыла ее, и оттуда вывалился белый комок. Это садовник подарил мне, милый, и от всего сердца, так что у нее не хватило духу отказаться. Сначала собачка доставляла одни неприятности, пачкала в комнатах, в кровати, в ванной. Происходили ссоры: когда Ана, чтобы научить проситься, брала щенка за шкирку и тыкала носом в кучку или в лужицу, на его защиту выступал Сантьяго. Если же песик раздирал какую-нибудь книгу и наказывал его Сантьяго, заступалась за Батуке Ана. Но вскоре щенок уже скребся в дверь, просясь погулять. Спал он сначала в кухне, но по ночам так выл и скулил у двери в спальню, что пришлось перенести его подстилку туда, в угол, где стояли туфли Аны и башмаки Сантьяго. Постепенно он отвоевал себе право забираться на кровать. В то утро, Савалита, он залез в корзину с грязным бельем и не мог выбраться, а ты наблюдал за тем, как он уцепился лапами за край корзины, навалился, как корзина накренилась и наконец упала. Батуке замер, потом завилял хвостом, ринулся на волю — в эту минуту ты услышал стук в окно и увидел лицо Попейе.

Ей в грудь ударила горячая молния, и она прижала руку к стене, чтобы удержаться на ногах. Она слышала громкое дыхание, но не была уверена, ее ли это дыхание.

— Твой папа, дон Фермин… — Он раскраснелся, Савалита, он запыхался — видно, бегом бежал от машины к дому. — Только что позвонил Чиспас.

– Простите? – произнесла она в трубку, и слово прозвучало скорее с утвердительной интонацией, чем с вопросительной.

Ты был в пижаме, Савалита, ты путался в брючинах, а когда писал записку Ане, рука у тебя тряслась.

— Скорей, — повторял, стоя на пороге, Попейе. — Скорей.

– Это Джоанна?

– Кто это?

В клинику они приехали одновременно с Тете. Когда позвонил Чиспас, она была в церкви и сейчас держала в одной руке записку Попейе, а в другой — требник. Несколько минут они потеряли, бродя без толку по больничным переходам, пока не свернули наконец в нужный коридор и не увидели Чиспаса. Вид у того был как у ряженого, думает он, красно-белая пижамная куртка, брюки не застегнуты, пиджак от другого костюма, башмаки на босу ногу. Он держал за плечи Керн, та плакала, рядом стоял мрачный врач и что-то говорил им. Чиспас протянул тебе руку, и тут Тете заплакала навзрыд. Он скончался по дороге, говорили врачи, а может быть, еще раньше, дома, когда мама, проснувшись, увидела, что он лежит неподвижный и окостенелый, с открытым ртом. Во сне, говорили они, в одночасье, не мучился. Но Чиспас уверял, что, когда он с помощью Керн и дворецкого укладывал его в машину, отец еще жил, и сердце у него еще билось. Мама была в приемном покое, когда ты вошел, ей делали укол, она совсем потеряла голову и, когда ты обнял ее, заголосила. Вскоре укол подействовал, она уснула, а кричала теперь Тете. Стали появляться родственники, пришла Ана, а ты с Попейе и Чиспасом весь день занимались похоронами. Катафалк, думает он, хлопоты на кладбище, извещение в газету. Тогда ты и вернулся, Савалита, в лоно семьи и больше уже с нею не порывал. Чиспас время от времени вдруг издавал короткое рыдание, думает он, карманы у него были набиты успокаивающими таблетками, и он сосал их как леденцы. Домой они приехали к вечеру: сад, комнаты, кабинет были уже заполнены людьми. Мама уже поднялась и надзирала за тем, как готовятся к панихиде. Она не плакала, была не накрашена и показалась тебе вдруг очень старой: ее окружали Тете, Керн, тетя Элиана, тетя Роса и Ана. И Ана тоже, думает он. Народу все прибывало, весь вечер приходили и уходили люди, стоял тихий говор, стлался табачный дым, принесли первые венки. Дядюшка Клодомиро просидел всю ночь у гроба, молчаливый, напряженный, с восковым лицом, а когда ты подошел к изголовью, уже начинало светать. Сквозь тусклое стекло ты не видел его лица, думает он: только сложенные на груди руки, его самый парадный костюм и тщательно причесанные волосы.

Теперь у нее в голосе звучал страх, а на другом конце провода мужчина, казалось, хихикал на расстоянии, причем отвернувшись от аппарата или прикрыв микрофон, чтобы посмеяться.

— До этого я его года два не видел, — говорит Сантьяго. — С самой моей женитьбы. И горевал я больше всего не потому, что он умер. Все там будем, верно, Амбросио? Я горевал оттого, что не успел с ним помириться.

– Больше не звоните по этому номеру, слышите меня? – сказала миссис Марч, пытаясь придать голосу хоть какое-то подобие властности.

До того, как у мужчины появилась возможность ответить, она с грохотом опустила трубку на рычаг – и телефон издал легкий звоночек, словно удивился. Она яростно дернула шнур и вырвала вилку из розетки. В квартире имелись и другие аппараты – например, у них в спальне, но его вилку она не посмеет вырвать из розетки – вдруг что-то случится с Джонатаном, Джорджем или…

Похороны были на следующий день, в три часа. Все утро приносили телеграммы, визитные карточки, квитанции об уплате за мессу, венки, а в газетах появилось объявление в черной рамке. Да, Амбросио, народу было множество, даже представитель правительства, а на кладбище появились прадистский министр, одристский сенатор, лидер апристский и еще один белаундистский. Дядюшка Клодомиро, Чиспас и ты не меньше часа стояли у кладбищенских ворот, принимая соболезнования. Назавтра Сантьяго и Ана провели в Мирафлоресе целый день. Мама, окруженная родней, не выходила из своей комнаты, а увидев вас, обняла и поцеловала Ану, а Ана обняла и поцеловала ее, и обе заплакали. Так устроен мир, Савалита, думает он. Да так ли устроен мир, думает он. К вечеру пришел Клодомиро и сидел с ними в гостиной: он казался рассеянным или погруженным в свои мысли, и когда его о чем-нибудь спрашивали, отвечал односложно и неразборчиво. На следующий день тетушка Элиана, чтобы избежать визитов соболезнования, увезла мать к себе, в Часику.

Сильвию Гибблер убили рядом с телефоном? Миссис Марч представила ее, эту женщину, которую она никогда не встречала, представила, как ее душат в почти такой же, как у нее, квартире, как она смотрит на стоящий рядом телефон, умоляя его глазами ей помочь, силой воли пытаясь заставить его зазвонить, хоть она и не смогла бы поднять трубку, если бы он зазвонил.

— Больше я с родными не ссорился, — говорит Сантьяго. — Мы редко видимся, и так, на расстоянии, отлично ладим.

«Прекрати это немедленно», – приказала сама себе миссис Марч и откинула назад прядь волос, все еще влажную после ванны. Неотрывно глядя на телефон, она попятилась из кухни.



— Нет, — повторил Амбросио. — Я не ругаться сюда пришел.

Она заперла входную дверь, подергала ручку, снова отперла и снова заперла, в последний раз дернула ручку. Жадно выпила вино из бокала – вероятно, она продолжала держать его в руке все это время и не осознавала этого, а потом понесла его в спальню. Перед ней тянулся длинный коридор – черный и угрожающий. Неужели она рассеянно выключила верхний свет? Она вспомнила, как Паула в детстве ненавидела этот коридор и отказывалась выходить в него из своей комнаты, если просыпалась после того, как ей снился кошмарный сон. Вместо этого Паула звала отца, а раздраженная миссис Марч кричала ей из дверного проема собственной спальни: «Не дури!» – наслаждаясь возможностью отчитать этого ребенка.

— И хорошо сделал, — сказала Кета. — А не то я позвала бы Робертито, он у нас главный по этим делам. Ну, говори, какого дьявола тебе тут надо, или уматывай.

Сейчас она поспешно шла по коридору – деревянные полы скрипели, как палуба древнего корабля – запрещая себе заглядывать в какие-либо из комнат, мимо которых она проходила, опасаясь кого-то там увидеть.

На этот раз они были одеты, и не лежали в кровати, и свет в комнате не был погашен. Снизу, из бара и кабинета, доносился обычный шум — музыка, голоса, смех. Амбросио сидел на кровати. Кета видела в конусе света от лампы его неподвижное массивное тело в синем костюме, его ноги в черных башмаках с острыми носами, белый крахмальный воротничок его сорочки. Видела она и то, сколько отчаяния в его неподвижности и какая бешеная злоба плещется на дне его глаз.

— Вы сами отлично знаете, что я пришел из-за нее. — Амбросио смотрел на нее прямо, не моргая. — Вы могли что-нибудь сделать, а ничего не сделали. А ведь вы ее подруга.

Добравшись до спальни, она закрыла дверь, долго повозившись с замком, потом прислонилась к двери и уставилась на свои потрепанные шерстяные тапочки. Казалось, что сердце разбухло у нее в груди и стало болеть. А Сильвия, к которой ее убийца подкрадывался по дому, запиралась в своей спальне? Он вытаскивал ее оттуда, кричащую? Занозы впивались ей в кончики пальцев, когда она хваталась за дверной проем? После того как убийца бросил ее или похоронил (миссис Марч не была уверена, как там все происходило), она лежала на улице на протяжении нескольких недель, пока ее не обнаружили. Ко времени обнаружения тела в нем должны были уже расплодиться червяки.

— Знаешь что, — сказала Кета. — У меня своих забот предостаточно. Говорить об этом не желаю, я тут деньги зарабатываю. Иди отсюда и, главное, не возвращайся. Чтоб ни здесь, ни у меня я тебя больше не видела.

— Вы должны были что-нибудь сделать, — внятно, упрямо, жестко произнес он. — Так будет лучше.

Миссис Марч подошла к прикроватной тумбочке, чтобы снять часы, раздумывая, ели ли или кусали какие-то животные мертвое тело Сильвии, может, койот или черные вороны. Ребенком она видела, как ее кошка поймала ласточку в открытом окне. Она поймала птицу одним плавным движением лапы, словно это было легко и просто, с кошачьим безразличием, словно квартира на одиннадцатом этаже – это поросшая травой саванна. Какое-то время кошка играла с ласточкой, била и подкидывала ее лапами, а затем прямо на глазах у молодой миссис Марч принялась ее есть, разрывая зубами перья, прорываясь сквозь них, а потом впиваясь в кожу острыми зубками. Миссис Марч увидела неподвижное, нежное лицо Сильвии – как его пронзают и разрывают на полосы челюсти хищника, а его горячее дыхание падает ей на ресницы.

— Мне лучше? — сказала Кета; она стояла, подбоченившись, слегка изогнувшись всем телом, прислонясь к двери.

Она вдавила ногти в плоть ладоней. Она размышляла, не выкурить ли сигарету для расслабления, но не хотелось утруждаться – разворачивать завернутый в шаль украденный портсигар, потом проветривать комнату. Кроме того, она не знала, зачем ей расслабляться. Вместо этого она умылась – на губах оставались следы вина, напоминющие паутину, почистила зубы, намазала лицо кремом и забралась в кровать с книгой. Ощущение чистоты ее успокоило, чистое постельное белье приятно касалось натертых пальцев ног, крем для лица приятно пах жасмином и лавандой. Она немного почитала, пока ей не помешал стук шагов соседки сверху, которая опять обула туфли на высоком каблуке. Она не знала, кому принадлежит квартира прямо над ними, но каждый раз при виде женщины на высоких каблуках в холле она подумывала о том, чтобы подойти к ней, может, подружиться, чтобы потом иметь возможность как бы между делом, легким тоном упомянуть о поразительных преимуществах домашних тапочек. Словно в ответ на эту мысль каблуки сквозь потолок застучали еще громче.

— Ей, — пробормотал Амбросио. — Вы же сами мне говорили, что дружите с нею, что, хоть она и полоумная, хорошо к ней относитесь.

Миссис Марч отложила книгу – шрифт оказался слишком мелким, и от него в дополнение к вину у нее разболелась голова. Она встала, чтобы найти в ванной аспирин.

Кета шагнула вперед, села на единственный стул. Положила ногу на ногу, медленно оглядела его, а он, впервые не опустив глаз, выдержал ее взгляд.

— Тебя прислал Златоцвет, — неторопливо выговорила она. — Но почему ко мне, а не к ней? Я к этому делу отношения не имею. Так и передай ему: пусть меня не впутывает. Полоумная — сама по себе, я — сама по себе.

Когда она возвращалась в кровать, что-то привлекло ее внимание в доме напротив. Красный свет в одном из окон. Она напряглась, первая мысль была о пожаре, но когда она получше пригляделась, то поняла, что это лампа, на которую накинута органза вишневого цвета. Именно лампа отбрасывала это теплое свечение. В большей части окон в том здании свет не горел, в некоторых виднелось мягкое мерцание телеэкранов.

— Никто меня не присылал, он даже и не знает, что мы с вами знакомы, — очень медленно сказал Амбросио, не сводя с нее глаз. — Я пришел поговорить с вами. По-дружески.

Миссис Марч подошла поближе к собственному окну и почти прижалась носом к стеклу. Начался снег. Снежинки пикировали вниз, а пролетая мимо того окна в доме напротив, на долю секунды становились красными – загорались как угольки перед тем, как продолжить падение вниз. Черная ночь мигала адским шафрановым светом.

— По-дружески? — сказала Кета. — С чего ты взял, что мы — друзья?

— Убедите ее, усовестите, пусть опомнится, — пробормотал Амбросио. — Ведь она очень плохо поступает. Скажите ей: у него нет денег, дела его — хуже некуда. Посоветуйте ей, пусть забудет про него — навсегда пусть забудет.

Миссис Марч снова перевела взгляд на освещенную комнату. Она поняла, что это спальня – и если не считать красного мерцания, то комната была погружена во тьму. Через несколько секунд миссис Марч смогла различить очертания женщины, которая над чем-то наклонялась, повернувшись спиной к окну. На ней была розовая шелковая комбинация, которая совсем не закрывала молочно-белые бедра. Миссис Марч откашлялась, потом посмотрела через плечо назад, словно кто-то застал ее за подглядыванием. Она снова перевела взгляд на женщину. Над чем она склоняется? Миссис Марч видела угол матраса или диванную подушку. Она сама еще больше склонилась вперед и с глухим звуком врезалась лбом в оконную раму. Женщина в розовой комбинации повернулась, словно услышав ее.

— Он что, снова засадит ее в тюрьму? — сказала Кета. — Какую еще пакость он ей устроит?

Из горла миссис Марч непроизвольно вырвался звук, что-то искаженное, непонятное, будто ее пытали – что-то среднее между резким вдохом, когда человек ловит ртом воздух, и криком. Передняя часть комбинации промокла от крови – там было столько крови! Кровь оказалась и на волосах, запятнала ее руки, которые она теперь прижала к окну и оставила на стекле кровавые отпечатки. Миссис Марч отпрянула от своего окна одним резким движением и упала на спину на кровать, смяв книгу под позвоночником. Она замахала руками, потянулась к прикроватной тумбочке со стороны Джорджа, потрясла руками, чтобы избавиться от онемения, которое охватывало пальцы. Подтянула к себе телефон и поползла к окну. Шнур натянулся, и ей пришлось остановиться.

— Он ее в тот раз не засадил, а вытащил, — не повышая голоса, не шевелясь, сказал Амбросио. — Он ей помогал, платил за больницу и вообще деньги давал. А ведь его никто не заставлял, не принуждал, ему просто жалко ее было. А теперь больше не даст. Скажите ей, что она очень нехорошо себя с ним вела. И чтоб больше не смела ему угрожать.

Она замерла на месте, прижав трубку к уху – и теперь слышала в ней резкие звуковые сигналы, означавшие, что можно звонить, – и смотрела через двор. Красное свечение исчезло. И женщина тоже исчезла.

— Ладно, иди отсюда, — сказала Кета. — Пусть Златоцвет и полоумная сами договариваются. Это их дело. Не мое и не твое, так что не суйся.

Миссис Марч стояла, так и прижимая трубку к уху, неотрывно глядя на то окно, едкие капли пота катились вниз у нее по шее, живот скрутило. Она стояла так какое-то время, пока пот не высох, а дыхание не выровнялось.

— Посоветуйте ей уняться, — повторил напряженно, упрямо Амбросио. — А то как бы это ей боком не вышло.

Снег превратился в дождь, его звук слышался во дворе – стук капель испугал ее, когда они ударились обо что-то поблизости, обо что-то металлическое, с громким звоном.

Кета засмеялась и сама поняла, что смех этот был нервным и деланным. Он глядел на нее со спокойной решительностью, только в самых зрачках тлело усмиренное, но неистовое затаенное бешенство. Они молчали, уставившись друг на друга, и разделяло их не больше полуметра.

Она опустила трубку назад на рычаг, но так и не отвела взгляд от окна напротив, смотрела неотрывно. Окно оставалось погруженным в темноту, хотя миссис Марч все еще почти видела красный свет, пульсировавший где-то на границе ее поля зрения, словно призрак. Это было подобно тому, как видишь солнце сквозь закрытые веки, после того как посмотришь прямо на него.

— Так, говоришь, это не он тебя послал? — сказала наконец Кета. — Так, значит, Златоцвет испугался эту несчастную, эту полоумную? Он так немощен, что струсил? Он ведь видел ее, знает, чем она теперь стала. И ты тоже знаешь. У тебя ведь там свой соглядатай, верно ведь?

Она так и не выпустила из рук телефонный аппарат, прижимала его к груди, раздумывая, позвонить в полицию или нет. Но теперь миссис Марч больше не была ни в чем уверена – текла ли кровь, смотрела ли на нее женщина сквозь окно, промокла ли от крови ее комбинация. Она все это на самом деле видела? А потом, конечно, вставала и другая проблема, истинная причина, которая не давала ей позвонить в полицию. Она думала, что у той женщины (конечно, этого не могло быть!) ее лицо. Она думала, что та женщина – она сама.

— Да, — хрипло выговорил Амбросио. Кета видела, как он сдвинул колени, весь поджался, как пальцы его впились в колено. Голос его не слушался. — Речь не обо мне, я тут ни при чем. А Амалия ей все время помогает, она всегда с ней, что бы с той ни творилось. Подруге вашей незачем было рассказывать про Амалию.

Глава XVIII

— Что бы с той ни творилось, — повторила Кета, подавшись к нему. — Она что, рассказала Златоцвету про твои шашни с Амалией?

Миссис Марч проснулась от громкого и резкого звонка будильника у соседей. После целой серии мрачных и унылых снов он врезался ей в голову как дрель, за ним последовали приглушенные тяжелые шаги соседей, которые слышались сверху. Все эти звуки вызывали мигрень, отдаваясь в голове пульсирующей болью.

— Она рассказала, что Амалия — жена мне, что мы уже несколько лет каждое воскресенье видимся, что она от меня беременна, — с прорвавшейся яростью сказал Амбросио. Кета подумала, что он сейчас заплачет. Но нет: слезы звучали только в его голосе, а широко открытые тусклые глаза были сухи. — Она очень нехорошо поступила.

Она медленно села в кровати и повернула голову к окну, сквозь которое проникал тусклый утренний свет. Сквозь проем между занавесками миссис Марч видела другое здание. Все спокойно. Никаких движений.

— Теперь ясно, — сказала, выпрямившись, Кета. — Теперь ясно, почему ты здесь и откуда такая злоба. Теперь я понимаю, зачем ты пришел.

Она опустилась на подушку, сердце часто стучало в груди, и это вызывало дискомфорт. При мысли о прошлой ночи миссис Марч вся покрылась потом – на самом деле она, вероятно, обливалась потом всю ночь, потому что, как стало ясно, им пропитался матрас. Она заглянула под одеяло, резко вдохнула и вскочила с кровати. В середине простыни, надетой на матрас, было круглое светло-желтое пятно, темневшее на чистой ткани цвета слоновой кости. Моча.

— Но она-то зачем? — мученически продолжал Амбросио. — Она думала, сумеет его убедить? Думала, вытрясет из него еще денег? Зачем она совершила такое злое дело?

– О нет! – закричала она, обхватила себя руками и принялась раскачиваться из стороны в сторону. – О нет, нет, нет.

— Потому что наша полоумная и вправду почти лишилась рассудка, — прошептала Кета. — Ты не знал разве? Потому что она хочет отсюда уехать, потому что ей необходимо уехать. Это не по злобе она тебя продала. Она сама уж не понимает, что делает.

Она не могла вспомнить, когда в последний раз писалась в кровать. Вероятно, в ту ночь, когда Кики впервые появилась у нее в спальне и так раздражающе улыбалась. Она смотрела таинственно и страшно своими лишенными бровей глазами и на протяжении всей ночи глубоко вздыхала.

— Она думала: вот расскажу, пусть помучается, — сказал Амбросио. Он кивнул своим словам, на мгновение зажмурился, потом открыл глаза. — Ему будет худо от этого, ему будет больно. Вот как она думала.

Миссис Марч резко повернулась к прикроватной тумбочке, чтобы узнать, который час, – Марта придет через полчаса. Она ни при каких условиях не станет просить Марту поменять постельное белье. Марте вполне можно сказать, что она разлила вино, но тогда ей на самом деле придется вылить вино на постель, и от одной мысли о том, как она в ночной рубашке разбрызгивает каберне по постельному белью, миссис Марч одновременно захихикала и заплакала.

Она сорвала белье с кровати и с этой кучей в руках открыла дверь в коридор. Странно, что он казался таким узким и непривлекательным только вчера вечером. Теперь в него струился мягкий свет из открытых дверей комнат, пылинки парили в лучах, пересекающихся на досках пола.

— Это все из-за этой сволочи Лукаса, ее возлюбленного, он сейчас в Мексике, — сказала Кета. — Ты же ведь всего не знаешь. Он написал ей: приезжай, привези денег, и мы поженимся. Она и верит в это, она же ненормальная. Она же не сознает, что делает. Это не по злобе.

— Да, — сказал Амбросио. Он чуть приподнял руки и тотчас с силой вдавил пальцы в колено, сминая ткань брючины. — Она причинила ему боль. Боль и вред.

Она побежала к бельевому шкафу в конце коридора, где под полками стояла их стиральная машина. Она часто говорила Джорджу о том, как им повезло иметь в квартире стиральную машину. Им не приходилось ходить в подвал, где располагалась общая прачечная для жильцов здания. Пользоваться общественным ландроматом было бы унизительно. Но миссис Марч не включала стиральную машину с тех пор, как они наняли Марту.

— Златоцвет должен был понять ее, — сказала Кета. — Ведь с нею все вели себя как последние скоты. И Кайо-Дерьмо, и Лукас, и все, кто бывал у нее, кого она принимала и…

Тяжело дыша, она свернула все постельное белье в кучу и засунула этот шар, после чего вспомнила, что и ее ночная рубашка тоже испачкана, стянула ее и тоже засунула в машину. Повернула колесико в одну и другую сторону и одновременно нажала несколько кнопок, и нажимала их, пока машина не ожила. Миссис Марч обнаженной вернулась в спальню, она была вся вспотевшая и дрожала, и едва успела надеть халат, когда услышала, как открывается входная дверь. Марта, как и обычно, поздоровалась бесстрастным тоном.

— Но он-то, он-то? — глухо зарычал Амбросио, и Кета умолкала, готовясь вскочить и убежать, но он не двинулся с места. — Он-то что ей плохого сделал? Он-то за какую вину платится? Он ей что-нибудь должен? Он обязан, что ли, ей помогать? Мало она от него получала? И единственному человеку, который был к ней добр, она такую подлость сделала. Но теперь — конец, теперь уж все. Так ей и скажите.

Сердце сильно билось в груди у миссис Марч и болезненно ударялось о ребра. Она вышла в коридор в халате.

— Говорила уже, — прошептала Кета. — Когда я узнала, что Амалия ей рассказала про свою беременность, я ее предупредила. Смотри, сказала я, не вздумай намекнуть Амалии про то, что ее Амбросио… Не вздумай сказать Златоцвету про Амалию. Не рой другому яму, не суйся в эти дела. Она ведь не по злобе, ей надо достать денег для своего Лукаса. Ну, с ума сошла.

– О-о, – произнесла она так, словно забыла, что Марта работает у них почти каждый день. – Доброе утро, Марта.

— Ведь он же ей ничего плохого не сделал, ведь она ему навредила потому только, что он с ней — по-человечески, что он ей помогал, — пробормотал Амбросио. — Если б она наболтала про меня Амалии, мне бы наплевать было. Но с ним так нельзя, нельзя. Нет, это чистая подлость, чистая.

— Значит, что жена твоя узнает, тебе наплевать, — глядя ему в глаза, сказала Кета. — Тебя волнует только Златоцвет, только он, педераст, тебя беспокоит. Ты еще хуже, чем он. А ну убирайся отсюда!

Марта вдруг резко замерла на месте, ее маленькая сумочка оливкового цвета покачивалась на запястье.

— Она послала письмо его жене, — хрипел Амбросио, и Кета видела, как он понурился от стыда. — Его жене. Муж твой — то-то и то-то, муж твой со своим шофером, спроси-ка его, что он чувствует, когда негр — и так две страницы в таком вот духе. Его жене. Ну, скажите мне, зачем она это сделала?

– Я забыла что-то постирать? – спросила она, глядя мимо миссис Марч на работавшую в бельевом шкафу стиральную машину. Миссис Марч забыла закрыть дверь.

— Я же тебе говорю: она не в своем уме, — сказала Кета. — Зачем, зачем? Затем, что хочет в Мексику и на все готова, чтобы…

– О нет, – ответила миссис Марч, ломая руки. – Я решила постирать постельное белье. Мне нужно, чтобы вы постелили новое. Потому что… ну, на самом деле неважно почему… Ну, там, понимаете ли, появились пятна, да и моя ночная рубашка, э-э-э…

— Она звонила к нему домой! — Амбросио вскинул голову, и Кета увидела, что глаза его подернуты пеленой безумия, немого, не находящего себе выхода ужаса. — Такое же письмо получат твои родные, друзья, твои дети. Я им напишу то же, что жене написала. И твоим служащим. И это — единственному человеку, который ей помогал неизвестно почему, который ей добро делал.

Выражение лица Марты изменилось – на нем отразилось полное понимание.

— Она отчаялась, — сказала Кета громче. — Ей нужен был билет, ну и вот. Вынь да положь.

– Конечно, я все сделаю, миссис Марч, – сказала Марта. – Надеюсь, что вы поставили режим холодной стирки – или нам придется использовать уксус. Он лучше всего выводит пятна крови.

— Вчера он ей его привез, — хрипел Амбросио. — Я тебя погублю, я тебя утоплю, посмешищем сделаю. А он ей сам, лично, привез билет. Но ей мало. Она и вправду рехнулась, требует еще сто тысяч. А? Ну, скажите же вы ей. Скажите, чтоб перестала его мучить. Скажите, что это в последний раз.

Внезапно у нее в сознании снова замелькали те образы – женщина с ее лицом в окне. Они вернулись: окровавленные ладони, окровавленная ночная рубашка. Откуда Марта узнала?

— Ничего я ей больше не стану говорить, — пробормотала Кета. — Меня это не касается, я знать ничего не знаю. Пусть они с Златоцветом хоть глотку друг другу перегрызут, их дело. Я лезть не собираюсь. А ты-то что суетишься? Может, Златоцвет тебе расчет дал? Может, ты потому грозишь, что надеешься: этот педераст простит тебе Амалию?

– Когда я росла, нас в доме было шесть женщин, – продолжала говорить Марта. – Это постоянно случалось. Без проблем! Я выведу пятна.

— Не надо придуриваться, — сказал Амбросио. — Не делайте вид, что не понимаете. Я не ругаться с вами пришел, а поговорить. Расчета он мне не давал и сюда не посылал.

Она резко кивнула – может, попыталась изобразить материнскую доброту, – а потом отправилась в кухню.

— Ты давно должен был сказать мне правду, — сказал дон Фермин. — Сказать, что у тебя есть женщина, что она ждет ребенка, что хочешь жениться. Вот как ты должен был поступить, Амбросио.

— Тем лучше для тебя, — сказала Кета. — Ведь ты столько времени виделся с ней потихоньку, потому что боялся Златоцвета. Выходит, зря боялся. Он узнал и не уволил тебя. Говорю тебе, полоумная сделала это не со зла. Не лезь, они сами разберутся.

Миссис Марч осталась стоять в коридоре, халат распахнулся. До нее дошло: Марта предположила, что у нее внезапно начались месячные. Миссис Марч покраснела. Месячные – «проклятие», как их называла ее мать – уже несколько месяцев были у нее нерегулярными, периоды между ними становились все больше и больше, а последнее время ее стали мучить приливы, и к груди стало больно притрагиваться. Когда месячные все-таки приходили, кровь была светлой, чем-то напоминая акварель, да еще и бели появились. Она пыталась вспомнить, как все проходило раньше, когда этот недуг фактически руководил ее жизнью. Она планировала отдых и приглашение гостей, и даже собственную свадьбу так, чтобы они не совпали с ее месячными, она глотала болеутоляющие и весь день прикладывала к спине горячую грелку. Теперь от всего этого мало что осталось. Она задумалась о том, что с годами из человека столько всего уходит – испаряется и исчезает.

* * *

— Он не выгнал меня, не рассердился, не ругал меня, — хрипел Амбросио. — Он пожалел, он простил меня. Как вы не понимаете: такого человека нельзя мучить. Неужели не понимаете?

На протяжении всего дня миссис Марч то и дело непроизвольно поглядывала на здание напротив из окна своей спальни. Обычно она выглядывала из-за шторы в надежде удивить того, кто находился в той квартире и занимался непонятно чем. Она страшно хотела найти хоть какую-то подсказку, объясняющую, что же она видела. В том окне свет не горел, в стекле отражался ее многоквартирный дом. Не было и следа женщины в комбинации, да и вообще какой-либо женщины – только мужчина в костюме, который стоял на черной лестнице на нижнем этаже, там, где находился запасной эвакуационный выход, и ел бутерброд, завернутый в фольгу.

— Да, Амбросио, неважные времена ты пережил и, должно быть, сильно меня ненавидел, — сказал дон Фермин. — Приходилось скрывать это от жены — и столько лет. Сколько, Амбросио?

В тот день телефон звонил два раза. Когда миссис Марч в первый раз сняла трубку, то услышала только тишину. Когда позвонили во второй раз, миссис Марч напряглась, увидев, как Марта прикладывает трубку к уху.

— Я себя чувствовал полным дерьмом, передать даже не могу, — застонал Амбросио, с силой ударив кулаком по спинке кровати. Кета вскочила.

– Что они говорят, Марта? – спросила она хриплым голосом. – Не слушайте их!

— Ты, бедолага, думал, я рассержусь на тебя? — сказал дон Фермин. — Нет, Амбросио. Забери отсюда Амалию, заводи семью, детей. Можешь работать у меня, сколько сам захочешь. А про Анкон и про все прочее забудь.

Она бросилась к Марте, и та смущенно протянула ей трубку. Миссис Марч схватила ее дрожащими руками и прижала к виску. С другой стороны провода не доносилось никаких звуков, даже никаких возгласов или хихиканья.

— Он умеет тобой управлять, — пробормотала Кета, шагнув к двери. — Он знает, кто ты есть. Я ничего не стану говорить Ортенсии. Сам скажи. А если еще раз попадешься мне на глаза здесь или у меня дома — берегись.

– Кто бы вы ни были, прекратите звонить! – крикнула она в трубку, перед тем как ее повесить.

Марта покачала головой и сказала:

— Ладно, ладно, я ухожу, больше не вернусь, не беспокойтесь, — вставая, сказал Амбросио; Кета распахнула дверь, и снизу, из бара, в комнату ворвался разноголосый говор и музыка. — Но последний раз прошу, поговорите с ней, посоветуйте ей, усовестите. Пусть оставит его в покое.

– Телемаркетологи.



* * *

Во второй половине того дня миссис Марч отправилась наверх, чтобы забрать Джонатана из квартиры Миллеров. Дверь открыла Шейла в свободном свитере и белых мужских спортивных носках.

Автобус он водил только три недели — дольше сам автобус не протянул. Однажды утром на самом выезде из Яринакочи он задымил и сдох, ненадолго зайдясь в предсмертной лязгающей икоте. Подняли капот, полезли в мотор. Отъездил, бедняга, сказал дон Каликсто, хозяин. Как только понадобится шофер, дам тебе знать, Амбросио. А два дня спустя появился в домике его владелец, дон Аландро Песо, и заговорил тихо, мирно: все знаю, все понимаю, работу потерял, жену схоронил, несчастья так и валятся. Он очень сочувствует, но благотворительностью заниматься не может, так что, Амбросио, освобождай помещение. В уплату просроченной аренды дон Аландро согласился взять стол, кровать, колыбель, примус, а остальное имущество Амбросио сложил в коробки и снес пока к донье Лупе. Увидевши, в каком он расстройстве, она сварила ему кофе, сказала: ну, хоть за девочку ты не переживай, она ее не бросит, будет с нею сколько понадобится. Амбросио поплелся к Панталеону, а тот еще из Тинго-Марии не приехал. Появился он только к вечеру, увидел, что у дверей его сидит Амбросио, ноги по щиколотку ушли в раскисшую землю. Попытался было приободрить его: ну, ясное дело, живи, пока работы не найдешь. А найду ли, Панталеон? Да, действительно, с работой у нас плохо, отчего бы Амбросио не попытать счастья в других краях? В Тинго, скажем, или в Гуануко. Но Амбросио ему ответил, что слишком недавно померла Амалия, и ребенок погиб, и потом, как ему скитаться по белу свету с девчонкой? Однако он все же попытался зацепиться там, в Пукальпе. То разгружал баржи, то сметал паутину и морил крыс в магазинах компании Вонг и даже мыл каким-то обеззараживающим раствором полы в морге, но всего этого и на табак не хватало. Если б не Панталеон да не донья Лупе, он бы с голоду помер. И пришлось ему в один прекрасный день предстать скрепя сердце перед доном Иларио: нет, ниньо, не права качать, а просить. Все, дон, крышка мне, помогите чем можете.

– О! Здравствуйте! Заходите!

Похоже, Шейла удивилась при виде ее, хотя миссис Марч ей звонила и предупредила, что сейчас поднимется.

— У меня все водители укомплектованы, — сказал ему с печальной улыбкой дон Иларио. — Не могу же я кого-то рассчитать, а тебя взять.

Миссис Марч робко зашла в квартиру. Она никогда раньше не бывала у Миллеров; обычно Джонатан уже ждал ее у двери, когда она его забирала.

— Увольте дурачка из «Безгрешной души», — попросил его тогда Амбросио. — Наймите в сторожа меня.

– Хотите что-нибудь? – спросила Шейла. – Кофе? Чай?

— Я ж ему не плачу, позволяю только там дрыхнуть целый день, — объяснил ему дон Иларио. — За кого ты меня принимаешь: я тебя найму, потом ты найдешь работу, а где мне будет найти такого, чтоб согласился не получать ни гроша?

Шейлу никто не назвал бы красавицей, но она была симпатичной – с высокими, покрытыми веснушками скулами, гладкими светлыми волосами, которые, казалось, всегда блестели. Она была в очках для чтения, благодаря которым выглядела интересной. Сняв их, она небрежно зацепила дужку за ворот свитера и оставила так висеть. Миссис Марч никогда не шли никакие очки. Они подчеркивали все недостатки ее лица.

– Было бы замечательно выпить чаю, – ответила миссис Марч.

— Вот так-то, ниньо, — говорит Амбросио. — А те расписки на сотню солей в месяц, что он мне показывал? Куда ж эти деньги уплывали?

Она пошла за Шейлой на кухню, глядя на ее узкую спину и тонкую талию. Шея сзади казалась голой, тонкий светлый пушок был едва различим при искусственном освещении. Миссис Марч часто замечала за собой, что ее просто тянет рассматривать фигуры других женщин. Ее собственное располневшее и некрасивое тело не шло ни в какое сравнение с гибкой, стройной и угловатой фигурой Шейлы.

Но ему он ничего не сказал: выслушал, кивнул, пробормотал «очень жалко». Дон Иларио его ободряюще похлопывал, а на прощанье дал пятерку — выпей, мол, Амбросио. Он пообедал в харчевенке на улице Комерсио, купил Амалите-Ортенсии леденец. А у доньи Лупе поджидала его новая беда: опять, Амбросио, приходили из больницы. Если не пойдет хоть объясняться, если уж не платить, то заявят в полицию. Он пошел. И сеньора из администрации стала его ругать за то, что уклоняется от уплаты и скрывается. Вытащила счета, стала ему показывать.

Она использовала короткий путь на кухню, чтобы осмотреть все, что только удастся, в квартире и отметить это для себя. Сразу становилось очевидно, какой стиль выбрала Шейла – игривый, современный, причем особых усилий она не прилагала. Это все читалось в марокканских коврах, в диване, обитом бархатом горчичного цвета с изображением чаек. У Миллеров была сделана интересная подсветка – встроенная в потолки вместо того, чтобы вешать настенные бра, люстры над головой или ставить торшеры. Благодаря веселенькой дорожке на полу коридор казался светлее и короче. Хотя планировка квартиры была такой же, как у Марчей, выглядела она по-другому. Более современно. Лучше. Миссис Марч задумалась, не поднимался ли сюда кто-то из швейцаров, в особенности осуждающий швейцар, работающий в дневную смену. Сравнивал ли он эту квартиру с ее собственной?

— Чистый цирк, ей-богу, — говорит Амбросио. — Около двух тысяч. Можете себе такое представить, ниньо? Две тысячи за то, что они ее уморили?

– Вы переместили кухню? – спросила миссис Марч у Шейлы, когда они в нее вошли.

Но и ей он ничего не сказал: тоже слушал с серьезным видом, кивал. Ну так как? — растопырила руки сеньора из администрации, а он тогда начал ей рассказывать, в какой нужде оказался, и еще приврал немного, чтоб жалостней было. Сеньора его спросила: полис-то социального страхования у тебя есть? Амбросио знать не знал никакого полиса. Где ты раньше работал? Последнее время автобус водил, а до этого — в «Транспортес Моралес».

Кухня Марчей располагалась рядом с входной дверью. Кухня у Миллеров находилась дальше по коридору, в той части квартиры, где располагался кабинет Джорджа.

— Значит, есть, — сказала ему сеньора. — Спроси у дона Иларио номер полиса. Потом пойдешь в отделение министерства, там тебе выдадут твою книжку, а с книжкой опять придешь сюда. Тогда придется платить не всю сумму.

– О да. Мы хотели сделать гостиную побольше. Снесли старую стену кухни и соединили два помещения. Так получается больше света.

Он уже заранее знал, что дальше будет, но все же отправился к дону Иларио, чтоб лишний раз убедиться, до чего же тот сметлив. Дон Иларио закудахтал и посмотрел так, словно говорил: а ты еще глупей, чем кажешься.

Миссис Марч поджала губы. Она неловко уселась на один из высоких табуретов, стоявших вокруг кухонного островка, – юбка задралась на бедрах. Шейла включила чайник и стала разминать тонкие пальцы с красными ногтями. Казалось, она всегда была со свежим маникюром. Вполне возможно, что Шейла сама занималась ногтями – это оказалось бы как раз в ее стиле (беззаботная, с легким характером, лишенная всякой натянутости), но они были так идеально подстрижены и отполированы, что миссис Марч оставалось только надеяться: такими они получаются потому, что Шейла тратит в салоне сотни долларов. Пока она раздумывала об этом, Шейла достала из шкафчика две чашки. Они оказались очаровательными, но не одинаковыми, хотя и явно из одного сервиза, что также отметила миссис Марч.

— Какое еще страхование? — сказал дон Иларио. — Это ж только для постоянных.

– Молоко? – спросила Шейла.

— А разве ж я был не постоянный? — спросил Амбросио. — Когда шофером работал у вас?

– Пожалуйста.

— Как же ты мог быть постоянным, когда у тебя прав нет? — сказал ему дон Иларио.

Шейла открыла холодильник, послышался легкий звон стеклянных бутылок и банок. Внутри все стояло очень аккуратно – были видны ряды различных контейнеров с этикетками. Миссис Марч восхитилась такому рациональному, эстетически приятному способу организации хранения, и дверца холодильника закрылась. Шейла не стала переливать молоко в молочник, а просто бесцеремонно поставила упаковку перед миссис Марч. Она так и стояла там на протяжении всего чаепития, и с нее на блестящую поверхность стола стекала влага.

— Как же нет? — сказал Амбросио. — А это что?

Когда Шейла залила кипящей водой из чайника сухие чайные листья на дне каждой чашки, миссис Марч склонилась поближе, удивившись при виде того, как листья превращаются в цветы. Шейла заметила ее удивленный взгляд и улыбнулась.

— Ну, так ты же мне не сказал, так что я тут ни при чем, — отвечал ему дон Иларио. — И потом, я тебя, для твоей же пользы, не регистрировал. Ты же от налогов освобождался, потому что получал почасовую.

– Это китайский цветочный чай, – пояснила она. – Красиво, правда? Мы в прошлом месяце купили его в Пекине.

— Как же освобождался, если вы с меня каждый месяц что-то удерживали? — сказал Амбросио. — Разве не на страховку?

– Восхитительно. Хотя такое долгое путешествие. Как его перенес Алек?

— Это на пенсию, — сказал дон Иларио. — Но ты из дела вышел и право, значит, на нее потерял. Это закон такой, в нем сам черт ногу сломит.

– Мы не брали с собой Алека. Мы с Бобом ездили вдвоем.

– О-о, – только и произнесла миссис Марч, почувствовав раздражение от того, что, очевидно, Шейле и Бобу было недостаточно просто жить вместе. Им требовались еще и романтические путешествия по всему миру, даже хотя они были женаты, по крайней мере, десять лет. – Как мило.

— Сильней всего меня жгла не эта брехня, а то, что он мне крутил мозги — вот как со свидетельством об окончании шоферских курсов, — говорит Амбросио. — Ну, думаю, где его слабое место? Деньги, конечно. Туда, значит, и надо бить в отместку.

– Да. Мы нашли этот чай в миленьком магазинчике рядом с нашей гостиницей. Я не смогла устоять.

– Поразительно, – ответила миссис Марч, добавив в голос совсем чуть-чуть колкости. Она напрягала мозг в попытке вспомнить, чем Боб Миллер зарабатывал на жизнь, чтобы позволить себе путешествие в Китай.

Был вторник, и, чтобы все прошло гладко, надо было ждать воскресенья. Днем он отсиживался у доньи Лупе, ночевал у Панталеона. Что будет с Амалитой-Ортенсией, донья Лупе, если с ним приключится какая-нибудь напасть — умрет, к примеру? Ничего не будет, будет жить как жила, будет ей как родная дочь, как та, о которой она столько мечтала. По утрам он ходил на пляж возле пристани или заводил на площади разговоры с разными бродягами. В субботу после полудня прибыл в Пукальпу «Горный гром» — рычащая запыленная колымага, хлопая неплотно привязанными чемоданами и тюками, пересекла улицу Комерсио, затормозила возле конторы «Транспортес Моралес». Вылез шофер и пассажиры, разобрали багаж, а Амбросио, гоняя носком ботинка камушки, стоял дожидался, когда же шофер снова сядет за руль, отгонит машину в гараж Лопеса, в точности так он и сделал, ниньо. А он пошел к донье Лупе и до самого вечера играл с Амалитой-Ортенсией, которая до того отвыкла от него, что ударялась в рев, когда он приближался. В гараже он был около восьми и сказал жене Лопеса: я за машиной, сеньора, дону Иларио требуется. Ей и в голову не пришло его спросить: ты что, опять нанялся к Моралесу? Показала ему, где стоит «Горный гром». Стоит, заправлен и бензином, и маслом, и вообще.

Они молча потягивали чай маленькими глотками. Миссис Марч смотрела в чашку на разворачивавшиеся чайные листья, которые теперь все больше и больше напоминали толстого паука, раскрывающего лапки, которые до этого были подогнуты. По упаковке молока скатилась капля и упала на стол. Шейла неожиданно начала снимать свитер. Миссис Марч поморщилась при виде того, что стало открываться ее взору: гладкая ключица Шейлы; торчащие ребра, которые стали видны сквозь футболку, когда она подняла руки над головой; тонкие мускулистые руки. Миссис Марч заерзала на своем табурете и непроизвольно натянула рукава на запястья. Больше не в силах терпеть тишину, она произнесла:

– Мне очень нравится, как вы оформили квартиру.

— Я сначала думал пустить ее под откос, — говорит Амбросио. — Но потом сообразил, что это глупость, и поехал в Тинго. По дороге подобрал двоих пассажиров, так что хватило еще заправиться. Наутро, в Тинго-Марии, поколебавшись минутку, прямым ходом покатил к гаражу Итипайи: как, негр, ты опять работаешь у дона Иларио?

Шейла широко улыбнулась ей, и миссис Марч заметила, что у одного из ее передних зубов откололся крошечный кусочек.

— Нет. Машину я у него угнал, — сказал Амбросио. — В уплату за то, что он меня обобрал. Хочешь, продам?

– О, спасибо. Вы бы видели, в каком она была состоянии до нас. Все было ужасно. Здесь очень долго жила старуха. В конце жизни она почти не выходила из дома.

– Она здесь умерла?

Итипайа сначала изумился, а потом стал хохотать: да ты, брат, рехнулся.

– О нет, ничего подобного. Но воняло так, будто умерла здесь. Я боялась открывать шкафы.

– В них что-то было? Насекомые? – с надеждой спросила миссис Марч, потягивая чай.

— Рехнулся, рехнулся, — сказал Амбросио. — Ну, будешь брать?

– Понятия не имею. Мы избавились от всех этих старых встроенных шкафов, практически не раздумывая. И очень хорошо, что избавились. Сейчас у нас современная гардеробная. Из сосны.

— Краденую машину? — засмеялся Итипайа. — На кой она мне? Всякий знает «Горный гром», да и уже, конечно, он заявил.

Миссис Марч прищурилась.

— Ладно, — сказал Амбросио. — Тогда я ее разобью в лепешку. Хоть отыграюсь.

– Хотя нет, никаких насекомых я не видела, – продолжала Шейла, слегка покусывая ноготь, при этом красный лак необъяснимым образом не трескался и не отваливался, что приводило в ярость миссис Марч.

Итипайа почесал в затылке: ну, ты уж, видно, совсем. Торговались полчаса, не меньше. Чем гробить машину, негр, лучше уж пусть еще послужит, но много дать он не может: ее ведь надо всю до винтика разобрать, продавать на запчасти, закрасить кузов, да мало ли чего еще. Говори, Итипайа, не тяни, сколько даешь? И потом, негр, это ж уголовщина. Сколько даешь, я спрашиваю?

– Нам повезло, что в здании нет тараканов, – заметила миссис Марч.

— Четыреста солей, — говорит Амбросио. — Обошлась она ему дешевле, чем подержанный велосипед. А мне — в обрез до Лимы доехать, ниньо.

– Боже, да, – согласилась Шейла. – Я бы умерла, если бы увидела таракана. Отвратительные создания.

– Вы точно их не видели? – уточнила миссис Марч.

VIII

– Боже, нет. – Затем Шейла нахмурилась и добавила: – Но я хотела сказать: а с какой стати? Я же убираюсь.

— Да нет, ниньо, вовсе мне не скучно, — говорит Амбросио. — Просто поздно уже, засиделись мы.

Она рассмеялась, демонстрируя зуб со сколом и розовые, как соски, десны. Миссис Марч заставила себя тоже рассмеяться, хотя в ее смехе и слышались истерические нотки.

– Боже, куда же делись мои хорошие манеры? – воскликнула Шейла. – Я же не показала вам квартиру! Хотите посмотреть?

Ну, Савалита, что еще было, что еще? Разговор с Чиспасом, а больше ничего. После кончины дона Фермина Сантьяго с Аной стали по воскресеньям обедать в Мирафлоресе вместе с Чиспасом и Керн, с Попейе и Тете, но довольно скоро, когда сеньора Соила решилась наконец ехать в Европу с тетушкой Элианой, которая собиралась определить свою старшую дочь в какой-то коллеж в Швейцарии, а потом совершить двухмесячное путешествие по Испании, Италии и Франции, эти семейные трапезы прекратились — сначала на время, а потом и навсегда, думает он; да какой там «поздно», Амбросио, твое здоровье, Амбросио. Сеньора Соила вернулась уже не такая печальная, загоревшая на европейском солнце, помолодевшая, с ворохом анекдотов и кучей подарков. Года не прошло, Савалита, как она оправилась от утраты, утешилась в горе, возобновила свою светскую жизнь, опять началась канаста по четвергам, гости, «файв-о-клоки»[71], бесконечные телесериалы. Ана и Сантьяго навещали ее раз в месяц, и держалась она с ними учтиво, но отчужденно, скорее по-дружески, чем по-родственному, а теперь она относится к его жене со сдержанной симпатией, с ни к чему не обязывающим, смирившимся перед неизбежностью радушием. Она не обделила ее и заграничными гостинцами: подарила испанскую мантилью, думает он, итальянскую шелковую блузку. В дни рождений и годовщин Ана и Сантьяго приходили в Мирафлорес пораньше и сидели недолго, стараясь ускользнуть до того, как явятся гости, а иногда по вечерам к ним заглядывали Попейе с Тете — поболтать или покатать их на машине. Чиспас и Керн не бывали у нас никогда, думает он, но когда начался чемпионат Южной Америки по футболу, брат прислал тебе билеты в первый ряд на все матчи. У тебя, Савалита, было тогда совсем туго с деньгами, думает он, и ты продал абонемент за полцены. Наконец-то, думает он, мы поняли, что для того, чтобы ладить, надо держаться друг от друга подальше, отыскали заветную формулу: подальше, подальше, с шуточками, с улыбочками. Нет, ниньо, правда, мы засиделись, извиняюсь, конечно, но ему пора. Здорово поздно.

– О, спасибо, но сегодня я не могу. Есть кое-какие дела. Простите.

А разговор с Чиспасом случился спустя много времени после смерти отца и через неделю после того, как он вместо хроники стал заниматься передовыми статьями, и за несколько дней до того, как Ана потеряла место в клинике. Тебе прибавили пятьсот солей, Савалита, в газету ты ходил теперь по утрам и уже почти никогда не виделся с Карлитосом, и вот в один прекрасный день у порога своего дома ты столкнулся с Чиспасом. Вы перебросились несколькими словами, стоя на тротуаре: как насчет того, чтобы завтра пообедать вместе? Ты выкроишь для меня время, академик? Конечно, Чиспас. Весь день ты без особого любопытства раздумывал, что случилось, зачем ты ему понадобился. И на следующий день Чиспас заехал за Сантьяго. Он впервые появился у вас в доме, Савалита, и ты следил из окна, как господин в бежевом костюме, в жилете, в канареечного цвета рубашке с очень высоким воротником, замявшись в нерешительности, толкнулся сначала в дверь к немке. Помнишь, каким жаждущим взглядом окинула она его с ног до головы, показывая, где ваша квартира: вон туда, вон в ту дверь. Помнишь, как Чиспас в первый и в последний раз ступил на порог твоего дома? Он похлопал тебя по спине — привет, академик! — улыбчиво и непринужденно, оглядел хозяйским оком обе комнатки.

Она не смогла бы выдержать, если бы ей пришлось столкнуться с еще хотя бы одной красивой вещью в квартире Шейлы.

– Без проблем, – сказала Шейла, взяла их чашки и поставила в раковину. Миссис Марч сползла с табурета и последовала за Шейлой в коридор. – Мальчики! – крикнула Шейла. – Джонатан! Пришла твоя мама.

— Идеальная берлога, Сантьяго, — оглядел стол, и книги, и подстилку Батуке. — Квартирка прямо создана для такой богемы, как ты с Аной.

Открылась дверь в конце коридора, и из нее появились мальчики. Миссис Марч повернулась к Шейле с отрепетированной улыбкой, впиваясь ногтями в кожаный ремень сумки. – Спасибо огромное за чай, Шейла. Он восхитительный.

Она взяла Джонатана за руку, но сын вырвался. Ему не нравилось, когда его брали за руку в присутствии других людей (на самом деле вообще не нравилось). Он выбежал в общий коридор, миссис Марч пошла за ним, ощущая взгляд Шейлы у себя на затылке на всем пути до лифта.

Обедать отправились в швейцарский ресторан. И официанты и метрдотель знали Чиспаса в лицо, почтительно пошучивали с ним, вились вокруг него радушно и рьяно, а он заставил тебя попробовать земляничный коктейль — это их фирменный напиток, — нестерпимо сладкий и крепкий. Они уселись за столик, откуда открывался вид на море, и глядели на высокие волны, на хмурое зимнее небо, и Чиспас предложил для начала чупе по-лимски, а потом — курицу в пряном соусе или утку с рисом.

Глава XIX

— Десерт я сам выберу, — сказал Чиспас, когда официант, приняв заказ, отошел. — Бисквиты с бланманже. После делового разговора нет ничего лучше.

В тот вечер миссис Марч заперла все двери и закрыла все окна, включая маленькое окошко, расположенное высоко в стене ванной комнаты, хотя и никто никогда не смог бы через него забраться в квартиру из-за его размера и расположения посередине фасада, где в пределах досягаемости не проходили никакие трубы и отсутствовали выступы.

Поддавшись внезапному порыву, она резко раскрыла дверь в комнату Джонатана и увидела, что он сидит на полу, уставившись в стену. Она бросилась к нему, пытаясь произнести его имя, но получились только невнятные звуки, застрявшие в горле. Она схватила его за плечи и развернула. Это был ее Джонатан: печальный Джонатан, который смотрел на нее снизу вверх, вздернув подбородок.

— Собираешься вести со мной деловой разговор? — сказал Сантьяго. — Но надеюсь, хоть работу в фирме предлагать не будешь? Весь вкус отобьешь.

– У меня тайм-аут, – пояснил он.

— Я знаю, у тебя от одного слова «деловой» начинается крапивница, — сказал со смехом Чиспас. — Но на этот раз не отвертишься. Не бойся, это недолго. Я специально привел тебя сюда: может, под пиво и острый соус эта пилюля легче пройдет.

Она снова заглянула к нему перед ужином, чтобы проверить, как он, потом еще раз, когда он спал.

Он снова засмеялся — на этот раз не совсем естественно, и, пока звучал смех, ты, Савалита, успел заметить в его глазах беспокойный блеск — посверкивающие тревожные точечки: ах ты, богема, богема, — сказал он, — богема неисправимая. Ясно, думает он, уже не сумасброд, не деклассированная личность, не закомплексованный тип, не коммунист. Нашлось словечко поласковей и порасплывчатей, под которым можно понимать все, что угодно, думает он. Богема ты, богема, Савалита.

В ту ночь и даже на следующее утро ни с кем из них не случилось никакой беды. Несмотря на это, миссис Марч весь день пребывала в сильнейшем напряжении, ходила с опущенными плечами, напряженной шеей, готовясь к удару.

— Ну, давай свою пилюлю, — сказал Сантьяго. — Приму перед едой.

Она уселась на диван в гостиной и принялась листать журнал, остановила взгляд на фотографии модели со странным нелепым макияжем – розовые ресницы и нарисованные веснушки. Миссис Марч снова и снова читала подпись под фотографией: «Катарина в тиаре с розовыми бриллиантами от “Тиффани”» – и при этом снова и снова посматривала на здание напротив, но оно находилось слишком далеко, чтобы в его окна можно было заглянуть.

— Тебе ведь ни до чего нет дела, академик. — Чиспас замолчал, хотя гладко выбритое лицо еще подрагивало от смеха, но прятавшееся в глубине глаз перерастало в тревогу. — Сколько времени прошло с папиной смерти, а ты так и не удосужился узнать, в каком виде наши дела.

Она вяло и безразлично листала журнал, мельком бросая взгляд на фотографии моделей с большими глазами, которые позировали с приоткрытыми ртами. Позы были совершенно невозможными. Когда она наткнулась на женщину, одетую как рождественский подарок, до нее вдруг дошло, что она ужасно припозднилась с покупкой подарков на Рождество – и она почувствовала легкую панику. Квартира была, можно сказать, почти совсем не украшена – если не считать рождественской елки. Но миссис Марч не хотела вешать слишком много украшений до того, как пройдет вечеринка в честь Джорджа. В этом году им предстояло еще организовывать рождественский ужин – ее сестра с мужем и мать Джорджа уже подтвердили, что приедут (у Паулы, которая всегда на праздники отправлялась в какие-то экзотические места, где веселилась со своими красивыми друзьями из разных стран, приехать не получалось). Как миссис Марч могла об этом забыть?

— Я всецело полагаюсь на тебя, — сказал Сантьяго. — Я уверен, ты не уронишь репутацию нашей фирмы.

Заламывая руки, она решила немедленно отправиться в универмаг. Она оставит Джонатана смотреть на Санта-Клауса, а сама тем временем купит все необходимое. В прошлые годы она всегда тратила столько сил на то, чтобы сделать Рождество запоминающимся, волшебным праздником для всех – ставила посередине стола огромное блюдо с яблоками и еловыми шишками, очень вдумчиво подходила к покупке подарков. Она покупала для Джорджа позолоченные экслибрисы [26] после того, как он однажды упомянул вскользь, что его родители отказывали ему в этом простом удовольствии в детстве. Еще она иногда дарила ему изящные ручки его любимого бренда с гравировкой – датой публикации его первого романа. Это были великолепные примеры ее внимательного отношения и заботы, но в нынешнем году на это не осталось времени, к тому же она чувствовала себя слишком измотанной и ее мучили головокружения.

— Ну, ладно, давай серьезно. — Чиспас поставил локти на стол, подпер подбородок. Помнишь, Савалита, как он моргал, как ртутно блестели его глаза?

Внезапная уверенность в том, что если она немедленно не отправится в магазин, то случится что-то ужасное, наполнила воздух, словно затхлый, гнилостный запах. Поэтому она ворвалась в комнату Джонатана, который укоризненно прищурился, глядя на нее, когда она прервала его занятия – чем он там занимался! – и быстро вышла вместе с ним из квартиры.

— Поторопись, — сказал Сантьяго. — Предупреждаю: как только подадут чупе, о делах — ни слова.

На улицах на каждом углу звонили колокольчики Армии спасения [27]. Толпы людей собирались, чтобы посмотреть на безликие манекены с упругими телами, выставленные в витринах на Пятой авеню – одетые в меха и бархат, на фоне искусственного снега или среди рождественских диорам. Испорченная лампочка из одной витрины мигала, отбрасывая голубовато-белый свет, словно приближалась буря, но манекен женского пола стоял смело и достойно в платье из органзы и шляпе с широкими полями.

— А дела, как ты сам понимаешь, есть, и ими надо заняться, — сказал Чиспас, понизив голос. Он оглядел пустые столы вокруг, кашлянул и заговорил с расстановкой, осторожно и даже боязливо подбирая слова: — Вот, например, завещание. Там есть сложности, ввод в права наследования затягивается. Тебе придется пойти к нотариусу, подписать целую гору бумаг. Сам знаешь, какой у нас в Перу бюрократизм, сколько волокиты.

Миссис Марч с Джонатаном поспешно вышли из такси, с трудом избежав столкновения с маленькой девочкой в экстравагантной шубке из белой норки, волосы которой были связаны в два пучка. Она вела на поводке щенка лабрадора, который покусывал свой поводок и то и дело дергал его. Скорее, это лабрадор выгуливал девочку, а ее мама шла в нескольких шагах позади, погрузившись в изучение обтянутого кожей ежедневника. Невысокий и полный мужчина с пятнами на лице, одетый в пальто крысиного цвета и перчатки без пальцев, просил милостыню на противоположном углу.

Бедняга Чиспас не только смущался и мучился от неловкости — он еще и явно трусил. Должно быть, он тщательно готовился к этому разговору, старался предугадать, о чем ты его спросишь, Савалита, что попросишь, что потребуешь, чем пригрозишь. Должно быть, припас целый арсенал объяснений и доказательств? Как тебе было стыдно, Чиспас, думает он. По временам он замолкал, устремлял взгляд в окно. Стоял ноябрь, на пляже еще не поставили зонтики, и не видно было купающихся; вдоль насыпи сновали автомобили; у серо-зеленого, неспокойного моря виднелись там и тут кучки людей. Высокие волны с шумом разбивались вдалеке, набегали на пляж, а на белой пене покачивались утки.

– Мама, мы можем дать ему денег? – спросил Джонатан, удивив миссис Марч и вырвав ее из панической целеустремленности.

— В общем, значит, таким образом, — сказал Чиспас. — Отец старался привести дела в порядок, боялся нового инфаркта. Мы только успели начать, как он умер. Только начали. Идея была в том, чтобы отвертеться от налогов на наследство и всей этой бумажной возни. И потому, чтобы придать всему вид законности, все перевели на мое имя. И контракты, соответственно, тоже, и прочее. Ты же умный парень, сам должен понимать зачем. Старик вовсе не хотел все оставить мне одному. Он хотел облегчить дело. Никак не ущемить твои права и права Тете. Ну, и мамины, конечно.