Эллери Квин

«Тайна Испанского мыса»

Голая правда. Гораций. Кармина. 1.24.7
Предисловие

Испанский мыс, необычная береговая формация на Северо-Атлантическом побережье и его окрестности. Мыс, отвесный скалистый выступ, размером с квадратную милю, который соединяется с материковой частью узким скалистым языком. Несмотря на то что мыс расположен всего в нескольких сотнях ярдов от широкой автотрассы и окружен общественными пляжами, он представляет собой совершенно уединенное и практически недосягаемое место. Я очень хорошо знаю это место, ибо множество раз наблюдал его с моря со своей скромной моторной лодки и не менее чем трижды любовался панорамным видом с воздуха, поскольку Испанский мыс лежит прямо по курсу главных авиалиний с севера на юг.

С моря он похож на гигантскую, выветрившуюся от времени каменную глыбу, отколовшуюся от материнской горы, грубо обрезанную по краям и брошенную в воды Атлантического побережья мокнуть основанием за тысячи миль от места своего рождения. Когда вы приближаетесь к нему — настолько близко, насколько позволяют эти дьявольски острые скалистые выступы, окружающие подножие, — он становится гранитной крепостью, жуткой в своем величии, неприступной и непреодолимой, как Гибралтар.

С моря Испанский мыс выглядит мрачным и довольно устрашающим объектом.

Но с воздуха вы получаете совершенно иное, почти поэтическое впечатление. Далеко внизу под вами причудливой формы изумруд, темно-зеленый и загадочный, оправленный в муаровую рябь морской синевы. Он густо зарос деревьями и подлеском; с высоты самолета видно лишь три объекта, на которых глаз может отдохнуть от превалирующей зелени. Первый — это маленькая белая песчаная бухта со слегка приподнятой террасой (однако остающейся ниже уровня окружающих ее скал). Второй — это само здание, длинное и в некотором смысле фантастическое жилище, гасиенда в огромной чаше, с оштукатуренными стенами, патио и черепичной испанской крышей. Однако нельзя сказать, чтобы она была уродлива, — просто чужеродна современному стилю янки, вроде той бензоколонки, что с воздуха кажется расположенной рядом с домом, а на самом деле находится не на самом Испанском мысе, а по другую сторону шоссе.

Третий объект — идущая ниже уровня леса дорога, словно нож прорезающая зелень мыса, прямая, словно индейская стрела, пущенная от шоссе к узкому скалистому перешейку, который соединяет мыс с материком и срезает расстояние от центра мыса до бухты. Эта утопленная дорога с воздуха выглядит белой, и, хотя я ни разу не ступал по ней, подозреваю, что она бетонированная — даже в ночи мерцает под луной.

Как и самым сведущим обитателям этой части побережья, мне было известно, что эта странная скалистая формация, представляющая собой результат терпеливого жевания морских челюстей в течение миллионов лет, является собственностью Уолтера Годфри. Мало кто знал больше, поскольку Годфри не преминул воспользоваться счастливой возможностью сверхбогачей жить отшельником. Я ни разу не встречал человека, который побывал бы на Испанском мысе, единственной летней резиденции Годфри, пока не произошли драматические события, разрушившие его привычную изоляцию, именно эти события и заставили моего доброго друга Эллери Квина, которого, похоже, преследует злой рок, вторгнуться в частные владения Уолтера Годфри.

Несмотря на все попытки сопротивляться этому року, Эллери постоянно либо предшествовал, либо следовал за преступлением самого жестокого характера. Один из наших общих знакомых полушутя как-то сказал мне: «Всякий раз, когда я приглашаю Квина куда-нибудь пообедать или провести уик-энд, я сдерживаю дыхание. Он притягивает к себе убийства точно так же, как охотничья собака — да простит он мне это сравнение — притягивает блох!»

Это на самом деле так. И именно такое случилось с ним и на Испанском мысе.

В загадке «раздетого человека» — как Квин сам называет ее — кроется много поразительного, необычного и явно сбивающего с толку. В реальной жизни крайне редко случается так, чтобы столь странное преступление было совершено в окружении такого потрясающего великолепия. Убийство Джона Марко, произошедшее, как потом оказалось, после ошибочного похищения, и необъяснимая нагота убитого превращали расследование дела в сплошную головоломку. Это теперь оно всего лишь история очередного успешного применения дедуктивного метода Квина — увлекательный детектив для чтения.

Как всегда, я считаю себя счастливчиком, обладающим привилегией глашатая в этой трагедии ужасных ошибок. Да простит мне мой друг, что я снова хочу усыпать цветами триумфальный путь его блестящего ума, одержавшего верх над делом, которое так долго казалось неразрешимым.

Дж.Дж. Мак-К.

Нортгемптон

Глава 1

КОЛОССАЛЬНАЯ ОШИБКА КАПИТАНА КИДДА

С какой стороны ни посмотри, это был грубейший промах. Преступники и прежде совершали ошибки, обычно в результате поспешности, небрежности или недальновидности ума, и почти всегда во вред самим себе. В конце концов они оказывались там, где меньше всего ожидали, — за стальными прутьями тюремной решетки, где могли поразмышлять над своими ошибками, а заодно и над самыми мрачными перспективами на будущее. Но это была ошибка, достойная быть занесенной в скрижали истории.

Капитан Кидд[1], названный так бог знает по какой причуде, среди прочих своих немногих достоинств не обладал, мягко говоря, особыми умственными способностями. Это была просто гора в человеческом обличье, и, словно в отместку за его физическую гиперболизацию, создатель, пребывающий, видимо, в дурном настроении, обидел его умом. С самого начала было ясно, что промах, о котором пойдет речь, не что иное, как проявление исключительной тупости капитана Кидда.

Самое печальное заключалось в том, что это была одна из тех преступных ошибок, которая, казалось, не накладывала никакой ответственности на негодяя, совершившего ее; и еще в меньшей степени на ту таинственную персону, которая дергала за веревочки эту безмозглую тушу. Все последствия, естественно, пали на голову ее жертвы.

Ответ на вопрос, почему фортуна в образе отвратительного громилы, капитана Кидда, выбрала беднягу Дэвида Каммера на роль жертвы — когда это случилось, с этим согласились все (включая и мистера Эллери Квина), — это одна из тех вселенских загадок, разгадка которой окутана тайной. Оставалось лишь кивать в немом сочувствии на истерические причитания его сестры Стеллы: «Но ведь Дэвид всегда был таким тихим мальчиком! Я помню... как-то раз, когда мы были еще детьми, цыганка гадала ему по ладони и нагадала «злую долю». О, Дэвид!»

Но это долгая и запутанная история, а то, как мистер Эллери Квин ввязался в это дело, — совсем другая история. Словно пытливый исследователь, изучающий будто бы под микроскопом phenomena curiosa[2] человеческого ума, он под конец имел причины быть благодарным судьбе за эту нелепую ошибку капитана Кидда. И когда после целой череды безумных дней все наконец выплыло наружу, Квин с необычайной ясностью увидел, какую важную услугу оказала ему эта ошибка. В известном смысле вся нить рассуждений Эллери исходила из нее. Хотя поначалу она лишь все путала.

По всей вероятности, сей досадный промах не имел бы места, если бы не отвращение Дэвида Каммера к скоплению людей, с одной стороны — это была скорее личная неприязнь, чем патологический страх, — и его привязанность к Розе, его племяннице, с другой. И первое, и второе как нельзя лучше характеризуют его. Каммер никогда не интересовался людьми: они вызывали у него лишь скуку или раздражение. И тем не менее сей отшельник был обожаем и даже любим.

К моменту описываемых событий этому высокому, сильному и моложавому мужчине было около сорока. Он слыл человеком, абсолютно убежденным в своих взглядах, не менее самоуверенным, чем Уолтер Годфри, его знаменитый зять. Большую часть года Каммер обитал в своем холостяцком гнезде в Мерри-Хилл, а летом жил вместе с семейством Годфри на Испанском мысе. Сам Уолтер Годфри, желчный циник, часто подозревал, что Каммера притягивали туда не столько родственные чувства к сестре и племяннице, сколько невероятное великолепие самого места — что вряд ли можно назвать справедливым. Однако оба имели много общего: оба были одиночками, молчунами и в каком-то смысле неординарными личностями.

Временами Каммер, надев сапоги, уходил бродить по окрестностям и исчезал на неделю, развлекаясь охотой, а то плавал на лодке Годфри или на его большом катере вдоль берега. Он давно овладел премудростями игры в гольф с девятью лунками на корте, расположенном в западной части мыса, хотя играл редко, называя гольф «игрой старичков». Его можно было уговорить сыграть пару сетов в теннис, если соперники проявляли достаточную настойчивость; но обычно Каммер занимался тем, что позволяло получать удовольствие в одиночку. Разумеется, у него был собственный доход. Он немного пописывал, в основном на тему природы.

Дэвид не был романтиком — жизнь преподнесла ему несколько жестоких уроков, как он любил говорить, — поэтому твердо придерживался реалистических взглядов. Человек, главным образом, действия, он предпочитал «смотреть фактам в лицо». Его жизнь не усложнялась проблемой секса; да и вообще, если не считать его сестру Стеллу и племянницу Розу, женщины значили для него еще меньше, чем ничего. В кругу миссис Годфри поговаривали, будто в юности Каммер пережил несчастную любовь; но никто из семейства Годфри никогда это не обсуждал, а он, разумеется, упорно хранил молчание.

Такова была жертва, Дэвид Каммер, высокий и смуглый человек атлетического телосложения, который оказался похищенным капитаном Киддом.

Роза Годфри пошла в Каммеров: у нее были резко очерченные черные брови, присущие их клану, крупный прямой нос, спокойные глаза и стройная, крепкая фигура. Поставленные рядом, она и ее мать могли сойти за сестер, а Каммер — за их старшего брата. Как и ее дядя, Роза обладала ясным рассудком, не унаследовав ничего от нервозности Стеллы: ни ее неугомонной жажды общества, ни природной ограниченности ума. Разумеется, между нею и ее дядей не было ничего такого, что можно было бы дурно истолковать. Их привязанность друг к другу основывалась на уважении к кровным узам; оба возмутились бы любым намекам на что-либо другое; кроме того, их разделяло двадцать лет разницы в возрасте. И тем не менее, когда у Розы случались неприятности, она бежала жаловаться не матери и не отцу, который втихомолку занимался исключительно самим собой и не требовал ничего другого, кроме как чтобы его оставили в покое, а Каммеру. Так повелось еще с тех пор, когда Роза носила косички. Любой другой отец возмутился бы против узурпации его моральных прав, но Уолтер Годфри был для семьи не меньшей загадкой, чем для его пугливых овец, стрижкой которых он увеличивал свое и без того непомерное состояние.



* * *



Дом был полон людей; по крайней мере, таким он казался Каммеру. Склонность его сестры Стеллы к светским развлечениям в результате вылилась, как он мрачно заметил в субботу вечером своему молчаливому зятю, в особо гнусную компанию гостей.

Сезон подходил к концу; и все лето было омрачено раздражающими своей продолжительностью визитами весьма странных личностей. Само собой, Марко тоже был здесь и на протяжении многих недель вежливо игнорировал мрачные взгляды мужской половины родственников хозяйки. Он был самой неудачной идеей Стеллы Годфри, как однажды мрачно выразился ее муж. Однако красавчик Джон Марко, у которого не нашлось бы в целом мире ни единого друга-мужчины, не принадлежал к тем, кто особо настаивал на соблюдении церемоний. Будучи однажды приглашенным, он завис здесь навсегда, как заметил Каммер: «с наглой настойчивостью краба». Марко сумел отравить лучшее время лета даже Уолтеру Годфри, который в грязном старом халате обычно спешил в свой сад камней, откровенно преданный забвению гостями, приглашенными в дом его женой. Другими отравившими лето персонами были Лаура Констебль, «толстая, буйная дама лет сорока», как, хихикнув, охарактеризовала ее Роза; Мунны, муж и жена, о которых также нельзя было сказать ничего лестного; и блондин Эрли Корт, унылый молодой человек, который неотступно наведывался на Испанский мыс по выходным, томимый любовью к Розе. И хотя их было не так уж и много, но — не считая, пожалуй, Корта, к которому он относился с презрительной симпатией, — для Каммера они составляли целый батальон.

Субботним вечером после позднего обеда Каммер увлек Розу из прохладного патио во все еще нагретый солнцем сад, спускавшийся покато вниз от громадного испанского дома. Во внутреннем дворике, вымощенном плитами, Стелла вела беседу со своими гостями; Корту, опутанному паутиной игривости миссис Мунн, оставалось лишь метать огненные взгляды в сторону дяди и племянницы. Уже начинало темнеть, и на фоне неба вырисовывался воистину божественный профиль Марко, который грациозно опирался на подлокотник кресла миссис Констебль, нарочито позируя на радость всего дамского общества. Впрочем, он всегда позировал, так что в этом не было ничего особенного. Беседа, в которой доминировал Марко, не содержала в себе ничего примечательного и велась на повышенных тонах, напоминая кудахтанье кур.

Каммер вздохнул с облегчением, когда они направились вниз по каменным ступеням.

— Боже, ну и компания! Послушай, Роза, твоя благоверная мамочка — сущее наказание. Зазывая сюда этих полоумных, она явно становится угрозой для порядочного общества. Понятия не имею, как Уолтер терпит все это. Просто какие-то вопящие бабуины! — Усмехнувшись, он взял ее руку. — Моя дорогая, ты сегодня — само очарование!

Роза была одета в нечто белое и воздушное, сбегающее за ней по камням.

— Спасибо, сэр. Это совсем просто, — ответила она, улыбаясь. — Сочетание органди с черной магией мисс Уолкер. Ты такой наивный, Дэвид, и к тому же бука. Но ты всегда все замечаешь. И намного глубже, — добавила она, перестав улыбаться, — чем остальные.

Каммер зажег свою бульдожью трубку и принялся с наслаждением попыхивать ею, глядя в небо с розоватыми отблесками заката.

— «Чем остальные»?

Роза закусила губу, и они стали спускаться вниз по ступеням лестницы. Затем в молчаливом согласии оба повернули к террасе над пляжем, пустынной в эти часы, откуда их не было видно и слышно из дома наверху. Это было маленькое уютное местечко, очаровательное в наступивших сумерках: всю площадку выстилали цветные плиты, а белые балки образовывали над головой крышу без стен. От дорожки вниз к террасе вели ступени, такие же ступени шли и от террасы вниз, к пляжу в форме полумесяца. Роза уселась в плетеное кресло под большим пляжным зонтом, сложила на груди руки и, поджав губы, устремила взгляд поверх маленького пляжа и плещущихся о песок волн. Через узкий вход в бухту далеко, на вздымающейся бескрайней синеве, можно было различить белые паруса.

Каммер наблюдал за ней молча, попыхивая трубкой.

— Что тебя беспокоит, детка?

Она вздрогнула.

— Беспокоит? Меня? С чего ты взял...

— Ты действуешь, — усмехнулся он, — так же стремительно, как и плаваешь, Роза. Боюсь, с тобой что-то не ладно. Это все из-за твоего Гамлета, Эрли...

Она фыркнула.

— Эрли! Как будто он может интересовать меня. Понятия не имею, почему мама разрешает ему таскаться в дом, когда ему вздумается. Она, должно быть, повредилась рассудком. Он все время торчит у нас, но мне до него нет дела. Ты же знаешь, мы с тобой уже все обсудили, Дэвид. О... ну, допустим, я сделала глупость в тот раз, когда мы обручились...

— В который? — мрачно спросил Каммер. — О да! В восьмой, кажется. Полагаю, прежние семь ты просто играла в куклы. Моя дорогая девочка, ты еще совсем дитя...

— Спасибо, дедуля! — язвительно парировала она.

— ...как и твой мрачный обожатель. Я твердо верю в брак, основанный на духовной близости. Ради... э... блага семьи. Знаешь, Роза, ты могла бы найти кого-нибудь и похуже, чем Корт с его Weltschmerz[3].

— Хотела бы я знать где? Я не ребенок. А он... он просто невыносим. Ты только представь себе взрослого человека, лижущего туфли разряженной, раскрашенной кукле, слабому подражанию дешевой хористочке...

— Верно подмечено... — вздохнул Каммер. — Кошачья черта. Роза, дитя мое, будь благоразумной. Если кто и лижет туфли, так это миссис Мунн, а не Эрли, я уверен. Всего минуту назад он смотрел на тебя как больной теленок. Да будет тебе, Роза, ты просто прячешься.

— Не понимаю, о чем ты, — отозвалась она, глядя на море. Оно лежало под ними, теперь уже не синее, а пурпурное. Розовые отблески в небе потухли под аккомпанемент ударов прибоя.

— Мне кажется, ты все очень хорошо понимаешь, — тихо произнес Каммер. — Боюсь, ты стоишь на краю пропасти, Роза, дорогая. Уверяю тебя, это безумие. Будь это любой другой мужчина, а не Марко, я не стал бы вмешиваться. Но при сложившихся обстоятельствах...

— Марко? — Она не слишком убедительно изобразила удивление.

В циничных голубых глазах Каммера девушка прочла насмешку. Даже в сгущавшихся сумерках она разглядела эту насмешку и опустила свои, такие же голубые глаза.

— Кажется, я тебя уже однажды предупреждал, дорогая. Но я не думал, что дело дойдет до этого...

— До чего?

— Роза... — Прозвучавший в его голосе упрек заставил ее слегка покраснеть.

— Мне... мне казалось, — сдавленно начала она, — что мистер... мистер Марко ухаживал за миссис Мунн и миссис Констебль, и за... за мамой тоже! Но не за мной, Дэвид!

— Я не об этом, — заметил мрачно Каммер. — В данный момент мы обсуждаем более молодую, хотя, надеюсь, не более глупую особу. — Его глаза сузились, когда он наклонился к ней. — Говорю тебе, этот человек — никчемный авантюрист. Никакого видимого дохода. Подмоченная репутация, насколько я слышал, а я потрудился разузнать о нем кое-что. О, я понимаю тебя, его внешний шарм...

— Спасибо. Ты разве не знал, Дэвид, дорогой, — затаив дыхание, ехидно поинтересовалась Роза, — что внешне он очень сильно напоминает тебя? Возможно, это своего рода сексуальная компенсация...

— Роза, не будь вульгарной. Мне не до шуток. В этом мире для меня существуют только две женщины: твоя мать и ты. Я должен сделать тебе внушение. Говорю тебе...

Она резко поднялась, не отрывая глаз от моря.

— О, Дэвид, я не хочу обсуждать это! — Ее губы дрожали.

— Нет, хочешь, детка. — Положив трубку на стол, он повернул ее за плечи к себе так, что ее голубые глаза оказались совсем близко от его. — Я давно это видел. Если ты поступишь так, как собираешься...

— Откуда тебе известно, что я собираюсь сделать? — тихо спросила она.

— Догадываюсь. Зная грязный ход мыслей Марко...

Она схватила его за руку.

— Но, Дэвид, я ему ничего не обещала...

— Не обещала? По торжествующему блеску его глаз я предположил противное. Говорю тебе, я слышал, что этот человек...

Она гневно уронила его руку.

— Все это чушь, что ты там слышал! Джон настолько хорош собой, что все мужчины его не выносят на дух. Естественно, у такого красавца должны были быть женщины... Дэвид, пожалуйста! Я не стану больше слушать, ни единого слова.

Отпустив плечи девушки, Каммер молча посмотрел на племянницу долгим взглядом, потом повернулся, взял трубку, вытряхнул пепел и сунул ее в карман.

— Поскольку ты не менее упряма, чем я, — пробормотал он, — полагаю, я не имею права жаловаться. Ты приняла твердое решение, Роза?

— Да!

Затем оба замолчали и, повернувшись к ступеням, ведущим к террасе, слегка придвинулись друг к другу. С верхней дорожки кто-то спускался к террасе.



* * *



Это было странно. Они слышали тяжелые шаги по гравию, приглушенные хрустящие звуки, как будто кто-то неуклюже крался, словно огромный великан пытался пройти на цыпочках по битому стеклу, не обращая внимания на боль.

Почти стемнело. Каммер глянул на свои наручные часы. Было половина девятого.

Роза почувствовала, как по телу пробежали мурашки, и ее, непонятно почему, кинуло в дрожь. Она съежилась, припав к спине дяди и уставившись на темную тень на дорожке над ними.

— В чем дело? — спокойно спросил Каммер. — Роза, да ты вся дрожишь.

— Не знаю. Я бы хотела... Интересно, кто там?

— Вероятно, Джером, совершающий свой бесконечный обход. Присядь, дорогая. Мне жаль, если я заставил тебя нер...

Пустяк зачастую влечет за собой важное последствие. Казалось, все было вызвано чистой случайностью. Каммер был одет исключительно в белое; высокий мужчина, брюнет, чисто выбритый, не лишенный привлекательности... Да и темнело очень быстро, наступала одна из тех непроглядных ночей, особенно темных над этим безлунным побережьем.

Наверху ступеней террасы маячила чернильно-черная фигура — монументальная, состоящая из одних теней. Она плавно двинулась, затем неподвижно застыла, как если бы пыталась разглядеть их лица.

Хриплый бас выкрикнул:

— Тихо! Вы оба! Вы под прицелом!

И они различили в темноте что-то небольшое, кажется руку.

— Кто, черт возьми, вы такой? — спокойно поинтересовался Каммер.

— Не важно, кто я. — Громадная тень даже не шелохнулась.

Роза замерла, чувствуя рядом напрягшееся тело Каммера. Она схватила в темноте его руку и сжала ее, предостерегая, умоляя. Теплые, сильные пальцы сомкнулись поверх ее, и она бесшумно вздохнула, немного успокоенная.

— Топайте наверх, — потребовал бас, — быстро и без шума.

— Вы что, наставили на нас револьвер? — спросила Роза, удивляясь спокойствию своего голоса.

— Топайте сюда!

— Пошли, Роза, — мягко предложил Каммер, беря ее повыше локтя за обнаженную руку.

Пройдя по плитам террасы, они начали подниматься по ступеням. Бесформенная глыба слегка отступила назад. Теперь, когда неосязаемая угроза материализовалась, Розе захотелось засмеяться. Все выглядело так глупо! И где — на Испанском мысе! Вероятно, это просто чья-то дурацкая шутка. Несомненно, это Эрли! Очень даже в его духе...

Но, вместо смеха, у нее перехватило дыхание. На расстоянии вытянутой руки басивший великан превратился в реальность. Теперь она его видела, не совсем отчетливо, но достаточно, чтобы убедиться, что перед ней настоящее чудовище.

Человек — если только его можно было назвать человеком — возвышался горой, рядом с которой даже высокий Каммер выглядел пигмеем. Должно быть, в нем было не меньше шести футов девяти дюймов роста; жирный, настоящий китайский борец, непомерно раздутый Фальстаф с огромным животом и плечами Першерона. Нет, с содроганием подумала Роза, он слишком огромен и слишком толст, чтобы быть человеком. Револьвер 38-го калибра в его руке выглядел просто детской игрушкой. Одет мужчина был в нечто вроде грубой пародии на морской костюм: грязные рваные штаны, походившие на раздутые ветром паруса, черный, а может, темно-синий бушлат с тусклыми медными пуговицами и кепку с надорванным и треснутым козырьком.

И для большего ужаса верхнюю часть его физиономии покрывал платок — черный платок, вероятно бандана, доходившая ему до самых глаз. Роза едва не открыла рот от удивления: у него был только один глаз. Надо же, этот циклоп обходился всего лишь одним правым глазом! Поверх левого шла черная повязка... Внезапно Роза едва не рассмеялась. Еще тот грабитель! Как будто повязка могла бы гарантировать анонимность этому грубому животному, размером и весом с гору! Да еще одноглазому!.. Смех, да и только.

— Вы можете снять эту грязную тряпку с лица, — проговорила она, затаив дыхание. — Мы можем дать ваше описание...

— Роза, — предостерегающе произнес Каммер.

Она остановилась. Они слышали, как великан набрал в легкие воздух.

— Однако вы этого не сделаете, — прохрипел бас не совсем уверенно. — Вы этого не сделаете, дамочка. — Было что-то медлительное, неуклюжее и по-бычьи тупое в вибрации его голоса. — Вы оба, топайте по этой дорожке до поворота на автостраду; усекли? Я пойду за вами, с пушкой наготове.

— Если вы пришли нас грабить, — с презрением произнесла Роза, — то возьмите мое кольцо, браслет и покончим с этим. Я уверена, мы не...

— Нужны мне ваши побрякушки! Топайте.

— Послушайте, — спокойно начал Каммер, упершись руками в бока. — Зачем бы вы ни пришли, вам незачем втягивать в это даму. Если вам нужен я, то...

— Вы — Роза Годфри? — рявкнул великан.

— Да, — ответила Роза, снова ощутив страх.

— Это все, что мне нужно знать, — прогромыхал он в ответ, вроде как удовлетворенный. — Значит, я не ошибся. Вы и ваш ух...

Кулак Каммера утонул в брюхе великана. Роза в страхе повернулась бежать. В одно мгновение произошло несколько поразительных вещей. Несмотря на всю свою тучность, у великана под толстым слоем жира оказалось настоящее железо. Кажется, удар не произвел на него ни малейшего впечатления — он даже не охнул. Вместо этого великан сунул револьвер в карман, почти небрежно, и громадной лапищей схватил Каммера за шею, оторвав его от земли, словно мальчишку, а второй сжал плечо Розы. Роза открыла рот, чтобы закричать, но потом закрыла. Дэвид, задыхаясь, хватал ртом воздух.

Великан снисходительно пробасил:

— Никаких фокусов, усекли, вы оба? Обещаете вести себя хорошо, мистер Марко?



* * *



Роза почувствовала под ногами твердую почву; скалистые откосы, обступающие дорожку, закружились перед ее глазами: Каммер слегка шевельнулся, его лицо под загаром стало бледным, ноги дернулись, словно у повешенного.

Наконец она догадалась. Это заговор. Заговор, направленный против Марко, обожаемого всеми женщинами и ненавидимого всеми мужчинами. Бедный Дэвид! Ну конечно же его перепутали главным образом из-за одежды: сегодня вечером Марко тоже был во всем белом. Оба мужчины почти одного возраста, роста и сложения. Если этому гигантскому недоумку дали описание Марко, в темноте он легко мог спутать и принять за него Дэвида Каммера. Но откуда он знал, где их найти на этом растянутом на мили Испанском мысе? За ними никто не следил, в этом она была уверена. И кто мог сказать ему, как он будет одет? Потому что ему должны были это сказать... Тысячи разных мыслей роились в голове Розы. Она вернулась к реальности с ощущением, что прошло несколько часов.

— Отпустите его! — крикнула она. — Это не... не он! Отпустите его...

Великан высвободил ее плечо и накрыл ей рот грязной, кисло пахнувшей виски и такелажными снастями лапищей. Потом опустил Каммера на гравий и пальцами второй руки ухватил его за ворот пиджака. Каммер стал задыхаться, хватая ртом воздух.

— Топайте! — рявкнул великан, и они двинулись вперед.

Под железной ладонью Роза попыталась издать звук, один раз даже попробовала укусить ее. Но великан шлепнул ее по губам, и она сдалась, от боли на глазах выступили слезы. Они шли вперед, их захватчик между ними, одной рукой держа за ворот Каммера, а второй прикрывая рот Розы. Так они и двинулись в тишине, нарушаемой лишь шорохом гравия под их ногами, неуклюже, но довольно быстро направляясь по дороге обратно. По обеим сторонам возвышались отвесные скалы, геометрически образующие каньон.

Наконец они добрались до места, где дорожка ответвлялась налево и упиралась в широкую, уходившую вверх автостраду. В тени скалы прямо перед ответвлением стоял старый седан с потушенными фарами и уже развернутый в сторону шоссе, уводившего от Испанского мыса.

— Мисс Годфри, я сейчас уберу руку с вашего рта, — невозмутимо сообщил великан. — Но только попробуйте пикнуть, и, клянусь богом, я забью вам зубы в глотку. Вы откроете дверцу машины. Мистер Марко, когда я отпущу вас, я хочу, чтобы вы влезли в машину и сели за руль. Я сяду сзади и скажу, куда ехать. И ни звука, вы оба. А теперь делайте, как вам велено.

И он отпустил их. Каммер осторожно потрогал пальцами горло и попытался слабо улыбнуться. Роза вытерла губы изящным батистовым платочком, сверкнув в сторону дяди гневным взглядом. Но Каммер лишь тихонько покачал головой, как бы предупреждая.

— Послушайте, — в отчаянии прошептала Роза, поворачиваясь к великану, — это не Джон Марко! Это мистер Каммер, Дэвид Каммер, мой дядя. Вы схватили не того человека. О, разве вы не видите...

— Дядя, э? — хмыкнул великан, развеселившись. — Не Марко, да? Залазь, детка; мне бы не хотелось попортить тебе личико. А ты смелая!

— О, да вы просто тупой осел! — воскликнула она, однако открыла дверцу и забралась в машину.

Каммер, ссутулившись, последовал за ней; казалось, он покорился своей злой участи и, видимо, берег силы для последней схватки. По крайней мере, такое впечатление сложилось в смятенном мозгу Розы. Поерзав на переднем сиденье, она бросила на гиганта сердитый взгляд. Он открыл заднюю дверцу и занес ногу, чтобы сесть в машину.

Она вздрогнула, догадавшись, что взошла луна, потому что теперь гравиевая дорожка поблескивала в темноте, а на полосатых откосах тускло вырисовывавшейся перед Испанским мысом скалы мерцали серебряные блики. Потом увидела ступню великана в рваном черном башмаке; это была его правая нога; на подошве красовалась дыра, из которой выпирал бугор подушечки большого пальца Гаргантюа. Ступня показалась ей такой огромной, что она зажмурилась. Трудно представить, чтобы это могла быть человеческая нога... Затем башмак исчез, и гигант, с трудом втиснувшись через заднюю дверцу, рухнул на сиденье. Жалобный скрип пружин вызвал у Розы желание рассмеяться. И она со страхом обнаружила, что находится на грани истерии.

— Поехали, мистер Марко, — пробасил голос. — Ключ зажигания на месте, а по вашей желтой тачке я знаю, что вы умеете водить.

Каммер наклонился вперед, нащупал ключ зажигания и, повернув его, надавил на стартер. Мотор тихо зажужжал, и он отпустил ручной тормоз.

— Куда? — хрипло спросил он.

— От мыса вперед. Прямиком по дороге через перешеек, потом через парк прямо и на шоссе. Там повернете налево — и вперед. — В его хриплом голосе послышалось нетерпение. — Одно неверное движение, и я вышибу тебе мозги, понял? А ты не ерзай, детка.

Закрыв глаза, Роза откинулась на спинку сиденья, когда машина тронулась с места. Все происходящее казалось ей дурным сном. Скоро она проснется и посмеется над своими нелепыми страхами. Потом отыщет Дэвида и расскажет ему обо всем, и тогда они вместе посмеются... Затем она ощутила рядом со своей рукой твердую руку Каммера и поежилась. Бедный Дэвид! Как это несправедливо по отношению к нему! Какой жестокий каприз судьбы... А что до нее... По спине девушки снова побежали мурашки. Она чувствовала себя слишком слабой, чтобы рассуждать.

Когда Роза открыла глаза, они оставили позади узкую полоску парка за перешейком и сворачивали налево. Через дорогу, прямо напротив въезда на парковую дорогу, горели огни автозаправочной станции. Она разглядела белеющую фигуру старины Гарри Стеббинса, склонившегося над бензобаком машины со шлангом в руках. Добрый старина Гарри! Если бы только она осмелилась крикнуть... Но в следующий момент Роза почувствовала на своей шее горячее, несущее кислым перегаром дыхание монстра и прямо в ухо услышала его предупреждающий рык. Она отодвинулась, чувствуя подступающую тошноту.

Каммер вел машину молча, почти покорно. Однако Роза знала Дэвида. У него был острый ум, который сейчас, она была уверена, лихорадочно работал. Девушка молча молилась, чтобы он нашел выход. Но чтобы справиться с этим монстром, понадобится нечто крайне изощренное. Мускулы, даже такие, как у Каммера, ничто против его нечеловеческой силы.

Они ехали по бетонному шоссе. Движение было довольно оживленным; машины двигались в парк развлечений Уайленд, находившийся десятью милями выше по шоссе. Субботний вечер... Интересно, что делают дома все остальные, подумала Роза. Мама. Джон Марко... Неужели Дэвид прав? Насчет Джона? Не совершила ли она ужасную ошибку? Но тогда... вполне возможно, с горечью подумала она, пройдет несколько часов, прежде чем обнаружится, что они с Дэвидом пропали. Обитатели Испанского мыса всегда где-то бродят, особенно Дэвид, да и она сама, когда у нее плохое настроение...

— Поверни здесь налево, — велел великан.

Они оба вздрогнули. Видимо, что-то не так? Они едва проехали милю, после того как свернули с дороги, ведущей к Испанскому мысу. Каммер пробормотал что-то сквозь зубы, но Роза не разобрала. «Поверни налево»... Это, должно быть, частная дорога, ведущая к хижине Уоринга, в сторону общественного пляжа...

Они снова пересекли пустынный парк и вскоре съехали с дороги на открытое пространство. Пляж... Машина ехала вдоль высокой ограды, а дорога из гравиевой превратилась в песчаную. Каммер включил фары; прямо у них на пути стояло несколько обветшалых домов. Он притормозил и тихо спросил:

— Куда, циклоп?

— Тормози. Прямо у тех хибар. — Великан злорадно хихикнул на вздох Розы. — Не вздумай орать, детка! Тут никого нет. Это хоромы Уоринга, которого тут не было все лето. Так что держи ротик на замке. Вперед, Марко!

— Я не Марко, — все тем же тихим голосом произнес Каммер, однако медленно двинулся вперед.

— И ты туда же! — грозно прорычал циклоп.

Роза откинулась назад в безмолвном отчаянии. Машина подкатила к коттеджу, неосвещенному и явно пустому. Позади него находилось небольшое строение, походившее на лодочный сарай; а рядом еще одно — должно быть, гараж. Они стояли совсем близко к пляжу. Выбравшись из машины, они увидели через сверкающую под луной воду возвышающиеся черные скалы Испанского мыса, находящегося всего в нескольких сотнях ярдов от них. Но с таким же успехом они могли бы быть и за сотни миль, что толку? Скалы были отвесными, не менее пятидесяти ярдов высотой, а у их основания лежали обрушившиеся вниз острые камни, о которые яростно бился прибой. Даже отсюда, от пляжа Уоринга, к мысу не было подхода. Скала высоко возвышалась над маленькими строениями, и на всей ее отвесной стене вряд ли можно было бы зацепиться за что-либо руками.

На другой стороне, где раскинулся общественный пляж, кроме замусоренного бумагой песка ничего не было. Под луной мерцал песок.

Роза заметила, что ее дядя быстро огляделся вокруг, и, как ей показалось, с отчаянием. Великан молча стоял позади, спокойно наблюдая за ними единственным глазом. Он действовал так, словно никуда не спешил, давая им возможность изучать пустынное место сколько душе угодно. От лодочного домика к воде вело нечто вроде пандуса, и наполовину в прибое стояла маленькая, но мощная на вид прогулочная яхта. На песке валялось несколько катков, двери лодочного домика были распахнуты настежь. Очевидно, этот монстр вломился в чужие владения, вытащил яхту и приготовил ее... но для чего?

— Это яхта мистера Уоринга! — выкрикнула Роза. — Вы украли ее... вы, вы просто чудовище!

— Не советую обзываться, мадам, — грубо оборвал ее великан, как если бы и в самом деле обиделся. — Черт, я делаю что хочу. А теперь, мистер Марко...

Каммер медленно развернулся и двинулся на своего захватчика. Роза, уловив в лунном свете блеск его синих глаз, поняла, что он готов на все. Это решение было написано на его гладком, жестком лице. Оно не отражало ни малейшего признака страха, когда он выступил против громадного чудовища в морском одеянии, спокойно наблюдавшего за ним.

— Я могу дать вам денег больше, чем вам доводилось видеть... — начал Дэвид Каммер спокойным, уговаривающим тоном, медленно надвигаясь на великана.

Каммер так и не закончил фразы, а Роза так и не узнала, что он намеревался сделать. Скованная ужасом, она лишь почувствовала, что ноги стали ватными. Потому что все произошло мгновенно. Роза даже не успела моргнуть глазом, как великан взмахнул кулаком. Огромная палица из кости и мяса тупо ткнула во что-то мягкое, и следующее, что увидела девушка, было лицо Дэвида, ныряющее куда-то ниже уровня ее изумленных глаз. Потом он растянулся на песке и затих.

В ее мозгу что-то вспыхнуло, она с громким криком кинулась на монстра и вцепилась ногтями в его огромную спину. Он спокойно наклонился над лежавшим без сознания человеком, прислушиваясь к его дыханию. Почувствовав на себе ее вес, страшный гигант выпрямился и легонько тряхнул плечами, и она, всхлипнув, шлепнулась на песок. Не говоря ни слова, великан подхватил ее и понес, брыкающуюся и плачущую, к темному коттеджу.

Дверь была закрыта или заперта на засов. Подхватив Розу одной рукой, второй он саданул по дверной панели; послышался треск. Он распахнул ногой сломанную дверь и внес ее внутрь.

Последнее, что увидела Роза, прежде чем ее захватчик носком ботинка захлопнул дверь, было лицо Дэвида Каммера на песке перед яхтой, бесшумно качающейся на воде под луной.



* * *



Это была гостиная, вполне обжитая, как она с удивлением успела заметить в свете луча электрического фонарика великана. Роза не была знакома с Холлисом Уорингом и ни разу не встречалась с этим бизнесменом из Нью-Йорка, временами проводившим здесь неделю или несколько дней. Она часто видела его плавающим за мысом (как позже сказала мистеру Эллери Квину) на той самой яхте, что сейчас стояла у причала, — маленького, тщедушного, седого мужчину в полотняной кепке, всегда одного. Она смутно припомнила, что с начала лета он не приезжал в свой коттедж, во всяком случае, до того, как Джон Марко появился в желтой спортивной машине с кучей багажа, и что ее отец как-то обронил, что Уоринг уехал куда-то в Европу. Роза не знала, знаком ли ее отец с Уорингом. Здесь, на побережье, они определенно не встречались, но могли быть наслышаны друг о друге в деловых кругах; у ее отца столько...

Великан опустил ее на коврик перед камином.

— Сядьте в то кресло, — насколько мог ласково приказал он. Затем пристроил фонарь на стоявшем рядом диване таким образом, чтобы его яркий свет падал прямо на стул.

Она молча села. На маленьком столике, меньше чем в трех футах от ее локтя, стоял телефон. По внешнему виду аппарата Роза догадалась, что это местный телефон, который, возможно, не отключен. Если бы только она могла дотянуться до него, схватить трубку, позвать на помощь... Великан взял телефон и поставил его на пол подальше от нее, натянув до предела провод. Роза обмякла в кресле, наконец сдавшись.

— Что вы собираетесь делать... со мной? — хрипло прошептала она.

— Я тя не трону. Не боись, детка. Мне нужна только эта пташка — Марко. Пришлось прихватить тебя, чтобы ты не подняла шум. А уж это как пить дать. — И он довольно хохотнул. Потом вытащил из кармана виток тяжелой веревки и принялся его разматывать. — Сидите тихо, мисс Годфри. Будьте паинькой, тогда все обойдется. — И прежде чем она успела шевельнуться, с невероятной для такой туши проворством связал ей руки за спиной, прикрутив их к спинке стула.

Роза отчаянно дернулась, но лишь сильнее затянула узел. Великан наклонился и привязал ее лодыжки к ножкам стула. Она разглядела клочья седых волос, выглядывающих из-под кепки, и уродливую ложбинку на багровой шее, перечерченную старым шрамом.

— А кляп в рот? — с горькой насмешкой спросила девушка.

— Зачем? — Он хмыкнул, явно развеселившись. — Орите сколько хотите, дамочка. Вас тут никто не услышит. Далековато мы забрались, однако.

Он поднял ее вместе со стулом и отнес к другой двери. Отворив ее пинком громадного ботинка, внес ее в маленькую душную спальню, где опустил вместе со стулом рядом с кроватью.

— Вы же не оставите меня здесь? — воскликнула Роза с отчаянием. — Я... я... умру от голода, задохнусь.

— Ну-ну, все будет хорошо, — успокаивающим тоном произнес он. — Я позабочусь, чтобы вас нашли...

— Но Дэвид... мой дядя — тот человек на берегу! — Она едва не задохнулась. — Что вы собираетесь сделать с ним?

Великан направился к дверям в гостиную, топая как слон в маленькой спальне.

— Э? — прорычал он, не оборачиваясь. Его спина выразила угрозу. — Э? — повторил он и вышел.

Роза обмякла на стуле, к которому была привязана, ее сердце сжалось от боли. О, это невозможный тупица, клоун-убийца. Если она быстро выберется отсюда — его нетрудно будет найти. На всем свете он такой один; подобной пародии на человека, сердито подумала она, не может быть в двух экземплярах! И тогда — если только не будет слишком поздно — он свое получит...

Роза сидела беспомощная, словно опутанная сетями птица, изо всей силы напрягая слух. Она отчетливо слышала шаги монстра, когда он прошелся по гостиной. Потом до нее донесся еще какой-то звук — тонкий звон, кристально-чистый. Она нахмурилась и закусила губу. Это был... телефон! Да, она слышала металлические щелчки, когда монстр набирал номер на диске. О, если бы только она могла...

Девушка попыталась встать, но у нее получилось что-то вроде прыжка на корточках, стул слегка оторвался от пола. Сама не понимая как, она обнаружила, что потихоньку движется к двери, фут за футом, враскачку, гулко постукивая стулом. Но великан в соседней комнате был полностью поглощен телефонным разговором, чтобы услышать этот шум.

Роза добралась до двери и приложила к ней ухо, дрожа скорее от возбуждения, чем от напряжения, но ничего не услышала. Не мог же он уже закончить разговор! Но потом догадалась, что монстр, видимо, ждет соединения. Девушка сконцентрировала все свои силы в одном яростном желании: она должна понять, что он будет говорить и, по возможности, с кем. Затаив дыхание, она услышала через дверь громовую вибрацию его голоса.

Но первые слова не разобрала. Видимо, он кого-то спрашивал, но она не расслышала имени. Если это было имя... Перед ее глазами все кружилось, она раздраженно тряхнула головой, кусая нижнюю губу до тех пор, пока боль не прояснила сознание. А!

— ...дело сделано. Да... Марко на берегу. Пришлось треснуть его как следует... Не! Не очухается. Уж ежели я вмажу, так вмажу... — Повисла тишина. Как жаль, что у нее нет крыльев, дара ясновидения или еще чего-нибудь в этом роде, подумала Роза. О, если бы только она могла услышать человека на другом конце провода! Но тут до нее снова донесся голос гиганта: — С мисс Годфри все в порядке. Привязал ее в спальне... Не, аккуратно. Нет, говорю вам. Вы лучше смотрите, чтоб она тут не заждалась... Она же вам ничего не сделала, а?.. Да, да!.. В море, а потом... Вы же... ладно, ладно, говорю вам. Не очухается. — Какое-то время Роза ничего не могла расслышать, кроме неясной вибрации хриплого голоса. Называл ли он имя этого убийцы? Ну хоть что-то. Какую-то зацепку... — Ладно. Ладно! Уже иду. Марко вас больше не побеспокоит. Только не забудьте про девчонку. А она крепкий орешек. — И Роза, ощутив холод в животе, услышала стук телефонной трубки, затем хриплый, идиотский смех добродушно настроенного великана.

Закрыв глаза, она обмякла на стуле, обессиленная. Но потом быстро раскрыла их, когда хлопнула дверь гостиной. Ушел он или вошел кто-то еще? Но было тихо, и Роза догадалась, что великан покинул коттедж. Она должна видеть... Девушка дернулась назад, открыла дверь и все тем же неуклюжим способом, враскачку, двинулась через гостиную к ближайшему окну. Фонарь великана исчез, и комната погрузилась в кромешную тьму. Роза больно ударилась рукой обо что-то, но наконец все же добралась до окна.

Теперь луна взошла высоко, белый песок перед коттеджем и спокойная поверхность моря действовали как рефлектор. Весь берег был залит мягким, серебряным светом; все вокруг было видно как на ладони.

Она забыла о боли в ушибленной руке, судорогой скрутившей ее мышцы, во рту стало сухо. Картина за окном была видна так же отчетливо, как на экране кино. Даже фигура огромного похитителя выглядела маленькой, как если бы невидимый режиссер приказал снять ее дальним планом. К тому моменту, когда Роза добралась до незашторенного окна, он стоял, наклонившись над Дэвидом Каммером, лежавшим в той же скрюченной позе, в которой она видела его в последний раз. Роза наблюдала, как гигантская фигура подняла Каммера словно пушинку, перекинула его безжизненное тело через плечо и потопала к яхте на берегу. Не церемонясь, монстр забросил Каммера на яхту, уперся громадными ножищами в пандус и оттолкнул ее от берега...

Яхта пришла в движение, набирая скорость под толчками великана, и, наконец, заскользила по воде. Какое-то время великан стоял по колено в воде, потом, ухватившись за планшир, перевалился через борт с проворностью громадной обезьяны. Через минуту-другую на яхте зажглись ходовые огни. Роза видела, как великан наклонился над палубой, поднял безжизненное тело ее дяди и понес в каюту. Затем взревел мотор, пурпурная вода вспенилась белыми барашками, и стройное судно заскользило прочь от берега.

Роза всматривалась в него, пока не стало больно глазам. Она не могла оторвать их от ходовых огней яхты — удалявшихся к югу, прочь от Испанского мыса, пока они, наконец, не исчезли, словно их поглотили волны.

Неожиданно оставшейся в темноте Розе, в разодранном и перепачканном платье, прикрученной к стулу, словно какой-то преступник, показалось, будто она сходит с ума, будто берег злонамеренно надвигается на нее, желая накрыть ее собой, а море придает ожившим волнам форму злобных, постоянно меняющихся лиц.

Когда она вновь обмякла на стуле, потеряв сознание, в ее помутненном мозгу вспыхнуло твердое убеждение, что она никогда больше не увидит Дэвида Каммера.

Глава 2

ОШИБКА ИСПРАВЛЕНА

Утро было свежим и прохладным, почти сырым. Но это была сырость соленых морских брызг, действующая бодряще на ноздри двоих мужчин. Солнце все еще не поднялось на востоке, и легкий ветер гнал с неба прочь серый ночной туман, обличая белые клочья причудливых облаков и голубизну небес.

Мистер Эллери Квин, большой любитель природы, вдохнул полной грудью свежий воздух, сидя за рулем видавшего виды «дюзенберга» с низкой посадкой, но, будучи человеком практичным, прислушался к ровному шелесту резиновых покрышек об асфальт. Позади него дорога убегала прямой линией — блестящая серо-белая лента пустынных, утренних миль.

Он глянул на своего спутника, седовласого пожилого джентльмена, чьи длинные ноги были сложены вдвое перед ним, а глубокие серые глаза, окруженные бороздками морщин, походили на старинные драгоценные камни на смятом бархате. Судье Маклину стукнуло уже семьдесят шесть, но он втягивал в себя свежий воздух, словно щенок свой первый вздох.

— Устал? — поинтересовался Эллери, стараясь перекричать рев мотора.

— Я бодрее тебя, — парировал судья. — Море, прекрасное море... Эллери, я, положительно, чувствую себя просто помолодевшим.

— После такой долгой поездки я начинаю чувствовать тяжесть прожитых лет, но этот бриз просто творит чудеса, — согласился с ним Квин. — Должно быть, мы уже совсем рядом, судья.

— Уже близко. Едем дальше, Гермес! — И пожилой джентльмен, вытянув худую шею, запел громким баритоном, успешно соперничавшим с рокотом мотора. Кажется, он пел о моряке, и Эллери усмехнулся. У старого лиса больше пороха в пороховницах, чем у некоторых молодых! Квин снова переключил внимание на дорогу и прибавил скорости.

Лето мистера Эллери нельзя было назвать непродуктивным; скорее наоборот — слишком продуктивным. Настолько продуктивным, что он провел на берегу не более нескольких выходных дней — он любил море, — вот и весь отпуск! — будучи заключенным в самую жару в Нью-Йорке, где он пытался распутать загадочное убийство (одно из самых необычных дел, когда-либо расследуемых Квином. Газеты называли его «Делом о раненом тирольце»; подробности расследования здесь не приводятся. Это одна из тех немногих загадок, насколько мне известно, которая завела Эллери в тупик; она и по сию пору остается неразрешенной. — Дж.Дж. Мак-К.), которое, говоря по правде, оказалось ему не по зубам, он после Дня труда обнаружил, что ему просто необходимо обнажить свои телеса и надолго окунуться в искрящуюся соленую воду. Кроме всего прочего, Квин явно был удручен неудачей. Одним словом, выяснив, что отец его по самые уши погряз в делах на Сентр-стрит, а все друзья отсутствуют, он собрался провести отпуск в одиночестве, но тут получил весточку от судьи Маклина.

Судья Маклин был старинным другом его отца; на самом деле он способствовал начальной карьере инспектора в полиции. Будучи одним из тех редких судей, для которых правда — это красота, а красота — это правда, лучшие годы своей богатой событиями жизни он посвятил служению правосудию, в процессе чего приобрел чувство юмора, скромное состояние и безупречную репутацию. Маклин был вдовцом и, не имея детей, взял под свое крыло юного Эллери, руководя им в выборе университета и курса обучения. Он наблюдал его в бурный период полового созревания и настоял на развитии таланта юноши к логическому установлению истины. В это время пожилой джентльмен уже был в отставке несколько лет, проводя свой досуг в путешествиях. Для Эллери он стал другом, источником бодрости и вдохновения, несмотря на огромную разницу в возрасте. Но после того как судья отошел от общественной жизни, они стали видеться редко; последняя их встреча состоялась больше года назад. Получить весточку от Солона[4], как Эллери любовно называл его, да еще так неожиданно, было для него большой радостью; особенно если учесть, что лучшего спутника для отдыха нельзя было и желать.

Судья прислал Эллери телеграмму из какого-то невообразимого местечка в Теннеси, где, по его словам, давал отдохнуть от жары своим старым костям и изучал «аборигенов». Он предложил встретиться где-нибудь на полпути и ехать дальше вместе к побережью, чтобы провести месяц у моря. Телеграмма заставила Эллери издать радостный клич, побросать вещи в чемодан, попрощаться с Джуной, отцом, оседлать верного росинанта — экзотическое нагромождение колес и всяких штуковин, бывшее некогда знаменитой гоночной машиной, и тронуться в путь. Встретившись в назначенном месте, они принялись обниматься и болтать без умолку, как женщины, озабоченные лишь одной проблемой: ждать до утра — было 2.30 ночи — или прямо сейчас ехать дальше. Решив, что случай требует героических поступков, и, невзирая на то, что оба не спали, в 4.15 они заплатили удивленному хозяину гостиницы по счету, сели в «дюзенберг» Эллери и двинулись в путь под громогласное пение судьи.

— Кстати, — поинтересовался Эллери, когда все самые важные вопросы были обсуждены, — где эта самая Аркадия? Я двигаюсь в основном направлении, но хотел бы иметь более точное представление.

— Знаешь, где Испанский мыс?

Бернхард Томас

— Смутно. Я о нем только слышал.

Дождевик

Томас Бернхард

— Так вот, — пояснил судья, — именно туда мы и направляемся. Не на сам мыс, а на забытое богом прелестное местечко недалеко от него. Где-то в десяти милях от парка Уайленд и милях в пятнадцати от Маартенса. Направо от главной автострады.

Дождевик

— Надеюсь, ты не в гости к кому-нибудь? — встревоженно спросил Эллери. — С твоим юношеским энтузиазмом ты запросто можешь навязать своему старому другу нежданного хозяина.

— И заодно услужить шельмецу, — хохотнул судья. — Но нет, ничего подобного. У одного моего знакомого есть небольшой летний коттедж рядом с Испанским мысом — всего в нескольких футах от моря, скромный, но довольно удобный; так вот этот коттедж в нашем полном распоряжении.

— Звучит соблазнительно.

— Подожди, пока сам не увидишь. Я снимал его в прежние годы — не был только в прошлом году, поскольку путешествовал по Норвегии, — так что я вспомнил о нем весной и написал его хозяину в Нью-Йорк. Мы, как обычно, заключили сделку, и вот я еду туда. Я снял коттедж до середины октября, так что мы с тобой еще отлично порыбачим.

— Порыбачим? — простонал Эллери. — Да ты настоящий мистер Тать! Постоянно заставляешь меня думать о сгоревшей коже и больных глазах. А я даже не захватил снастей. А что, там ловят рыбу?

— Ловят, ловят, и мы тоже будем ловить. Я сделаю из тебя настоящего рыбака. В лодочном домике у него есть великолепная яхта; это одна из главных причин, по которой мне нравится там отдыхать. Не волнуйся о снастях. Я написал моему эконому в город, так что к понедельнику у нас будет целая куча удочек, крючков и прочих рыболовных причиндалов.

— Надеюсь, — буркнул Эллери мрачно, — что поезд сойдет с рельсов.

— Типун тебе на язык! На самом деле мы едем на день раньше. Моя договоренность с Уорингом...

— С кем?

— С Холлисом Уорингом — джентльменом, которому принадлежит коттедж. Я не рассчитывал приехать туда раньше понедельника, но, думаю, все будет в порядке.

— А мы, часом, не наткнемся на него? Почему-то у меня неприятное предчувствие.

— Маловероятно. Он писал мне весной, что не собирается этим летом часто бывать там. Кажется, он хотел в августе и сентябре прокатиться по Европе.

— Ты хорошо его знаешь?

— Едва знаком. Только по переписке относительно коттеджа. Но уже три года.

— Полагаю, там есть сторож?

Судья Маклин посмотрел на Эллери и озадаченно моргнул.

— О, конечно! И почтительный дворецкий, и слуга, который будет чистить нам башмаки. Все как в самых лучших домах Парижа и Филадельфии! Мой юный Крез, куда, по-твоему, мы едем? Если мы где-нибудь в окрестностях не раздобудем женщину, нам придется самим прибираться, делать покупки и готовить. Ты же знаешь, из меня еще тот кашевар.

Эллери выглядел растерянным.

— Боюсь, мои кулинарные способности ограничиваются лишь приготовлением печенья из полуфабрикатов, крепкого кофе и — более или менее — омлета по-испански. Надеюсь, у тебя есть ключ?

Наш опекун, Эндерер, инсбрукский адвокат, рассказал нам в письме (буквально) следующую историю: ...Уже лет двадцать подряд, обычно на Заггенгассе и обычно после обеда, я проходил мимо этого человека, не зная--кто он такой, и он, наоборот, тоже двадцать лет подряд и обычно тоже на Заггенгассе и тоже после обеда проходил мимо меня, не зная--кто я... При этом и он жил на Заггенгассе, хотя и на Верхней Заггенгассе, а я жил на Нижней Заггенгассе, но, в общем, мы оба выросли на Заггенгассе, и сейчас мне кажется, что я всегда видел его, не зная, что и он тоже живет на Заггенгассе, не зная, кто он такой, да и он, с другой стороны, ничего про меня не знал... А теперь мне кажется, что я давно должен был обратить внимание на этого человека, вернее--на его дождевик... Теперь я себя попрекаю--вот мы годами, десятками лет, проходили мимо людей, не зная, кто они, и когда мы непременно должны что-то заметить в этом человеке, мы в нем ничего не замечаем, и хоть всю жизнь проходили мимо него, ничего мы в нем не замечали... И вдруг в нем, в человеке, мимо которого мы проходили десятки лет, нам что-то бросается в глаза, его дождевик или еще что,--так и мне вдруг бросился в глаза дождевик этого человека, и вместе с тем я сообразил, что он, как видно, живет на Заггенгассе и что он предпочтительно гуляет по берегу реки Силь... Так вот, на прошлой неделе этот человек вдруг заговорил со мной на Герренгассе, пошел за мной, и, пока мы подымались ко мне в контору, я вдруг подумал: да ты этого человека уже двадцать лет подряд встречаешь, именно этого стареющего человека, именно на Заггенгассе, после обеда и в этом дождевике, обыкновенном, сильно поношенном дождевике,--но, подымаясь по лестнице, я еще не совсем понял, чем этот дождевик так привлек мое внимание... Да ведь это самый обыкновенный макинтош, подумал я, их десятки тысяч носят в горах, десятки тысяч людей в Тироле ходят в таких дождевиках... Всякие люди, все равно, кто они и чем занимаются,--все носят такие плащи, кто зеленые, кто серые, и оттого, что в горах все их носят, в долине процветают фабрики непромокаемых тканей, и эти плащи экспортируют по всему свету. Но у моего нового клиента плащ был особенный: все петли были обшиты мягкой кожей! Такие петли, обшитые шевровой кожей, я видел только раз в жизни, а именно--на плаще моего дядюшки, который восемь лет тому назад утонул в низовье реки Силь... Да, на этом человеке точно такой же дождевик, как у моего покойного дяди, думаю я, пока мы подымаемся ко мне в контору... И вдруг вспоминаю, как моего дядю Воррингера вытащили из реки, одни тогда думали, что он утопился в припадке отчаяния, по мнению других, это был несчастный случай, но я-то уверен, что он, Воррингер, бросился в реку с намерением покончить с собой, все обстоятельства его жизни, наконец, вся его деловая жизнь, вне всяких сомнений, указывают на то, что он покончил с собой... И пока его искали за стекольным заводом, его прибило течением под Прадлем, в газетах об этом случае писали без конца, всю нашу семью вытащили на страницы газет, слова банкротство, крах лесного дела, крах финансовый, крах экономический, крах семьи--все эти слова так и жужжали в мозгах бульварных репортеров... Похороны в Вильтене стали грандиозным событием, помню тысячную толпу, пишет Эндерер... Странно, говорю я этому человеку, подымаясь по лестнице, у меня из головы не выходит ваш дождевик, и опять--хотите верьте, хотите нет--у меня ваш дождевик из головы не выходит... Правда, я только мысленно повторял эти фразы, но вслух ни слова не вымолвил, кто знает, как этот человек меня поймет, если я скажу: между вашим плащом и моим дядей есть теснейшая связь. И я пригласил этого человека зайти в мою контору. Заходите!--говорю, потому что он не решался, и я захожу к себе в контору, снимаю пальто... И этот человек тоже входит... И тут мне показалось, что он, видно, ждал меня внизу, у входа, я ведь сегодня минут на двадцать опоздал, думаю я, и потом: а чего ему надо? И меня раздражало и его молчание, да и этот его дождевик (а когда я зажег свет в канцелярии, я еще лучше, еще отчетливей увидел, что петли на плаще этого человека обшиты шевровой кожей, черной шевровой кожей, и я заметил, что дождевик моего нового клиента скроен совершенно так же, как дождевик моего дяди Воррингера, что покрой самый обыкновенный). Садитесь, сказал я этому человеку, а я сначала затоплю, я сегодня один, моя секретарша заболела, инфлюэнца, говорю, грипп, надо затопить, но я все приготовил с вечера, теперь, говорю, затопить нетрудно, а вы садитесь, говорю ему, и он садится, туман, говорю, тоску нагоняет, мрак такой, что об эту пору нужно себя здорово держать в руках, владеть собой. Я эту фразу сказал быстро, хоть и веско, а сам думаю, что за бессмыслица все эти лишние штампованные фразы, а сам продолжаю: в такую погоду, говорю, выдержка нужна, на тебя непомерный груз наваливается, на голову, на тело. на мозги, на все тело, повторяю, на голову. Входя в контору, люди обычно не снимают пальто, и мой новый клиент тоже остался в своем плаще, казалось, что тут, в конторе, он еще больше мерзнет, чем внизу, у парадного. Ничего, говорю, скоро пойдет тепло, только затопишь--сразу становится тепло, тут я обратил его внимание, как отлично работают американские чугунные печки, потом объяснил, что центральное отопление куда вреднее, и все повторял, как плохо работать в таком мраке, раздвигать портьеры бесполезно, включать еще лампы бесполезно, а сам думаю: все-таки жутковато сидеть вот так, в полутемной приемной, утром, с незнакомым человеком, закутанным в свой плащ. Но если подумать, говорю, что через четыре недели наступает самый короткий день... Но я говорю все зря, о чем попало, стою у печки, а сам только и думаю про дождевик этого моего нового клиента. Такой тесноты в Вильтене еще не бывало, говорю, тысячи людей, а сам думаю: этот вот человек, наверно, посредник по продаже недвижимости, участки продает, на этих людях всегда такие плащи, и держат они себя так, и лица похожие, а может, он скотом торгует, но тут же говорю себе: нет, он земельные участки продает, такие вечно ходят повсюду в дождевиках, и вид у них несчастный, хуже нищих, а ведь у них в руках все земельные участки в Нижних Альпах, но, с другой стороны, может, он скотом торгует, вот не снял же он шляпу, а эти торговцы никогда их не снимают, наверно, он все-таки маклер, скотом торгует, рук его не видно, а лицо худое, и шляпу не снял, эти маклеры никогда шляп не снимают, войдут в контору, сразу сядут и шляпы не снимут, на лестнице он мне представился, но фамилию я тут же забыл, а сейчас подумал: имя какое-то знакомое, в Тироле таких фамилий много. И вдруг вспомнил: его фамилия Хумер. Хумер?--переспрашиваю. Да, Хумер, говорит он. Хотел было спросить, что ему надо, но не сказал: что вас привело ко мне?--даже не подумал: что вас привело ко мне?--а просто сказал: эта контора--одна из старейших контор во всем Инсбруке. Уже мой отец вел тут дела, правда, он главным образом был нотариусом, говорю: с одной стороны, очень выгодно работать в такой старой конторе, но, с другой стороны, и невыгодно; а сам себя спрашиваю: зачем ты это говоришь? Я еще и договорить не успел, как уже понял всю бессмысленность этих слов, но мне и это не помешало сразу добавить еще одну бессмыслицу--что лучшего места для конторы не найти. Впрочем, ни эта фраза, ни предыдущая на моего нового клиента, а я уже считал его своим клиентом, никакого впечатления не произвела, подумал я. И так как посетитель упорно молчал, а времени у меня было в обрез, не мог же я ждать, когда он заговорит, у меня за последние недели скопилась гора всяких дел, и я сказал: ко мне люди приходят главным образом насчет местных дел. В таких случаях нужно хорошо знать местную городскую обстановку, говорю, а сам пытаюсь навести порядок на письменном столе. Дела, сплошные дела, говорю, вечно человек от рассеянности, от равнодушия повторяет какие-то фразы, обрывки фраз, совершенно пустые фразы, пустые обрывки, но Хумеру, так мне показалось, я впервые сказал: дела, сплошные дела, но тут же подумал: нет, ему-то, наверно, показалось, что я уже сто раз, тысячу раз сказал: дела, сплошные дела. И вдруг все это стало так раздражать меня, что я, взглянув на часы, сказал: пора перейти к делу. Но мы никак не могли перейти к делу. Вместо того чтобы объяснить мне, зачем он пришел в мою контору, он вдался в совершенно бессмысленный и к тому же совершенно бессвязный рассказ о том, что родом он из предместья, рос в одиночестве, детство унылое, забитое и так далее, потом что-то про свои дела сказал, сказал, что даже не может купить себе билет съездить к сестре, в Линц, и как он подолгу лежал в больнице, сколько ему сделали сложных полостных операций, причем все время поминал то почки (в связи с простудами), то печень (последствия алкоголизма), потом сказал, что всю жизнь любил гулять по берегу реки Силь, не по берегу Инна, подчеркнул он, а именно по берегу Силя... И добавил, что вся жизнь--одна сплошная долбежка, .все одно и то же, одно и то же, до самого конца. Мне вдруг показалось, что передо мной-сумасшедший, один из тысячи тысяч помешанных, столько их шатается по всему Тиролю, по долинам и по ущельям, и никакого выхода из этого состояния (верней, из Тироля) им не найти. И тут я сказал, что желательно, чтобы он, Хумер, объяснил, по какому поводу он обратился ко мне. Хумер объяснил: я, говорит, владелец бюро похоронных принадлежностей на Заггенгассе. Он уже дважды подходил к дверям моей конторы, но всем известно, до чего адвокаты заняты в судах, в конторе их почти никогда не застанешь, вот он и решил дождаться меня у парадного... И хотя в конторе скоро стало совсем тепло, мне казалось, что этот человек все больше и больше зябнет, все плотней и плотней кутается в свой плащ... Да, хотел я сказать, стены тут толстые, их сразу не прогреть, но я промолчал, показалось, к чему это, и я только сказал: стены тут толстые... Вспомнил, что на дядином дождевике было шесть петель, и сразу стал считать петли на Хумеровом плаще, пересчитал раз, пересчитал два, три раза, сверху донизу и снизу доверху, а сам думаю: и у Хумера шесть петель, шесть обшитых черной шевровой кожей петель, и невольно подумал: значит, дождевик Хумера и есть дождевик моего дяди Воррингера... Но ничего не сказал, подумал: зачем, глупо... Но тут же упомянул про Верхнюю Заггенгассе, говорю: при разливе рек на ней часто бывают наводнения, говорю, и Хумер кивает, а я говорю: лучше таких дождевиков никакой одежды нет, понятно, что все их носят, говорю, но у вас-то дождевик особенный, у него петли кожей обшиты. Но Хумер никак не реагировал, вернее--не так, как я ждал. Он сказал, что никогда не обращался к адвокату, я--первый и, надо сознаться, вообще первый встречный, никто меня ему не рекомендовал, да-да, никаких рекомендаций. Двадцать лет, говорит, ходил мимо вас и не знал, что вы--адвокат... Зайду, подумал, в эту контору, в эту старую контору... Значит, он владелец бюро похоронных принадлежностей, а вовсе не продает земельные участки, не торгует скотом... Да, разумеется, мне ваш магазин хорошо знаком, говорю я, а сам думаю: зачем я сказал: \"да, разумеется\", зачем соврал, что мне его лавка, разумеется, хорошо знакома? Вечно говоришь неправду, подумал я, и еще подумал: мне же безразлично, что этот человек думает... Всегда долго не решаются обращаться к адвокату, вдруг видят: ничего не поделаешь, дальше--тупик, и вот идут к адвокату... самое плачевное дело, когда люди в безвыходном положении бросаются к адвокату, и нет сомнения, что Хумер попал именно в такое положение, подумал я... Вдруг встал выбор--либо покончить с собой, либо пойти к адвокату, сказал мне Хумер, пишет Эндерер, и, когда он это сказал, меня уже заинтересовало его положение... Тут, пишет Эндерер, меня в нем все заинтересовало, такие потрясающие совпадения, все как-то сошлось... Он уже заговорил очень спокойно, без малейшего волнения и, как я заметил, без всяких отступлений, ограничиваясь только конкретными фактами, пишет Эндерер, неприкрашенная, монотонная безнадежность... Меня вообще не трогают люди, которые ко мне обращаются, пишет Эндерер, но этот человек стал исключением... Вдруг, пишет Эндерер, Хумер говорит: я людей узнаю по одежде, вижу, как одеты, лиц не вижу. Ноги--да, лицо--нет. Сначала, говорит, смотрю на башмаки. Тут мы с вами не сходимся, говорю, я первым делом вижу лицо. Лицо? Нет, говорит. Он и моего лица все двадцать лет не видал, только мою одежду, а я двадцать лет видел его лицо, а как он одет, не видел, оттого, пишет Эндерер, я и его плаща никогда не замечал... А давно у вас этот плащ?--спрашиваю вдруг, и Хумер отвечает: много лет, он не сказал четыре, или пять, или три, или десять, или двенадцать лет, как я ожидал, нет, он сказал много лет, а ведь этот дождевик, безусловно, совсем поношенный, хотя еще теплый, подумал я, а мой дядя Воррингер бросился в реку Силь ровно восемь лет назад, мне показалось, что плащ Хумера старее, ему лет десять, а у дяди плащ был совсем новый, он его от силы год проносил... Но я не спросил Хумера, откуда у него этот плащ, хотя ничего естественней такого вопроса не было: откуда у вас этот плащ? Где вы купили этот плащ? Но я ничего не спросил, в ушах еще долго слышалось, как он сказал: много лет. Но я никак не мог успокоиться, пусть говорит что угодно, все равно я слышу только слова--много лет и думаю: а ведь петли обшиты черной кожей... Сначала смотрю на ноги, говорит Хумер. пишет Эндерер, потом, конечно, на брюки, потому и лицо не успеваю рассмотреть, потому и ваше (мое!) лицо никогда не видал, пишет Эндерер, а я думаю: да он весь сгорбленный, оттого и не видал, Я уже заметил, что у этого Хумера позвоночник был страшно искривлен, я все время за ним наблюдал, пока он тут сидел и съеживался все больше и больше в этом своем дождевике, и позвоночник совсем кривой, я таких и не видал... Его в людях интересует качество их обуви, качество брюк, какой на них костюм, какой пиджак, что касается материалов, он в них толк знает, не хуже, чем в качестве кожаных изделий... Настоящая эта кожа или нет?--спрашивает он себя, и какая... Телячья? Овечья? Шевровая? Или: а может, материал английский? Лица не вижу. говорит, и еще выше подымает плечи, совсем жалкий, и все повторяет: лица не вижу, не вижу... Но я-то ваше лицо хорошо знаю, сказал я, пишет Эндерер, вдруг мне захотелось самому заговорить, пишет Эндерер, чтобы Хумер, говоривший без остановки, замолчал, и я сказал: я-то вас точно знаю давным-давно--и прибавил совсем зря: лицо у вас совершенно особенное, и тут же я почувствовал, как некрасиво так говорить, какая низость вдруг заявить человеку: у вас лицо совершенно особенное, и мой собеседник, наверно, это почувствовал, думаю я и тут же говорю: в отличие от вас я не на башмаки смотрю, как вы, и не на брюки, а сразу на лицо, в лицо. Да, сначала--в лицо. И, помолчав: одежда человека меня не интересует, меня интересует только лицо, и я несколько раз повторил: меня не интересует, как люди одеты, меня всегда интересуют их лица... Смотрю в их лица, и многое в этих людях становится мне понятным, пишет Эндерер, и я вдруг подумал: ходят всякие люди в своих дождевиках, серых, зеленых, действуют друг другу на нервы, в этих дождевиках,--и вдруг говорю вслух своему посетителю: в таком дождевике любая погода нипочем!--а про себя думаю: да ты ненавидишь все, что связано с этими дождевиками,--и вслух повторяю: нет, мол, ничего полезней, чем такой плащ. и чем больше его занашиваешь, говорю, да, так и сказал: занашиваешь--и вышло как-то невежливо, ужасно невежливо--занашиваешь. И чем дольше занашиваешь, говорю, тем больше привыкаешь к этой одежде, говорю, а мысль, что на Хумере плащ моего дядюшки, утонувшего восемь лет назад в реке Силь, не дает мне покоя: с одной стороны, меня интересует судьба этого Хумера, с другой стороны--его дождевик, и я себя спрашиваю: что же тебя больше интересует--дождевик Хумера или его судьба, и. надо сказать, что все же меня больше интересовал дождевик Хумера, чем его судьба, его беда, о которой он мне сказал, я уже все понял, но беда его меня интересовала куда меньше, чем его плащ, однако я не стал спрашивать: откуда у вас этот плащ? Может, думаю, такого человека, как этот. Хумер, надо прямо спросить, всякие намеки тут ни к чему, но я его не спрашивал, думал, конечно, все время, спрошу или нет: с одной стороны, мне было любопытно, а что Хумер мне ответит, если я его спрошу: где вы достали (купили, нашли и т. д.) этот плащ?--но с другой стороны, я боялся ответа, все равно какого, я любого ответа боялся. Я подумал, пишет Эндерер. хватит тебе думать про этот плащ. забудь о нем. довольно, но лишь только я твердо решил--больше про хумеровский плащ не думать, забыть его, выключить его. опять мне в голову ничего, кроме этого плаща, не лезло. Однако я не решился спросить у Хумера, откуда у него этот дождевик. Я подсчитал и сказал себе: восемь лет, ну конечно, восемь лет тому назад в таком плаще мой дядя Воррингер бросился в реку Силь и его выкинуло на берег за Прадлем. но без плаща, да, без плаща, думал я, но вместо того. чтобы сказать перейдем к делу или спросить: кстати, откуда у вас этот плащ?--а главное, сказать, что на плаще Хумера, как и на плаще моего дядюшки Воррингера. шесть петель обшиты шевровой кожей и что из этого можно, безусловно, заключить, что дождевик Хумера и есть дождевик моего дяди,--вместо всего этого я сказал, что сужу о человеке по его лицу, никаких других примет я во внимание не принимаю, сужу исключительно по лицу человека, а вот вы судите людей по платью... Кстати, говорю, мое-то платье довольно среднего качества, что для адвоката несколько странно, говорю... Но, разумеется, то, что он, Хумер, одет плоховато, связано с тем, что жизнь у него, особенно за последние двадцать лет, становилась все хуже, все беспросветное, хотя, как он сам объяснил, эта беспросветность наступила не только после женитьбы сына, но гораздо раньше, лет за десять до того, а то и больше, тут и пошлина внезапно упала и подешевела гофрированная бумага и папиросная бумага, а это необходимое сырье для изготовления похоронного убранства, украшений для гробов, одежды для покойников. А я говорю: на суде, конечно, надо выступать в безукоризненной одежде, пишет Эндерер, но, еще не договорив, сам понимаю, что несу чепуху. Я-то и на суд прихожу не то чтобы в полном параде, одет я хорошо, но никакого шику, говорю, а это большая разница, пишет Эндерер. Я ни шикарной одежде, да и вообще никакой одежде особого значения не придаю. Что значит одежда?--говорю, и мне эти слова вдруг показались такой пошлятиной, но они уже выскочили у меня изо рта. А я себя не спрашиваю, хорошо я одет или нет, говорю, плохая на мне одежда или нет. Эти вопросы у меня не возникают... А то, что я не с иголочки одет, вовсе не значит, что я одет нелепо, безобразно, говорю, и еще: по большей части я вполне прилично одеваюсь, и потом-- я ненавижу портных, надеюсь, вы не обидитесь, говорю, пишет Эндерер, за то, что я сказал: ненавижу портных, особенно мужских портных, говорю, а сам не понимаю, зачем я сказал: особенно мужских портных, и еще добавил: я все покупаю в больших универмагах. Все зависит от фигуры, говорю, да и вряд ли я чего-нибудь достиг бы, если б гонялся за модой и вообще тратил время на эти дела... Еще проверить надо, больше шансов у хорошо одетого человека или у плохо одетого? Но меня-то, говорю, эти вопросы совершенно не занимают, пишет Эндерер... И вдруг говорю: а вот дождевики можно везде купить, особенно если знаешь, где дают скидку... Это зависит от профессии, говорит тут Хумер, пишет Эндерер, можно, говорит, небрежно одеваться или же нет, все зависит от той профессии, которой занимаешься... Конечно, иногда хорошо одеваться просто необходимо, говорю... И вдруг прошу Хумера точнее изложить мне все свое дело, мне уже многое стало ясно из его слов, из намеков, недоговоренностей, обрывков фраз или коротких замечаний, я уже составил себе представление о его деле, о том, зачем он пришел ко мне в контору, но хотя я и составил себе представление и картина мне была ясна, но у меня есть правило, чтобы мои клиенты сразу после первой беседы связно повторили все подряд, а при таком повторении становится яснее, о чем идет речь, все выясняется, все видишь в другом свете, в беспристрастном освещении, говорю, и когда первое изложение дела сопоставляешь со вторым, то есть делаешь попытку как бы перекрыть одно изложение другим, то часто, говорю, выясняется, что незначительные подробности вдруг приобретают основное значение и, наоборот, значительные факты вдруг становятся совсем незначительными, и оказывается, что суть дела совсем не в том... И вот я стал записывать снова то. что мне рассказывал Хумер сейчас, тут же, около первых моих записей, и думал: заставлю-ка я его рассказать все дело несколько раз, не дважды, как обычно, а раза три, может быть, и раза четыре... В такой связи все события станут отчетливее... Вы мне все еще раз повторите, говорю я Хумеру, пишет Эндерер, это необходимо, потому что хотя мне это дело и ясно, но все же полной ясности нет... И тут Хумер, пишет Эндерер, стал рассказывать не только основные факты, но изложил свое дело последовательно и уже сумел отделить важное от неважного, существенное от несущественного, относящееся к делу от неотносящегося, то, что проясняет суть дела, от того, что затемняет,--что же касается меня, то я в своей практике, работая для этих людей, с этими людьми, так понаторел, мне их образ мыслей, их речь очень понятны... А мое дело, сказал Хумер, с одной стороны, запутано донельзя, но с другой--проще простого, пишет Эндерер, и Хумер во всех подробностях описал то, что происходит у него дома, на Верхней Заггенгассе, пока я, подкладывая дрова в печку, наблюдал, как он все плотней закутывал колени в полы дождевика и не замечал, что я, присев у печки, самым недопустимым образом наблюдал за ним так настырно, как вообще человеку за человеком наблюдать нельзя, но он-то ничего не замечал--уставился в пол, а у этих людей никогда не разберешь, смотрят ли они в пол, потому что чувствуют себя не по себе при других людях, то есть смотрел ли Хумер в пол, потому что у меня, в конторе, ему было не по себе, или как смотрят в пол от страха, или от злости, или из каких-нибудь подлых намерений, но, когда я наблюдал от печки за Хумером. мне бросилась в глаза невероятная длина его дождевика; потом я рассмотрел его грубые башмаки--нелепо огромные, нелепо грубые, из юфтовой кожи,--его брюки, грубошерстные штаны, очень старомодные... И как эти люди всегда одинаково себя ведут, думал я, наблюдая за Хумером, и он, как все зябнущие, принял позу, характерную для озябшего человека, особенно в чужой обстановке,---съежился, крепче прижал застегнутый на все пуговицы дождевик к груди... А я уже знал, в чем дело, и сказал: знаю, в чем дело, но, если вы мне еще раз все подробно опишете, подробно перечислите, ничего не пропуская, понимаете, ничего не пропуская, говорю, я тогда лучше пойму и возьмусь за ваше дело по-настоящему, и пользы будет больше, а для этого мне надо еще раз выслушать все подробности, познакомиться со всеми подробностями, повторил я... Меня сам�— Уоринг обещал оставить его нам на месте, — спокойно ответил судья, — закопав на фут глубиной в двух шагах по диагонали от северного угла коттеджа. Этот парень не лишен чувства юмора. Мой дорогой мальчик, тут нет воров! За все время, что я провел здесь, отдаленно похожим на преступление, с которым мне довелось столкнуться, можно назвать лишь случай, когда Гарри Стеббинс, владелец бензоколонки и закусочной, запросил с меня тридцать пять центов за сандвич с ветчиной. Черт побери, сынок, там никто не запирает дверь подобным способом.

�го раздражало то, что я еще на лестнице, еще когда мы только вошли в контору, не вдумываясь, принял Хумера за агента по продаже участков или за скотопромышленника. и я опять разозлился на себя за эту оплошность... Я знал, что вы владелец похоронного бюро, сказал я вдруг, сам того не желая, вдруг сказал: разумеется, я это знал,--неизвестно, зачем меня толкнуло на эту ложь; и тут Хумер сказал, что в этих домах на Заггенгассе, и главным образом на Верхней Заггенгассе,-- там дома самые старые, и жить в этих старых домах просто погибель, и если все время не быть начеку, погибнешь--и все, сказал он вдруг взволнованно, даже встал и подчеркнуто повторил: погибнешь--и все!.. И всегда они так, пишет Эндерер, сначала путаются во всяких мелких подробностях, а потом выйдут из себя и говорят без конца, даже слушать неохота, но, впрочем, Хумер ограничивался только самыми необходимыми сведениями, даже те замечания, которые мне казались совершенно излишними--про его детство, про кройку грубошерстных тканей и так далее,--теперь показались мне очень важными, даже то, что его мать, как он сразу сказал, родом из Матрая... И стоит таким людям только согреться, как они выходят из оцепенения и, насколько им это свойственно, не только начинают вызывать доверие, но и сами становятся доверчивей, пишет Эндерер,-- сначала они стесняются, но постепенно, сначала робко, а потом совершенно определенно, отметают всякий страх, и теперь, у печки, я подумал: как полезно дать такому человеку, как этот Хумер, хорошенько согреться, вместо того чтобы сразу его спровадить или заткнуть ему рот, сбить с толку вопросами, а как часто я грешил таким неумелым подходом и, к несчастью, портил все дело... А этот Хумер был такой невзрачный, пишет Эндерер, такой старый--ему, наверно, было лет шестьдесят пять, а то и семьдесят,---таким он мне показался несчастным, какое-то жалкое существо, честное слово, у меня создалось впечатление, что ко мне, в контору, приползло какое-то существо и с ним. с этим существом, надо обращаться очень бережно... Но потом меня снова поглотила мысль, какой у меня никогда раньше не бывало, и я опять стал мучительно думать: почему у Хумера такой дождевик... Если на нем грубошерстные штаны, думал я,--такие штаны носят и для тепла, и оттого, что они дешевые,-- значит, как мне сразу показалось по запаху, на нем и рубаха грубошерстная, и куртка, и жилетка, видно, вся одежда из грубой шерсти, раз на нем такие брюки, я их сразу заметил, хотя в конторе было полутемно, в ноябре к вечеру электричество совсем плохо светит, виной этому, с одной стороны, слабая подача тока с высокогорных станций, с другой--невероятный рост промышленности; но я все же установил: на нем грубошерстные брюки и куртка,--самая .подходящая одежда для такого человека, подумал я... И сверху--дождевик... И на голове--черная шляпа, а носки серые... С одной стороны, мое дело сложное, сказал он опять, но с другой стороны--нет, пишет Эндерер, и как бы в подкрепление того. что он мне уже рассказал, пишет Эндерер, он все время повторяет: когда началась эта трагедия (его слово!), пишет Эндерер, он повторяет: когда моему сыну исполнилось двадцать два года, и потом когда мой сын женился, и еще когда у нас в доме появилась моя невестка из Матрая... Через каждые пять, шесть или семь фраз он опять повторяет: когда моему сыну исполнилось двадцать два года или когда у нас в доме появилась невестка из Матрая,-- впечатление, что для Хумера все мрак, если не беспросветная тьма; а\"го впечатление еще усиливалось от тусклого электрического света и вообще от этого осеннего дня. Вдруг он сказал: так как вы обо мне совсем ничего не знаете... И так как мы двадцать лет проходили мимо друг друга... И фраза повисла в воздухе, пока он не сказал: но если вам знакомо мое дело... Но тут я сказал, пишет Эндерер: нет, я никогда в вашем магазине не бывал, правда, я знаю, что на Заггенгассе есть магазин похоронных принадлежностей, но я там ни разу не был, говорю, чтобы у Хумера никаких сомнений не осталось. Хумер сказал: отец мне передал это дело сорок лет назад, пишет Эндерер, и еще: дело шло в гору, а я падал все ниже. И эти слова Хумер повторил много раз. Что касается дела, говорил Хумер, пишет Эндерер, то оно шло все лучше и лучше, а для меня--все хуже и хуже. Началось с того, что Хумер обучил сына шить одежду для покойников, это дело тонкое, пишет Эндерер, я только теперь узнал, пишет Эндерер, какое нужно мастерство, и он обучил сына, как отец--самого Хумера, а дед--отца и так далее. К семнадцати годам все они, как и сын Хумера, уже вполне овладевали этой профессией, и каждый перенял ее от отца, их магазин был единственным магазином похоронных принадлежностей на весь Тироль. Можете спросить, только никто, наверно, не знает, пишет Эндерер, что магазин Хумера существует на Верхней Заггенгассе уже около восьмидесяти лет. А если знать, сколько требуется похоронных принадлежностей, и здесь, в Тироле, особенно, то сразу поймешь--дело это выгодное, очень выгодное. И Хумер все время об этом говорит, за всеми его словами чувствуется одно--это дело очень выгодное, хорошее дело. И Хумер этого не скрывает, слушаешь его и понимаешь--дело у него и впрямь хорошее, и, конечно, главную роль во всем, что с ним случилось, играет то, что он вдруг перестал быть главным человеком в собственном деле. А ведь мы, сказал Хумер, пишет Эндерер, мы даже на экспорт работаем. И при слове экспорт голос у него дрогнул. Словом, сказал Хумер, пишет Эндерер, я к вам пришел, потому что мое существование стало невыносимым. Уж одно то, что я, хозяин такого процветающего дела, должен ходить в грубошерстных дешевых брюках, в грубой куртке, в таких скверных башмаках... Сами подумайте, пишет Эндерер, и продолжает: вы моего сына не знаете, сказал Хумер, но видеть вы его не раз видели, чаще, чем меня, он все время шляется по Верхней Заггенгассе, здоровенный такой малый и одет с иголочки, говорит Хумер, и еще: мой сын вот уже сколько лет ходит в ресторан \"Серый медведь\", вы понимаете, что это значит! А довела его моя невестка, привез он ее из Матрая, ему волей-неволей приходится ходить в \"Серый медведь\", я-то должен удовольствоваться самой грубой пищей, а мой сын, сказал Хумер, пишет Эндерер, тратит уйму денег! Да еще и в другие рестораны ходит, и в городской театр! Спрашиваешь себя, говорит Хумер, пишет Эндерер, до чего же дошел человек! Но суть дела в том, что мой сын так неудачно женился, да еще не вовремя, он-то этого не признает, но я точно знаю: это несчастный брак, только он признать этого не желает. Мой сын--несчастный человек, эта женщина испортила ему жизнь, сказал Хумер, пишет Эндерер. А кроме того, сын Хумера уже давно не ходит в ресторан \"Серый медведь\", он стал ходить в \"Королевскую корону\", можете себе представить, сказал Хумер, пишет Эндерер, он ходит в \"Королевскую корону\"! А так как вы сами, говорит мне Хумер, тоже, как мне известно, часто бываете в \"Сером медведе\", вы должны знать моего сына, я уже сказал: он очень высокий и прекрасно одет, очень, очень заметный человек, говорит Хумер; а я себя спрашиваю, пишет Эндерер, откуда Хумер знает, что я действительно часто захожу в ресторан \"Серый медведь\", как вы знаете, пишет нам Эндерер, я захожу туда и по субботам и по воскресеньям, все-таки это лучший ресторан. Правда, и там. в \"Сером медведе\", случается, что тебе подадут такое, что и в рот не возьмешь, пишет Эндерер, и дальше: Хумер говорит, что у его невестки необычайно длинные волосы, и всегда, пишет Эндерер, она растрепанна, говорит Хумер, да, растрепанна, моя невестка растрепа, всегда растрепанна, а я больше всего на свете ненавижу растреп, мало того что она растрепа, я к ней плохо отношусь, говорит Хумер, но все вышло из-за этой женщины, а она из самых низов, отец до сих пор работает простым маляром, мать подрабатывает поденной работой, в голосе Хумера было столько презрения, пишет Эндерер, словом, они уже вдвоем ходят в \"Королевскую корону\", а там цены вдвое выше против \"Серого медведя\", говорит Хумер, и я уверен, кутят на мои деньги, говорит Хумер, долго ли им все спустить, теперь, когда для них удовольствие важней дела, и такое дело, как мое дело, загубить окончательно, но пока что это дело принадлежит мне!--крикнул Хумер. Все еще принадлежит мне! Нет, тут причиной не только их дурь, тут еще ненависть к отцу. Да, я правильно расслышал-- Хумер так и сказал: ненависть--и потом: шестнадцать швейных машин, господин доктор, только представьте себе--теперь уже шестнадцать машин,--и я подумал, пишет Эндерер, значит, шестнадцать человек сидят за шестнадцатью машинами,--мы поставляем товар по договорам, сказал Хумер, пишет Эндерер, и в Форарльберг, и в Зальцбург, а с недавних пор и в Баварию, в Баварии похоронные принадлежности вдвое дороже, чем у нас, говорит Хумер, не жалко заплатить и двойную пошлину, около сорока похоронных бюро заказывают одежду для покойников в хумеровской мастерской, на Верхней Заггенгассе, пишет Эндерер. И все то, что я создавал десятки лет, теперь мой сынок в обществе своей вульгарной супруги транжирит вовсю, ходит в \"Королевскую корону\"!--говорит Хумер и продолжает: что же касается меня, то мое правовое положение складывается так... И тут, по этим его словам, я понял, что за то короткое время, что Хумер провел у меня в конторе (если он сказал правду, что я--первый в жизни юрист, к которому он обратился, а я в его словах не сомневаюсь, он говорит правду и умеет слушать очень внимательно, ни слова мимо ушей не пропустит, слышит даже то, чего я не успел сказать), так за то время, что он тут просидел, он уже привык к юридическим терминам, потому и сказал: мое правовое положение складывается так... В то время как я, и вы это знаете--и я действительно это знаю, потому что Хумер уже несколько раз об этом упоминал,--в то время как я, продолжал Хумер, вот уже тридцать лет жил спокойно и мирно внизу, то есть на первом этаже, около магазина на Заггенгассе, с самого рождения, добавил он взволнованно, я жил в этой квартире, в нижнем этаже, и еще раз подчеркнул: с самого рождения, и при этом впервые стал жестикулировать, он уже не сидел, вцепившись намертво руками в полу дождевика, он стал жестикулировать, заговорил громче и даже вытянул свои длинные ноги, медленно так вытянул ноги, они у него действительно довольно длинные, пишет Эндерер, и все его длинное худое тело как-то расслабилось, когда он заговорил о своей квартире в нижнем этаже, на Заггенгассе; почти целый час он сидел судорожно зажатый, а ведь он и вправду просидел у меня больше часу, а в сущности, то, что он тут вообще очутился, вышло только потому, что я, не подумав, забыл про то, что у меня в то утро вообще приема не было, просто предложил ему зайти, впустил его в контору, наверно оттого, что он стоял и ждал меня внизу, у входа, явно ждал именно меня по важному делу, я и подумал: видно, человек пришел по важному делу, и я, даже не спрашивая себя, стоит ли, есть ли смысл впускать этого человека, вдруг ни с того, ни с сего взял и позвал его наверх, в контору, пишет Эндерер, я сразу так и сказал Хумеру: в понедельник приема нет!--но он и внимания не обратил, и вот теперь он тут сидит, уже не горбится, вдруг весь выпрямился, спина совсем прямая, и рассказывает про свою квартиру в нижнем этаже, чудесная квартира, господин доктор, говорит он. И если человек вырос в такой большой удобной квартире, в нижнем этаже,--и тут он перешел к главному делу, пишет Эндерер, сказал, невозможно за день-два переселиться из своей квартиры. С самого раннего детства он привык к этой квартире, пишет Эндерер, там все ему родное, нельзя человека, который привык жить в нижнем этаже, вдруг, через десятки лет, да еще под самым нелепым предлогом, выкинуть из его нижней квартиры, поверьте мне, сказал Хумер, пишет Эндерер, ничего страшнее не выдумать. А меня выкинули из моей квартиры. Ночью. Ему, Хумеру, было сказано, что он должен немедленно переехать этажом выше, пишет Эндерер, и Хумер говорит, что во всем этом виновата его невестка из Матрая, потому что мой сын, господин доктор, никогда меня не выкинул бы, он человек слабовольный, он на такое неспособен. Но, пишет Эндерер, сыновья женятся, сказал Хумер, и уже пощады не знают, как ихние жены, а жениться на такой, как моя невестка,--значит разрушить все наше дело, загубить его вконец. И мой сын под предлогом расширить дело (склад увеличить вдвое!) заставил меня переселиться из первого этажа на второй. Но никакого склада он не расширял, постепенно я понял, что он и не собирается ничего расширять, вот я ему и указал, что выехал я из своей нижней квартиры только потому, что он собирался расширить склад, и тут он стал объяснять, что он хотел открыть при нашем магазине отдел готовых гробов и уже подал в окружное управление просьбу разрешить ему это предприятие, но там всегда тянут канитель, и я в конце концов узнал, что он и не подавал никакого прошения насчет продажи гробов. Все врет!--сказал Хумер, пишет Эндерер. Сначала говорил: хочу расширить склад, потом--открыть отдел продажи гробов, а теперь сказал: расширить швейную мастерскую для шести новых мастериц! Только он и тут соврал, до сих пор я ни одной новой мастерицы в глаза не видал, наоборот--у нас раньше, еще два года назад, было восемнадцать мастериц, а теперь осталось шестнадцать! И вдруг, сказал Хумер, пишет Эндерер, человек, который ходит обедать в \"Королевскую корону\", да не один, а вдвоем, и тратит там тысячи, заявляет, что нам на одну торговлю похоронными принадлежностями не прожить! С той минуты, как ему, Хумеру, пришлось взять к себе в дом невестку, все, что говорит сын,--ложь, сплошная ложь! А невестка моя--та еще во сто раз хуже, добавил Хумер, пишет Эндерер, тут ничем не поможешь. Конечно, Хумер мог бы сопротивляться, не давать согласия на переезд из своей квартиры, пишет Эндерер, но разве такому человеку, как Хумер, под силу сопротивляться, да и вообще кому это под силу? В конце концов дело-то еще принадлежит мне!--сказал Хумер. Но когда сын женится, тут отец уже в доме не хозяин, ничего по-своему делать не может. Но он тогда еще не понимал, какая катастрофа ждет его впереди, что после его переезда с нижнего этажа все беды только и начнутся по-настоящему. Я вконец измучился, сказал Хумер, пишет Эндерер, взял и переехал наверх, неделями повторял себе: ни за что не перееду, а все-таки переехал. И только перебрался, сразу понял: все ложь, сплошная ложь, попал впросак, меня надули как только можно. Да разве мне предложили переехать, меня просто выкинули, да, выкинули, безо всяких, повторял Хумер, пишет Эндерер. Но потом он с трудом, постепенно стал привыкать к новой квартире, сказал Хумер, пишет Эндерер, и тут он стал расстегивать свой дождевик. И пока он расстегивал свой дождевик, а в комнате уже стало не просто тепло, а совсем жарко, я заметил на изнанке дождевика довольно большой фирменный знак, той же фабрики, какой был, как я помню, и у моего дяди. А может, я ошибаюсь?--пишет Эндерер, может быть, это вовсе не такой, подумал я, но уже нашивка с названием фирмы исчезла, Хумер вдруг сложил полы дождевика: одну повернул внутрь, от левого плеча, другую--от правого, так что нашивки видно не стало. Однако Хумер, как оказалось, нашел кое-какие преимущества в новой квартире, пишет дальше Эндерер. Как вам известно, сказал Хумер, во всех наших домах, особенно на Заггенгассе, на первых этажах очень сыро, а во втором сухо. И я сразу почувствовал, как утихли мои ревматические боли (только он сказал не \"ревматические\", а \"ревматистические\"),--словом, он мог констатировать. что ему стало лучше, пишет Эндерер. И он пришел к убеждению, что переезд с первого этажа наверх, во второй этаж, скорее удача, чем неудача. С первого же дня у меня стало меньше ломить спину, сказал Хумер. Но об этом я никому не говорил, чтобы они (мои дети) не могли использовать это обстоятельство--только скажи им, что мне хоть немножко стало лучше, они сразу же повернут все в свою пользу. А я вдруг смог и ходить быстрее, и нагибаться чуть ли не до самого пола, чего я уже десятки лет не мог делать,--словом, он радовался, что в новой квартире он стал гораздо подвижнее и почти не испытывал болей. Но я об этом никому не говорил, сказал Хумер, наоборот. Кроме того, он заметил, что в новой квартире куда светлее. И свет можно включать позже, и воздух чище, кислороду больше, и шуму меньше. Правда, отсюда, сверху, труднее было проверять то. что делалось внизу, в магазине, как раньше, из нижней квартиры, и это его огорчало. В новой квартире, на втором этаже, я был полностью отключен от дела, на это они и рассчитывали, мой сын с невесткой, знали, что мне уже будет трудно каждую минуту спускаться вниз, со второго этажа, в мастерские, чтобы все проверить, они все, все учли, и то, что мне трудно двигаться, трудно ходить вверх и вниз по крутой лестнице. Все у них расчет, сказал он. Все--расчет и обман. Я был заперт у себя наверху, да я и звонка не слыхал, когда люди заходили в наш магазин, очень все это было подозрительно. Они могли надувать меня как угодно, без помехи, раз я сидел наверху, на втором этаже, а как они меня надували, вы можете увидеть из документов--я вам тут принес. Мой сын стал на все способен, на всякую гадость, так пагубно влияла на него жена. А ложью все прикрыть можно, сказал Хумер, пишет Эндерер. Все скрывали, вся их тактика--скрывать, а это страшное дело, сказал Хумер. Но несмотря ни на что, преодолевая все трудности, я скоро привык жить на втором этаже. Но, как Хумер и раньше мне говорил и как я уже отметил, пишет Эндерер, он повторил: через три месяца мне подтвердили, что я должен и из этой квартиры перебраться, уже со второго этажа на третий, пишет Эндерер, Все меня ненавидят, сын ненавидит, невестка ненавидит. Мне только одно и остается--ходить взад и вперед по берегу Силя, сказал Хумер, пишет Эндерер, а дома--только ненависть, ненавидят за то, что я еще жив. Говорят--у них будет ребенок. А этого я больше всего боялся, господин доктор, сказал Хумер, пишет Эндерер, что настанет минута, когда мне объявят, заговорят о ребенке, а стоит родиться ребенку, тогда уж о разводе и думать нечего, правда, они и так не собирались. Значит, ждут ребенка, а им и так тесно, теперь все для ребенка, как раньше--для склада товара, потом--для склада гробов, но хотя про товар, про гробы мне все врали, про ребенка я поверил. Ни одной ночи не спал, сказал Хумер, пишет Эндерер, ребенок, ребенок. Но я уже и не стал долго сопротивляться, сразу переехал на третий этаж, говорит Хумер. с мебелью было трудн�

�-- тащить все по узкой лестнице со второго на третий этаж, но они сами сразу перенесли всю мебель наверх, а я ни минуты не сомневался, что они ждут ребенка, сказал Хумер, да и чего тут сомневаться--ребенок уже родился, вдруг я сам увидал--вот он, их ребенок; все это, конечно, и нелепо, и к тому же очень обидно, говорю я Хумеру, пишет Эндерер, а Хумер мне: внук родился, а я все-таки не понял, почему я из-за внука должен был перебраться на третий этаж, я уже как-то примирился с тем, что останусь на втором этаже, я уже принес себя в жертву, господин доктор, сказал Хумер, пишет Эндерер, хотя мне было непонятно зачем. Но на третьем этаже, правда, еще суше, чем на втором, и воздух там лучше, и шум почти не слышен. Но то, что меня все еще интересует, то есть в чей я постоянно заинтересован--особенно теперь, когда все махинации моего сынка и моей невестки дошли до меня,--это наше дело, там, внизу, и все, что с ним связано, а именно теперь, когда я живу наверху, дело отпало от меня почти совсем, слишком трудно спускаться вниз, вечно шмыгать туда и обратно, и опять вниз, и опять наверх, да еще видеть, как они смотрят на тебя с ненавистью, вы понимаете, что это значит!--сказал Хумер. Вот я и стал все реже и реже спускаться в магазин, заходить только на минутку, собрать хоть косвенные улики, подтвердить мои подозрения, что тут все--обман, подлог, сказал Хумер, пишет Эндерер, наспех скопировать кое-какие бумаги, тайком, осторожно, незаметно, потому что мой сын и невестка в свою очередь заподозрили меня в том, что я их подозреваю... А по ночам я только этими бумагами и занимался, сказал Хумер, там, наверху, на третьем этаже, меня никто не трогал, никто мне не мешал, сказал Хумер, а это, как сказал Хумер, огромное преимущество, пишет Эндерер, и вдруг Хумер крикнул: все подлоги! Просто одни фальшивки! Вся бухгалтерия подложная! И не то чтобы обманывали финансовые органы, нет, обманули меня! И вот мне ничего другого не оставалось, сказал мне Хумер, как обратиться к вам, пишет Эндерер. Надо обратиться в. суд, говорит, все подать в суд, тут уж никаких уступок, никакого снисхождения, раз они затеяли подвох против родного отца! Конечно, на третьем этаже очень хорошо жить, подумал я, но ни слова им не сказал. Наоборот. Он молчал и все время играл роль жертвы, он здорово этому научился. Все пошло в ход--и как трудно подыматься наверх, и каких нечеловеческих усилий требует каждый такой спуск и подъем. Лифтов, как вы сами знаете, на Заггенгассе нет, там лифтов не бывает, говорит Хумер. Но я приглашал к себе на третий этаж своих старых друзей, сказал он, пишет Эндерер, и они не только укрепляли в нем подозрение, что его обманывают--а это подтверждалось бесчисленными справками, лежавшими теперь у меня на столе,--но и одобряли его намерение обратиться к адвокату, то есть подать на них в суд. Ведь у меня годами копились не просто какие-то подозрения, сказал Хумер, я все знал благодаря моему вниманию, моей любви к нашему делу на Заггенгассе, сказал Хумер и вдруг закричал: нет. никому не отнять у меня любви к нашему делу!--пишет Эндерер, а потом, пишет дальше Эндерер, Хумер глубже сел в кресло и покрепче закутался в свой дождевик. Теперь тебе уже не рассмотреть фирменную нашивку, подумал я, пишет Эндерер, видно, он уже не снимет дождевика, наоборот, он теперь еще крепче закутается в свой дождевик, будет кутаться все сильнее и сильнее, а Хумер между тем вытаскивает из-под дождевика пакет, перевязанный шпагатом, и кладет мне на письменный стол. Вот еще доказательства, еще улики, сказал он. пишет Эндерер. А теперь прошу обратить внимание, сказал Хумер. пишет Эндерер, и тут Хумер впервые мне рассказал вот что: неделю назад они объявили, что я должен перебраться с третьего этажа на четвертый! Мой сын сделал мне это дикое предложение. когда я просматривал каталоги бумажных изделий. Ни минуты я не сомневался, что мой сын говорит с голоса этой своей бесстыжей жены, когда предлагает мне перебраться еще выше. Значит, вот как, сказал я, говорит Хумер, стараясь при этом не терять спокойствия, не волноваться, да, значит, с третьего этажа--вон, и--наверх! И несколько раз повторил: наверх! Вот как-- наверх! А ведь у них за это время родилось еще двое детей и ждут четвертого... Четвертый ребенок, говорит мне Хумер, пишет Эндерер, ну не глупость ли? Глупость и тупость. И несколько раз Хумер повторяет: форменная глупость, идиотство. Да это же преступление--четвертый ребенок, сказал Хумер, пишет Эндерер. В такие времена, говорю я сыну.--это Хумер, пишет Эндерер,--когда и так сотни миллионов лишних людей на земле, заводить четвертого ребенка! И тут Хумер. по его словам, несколько раз крикнул: четвертый! Четвертый! А потом--пятый ребенок! И шестой! И седьмой! И восьмой! И так далее, без конца! Без конца! Несколько раз крикнул: без конца! Без конца! А снизу, говорит Хумер, пишет Эндерер, слышу, как невестка крикнула: не захочет перейти наверх--пусть убирается в богадельню! А я сразу услыхал, говорит Хумер. И сын мне заявляет, рассказывает Хумер. пишет Эндерер: ты переберешься наверх--и все! Тут я совсем потерял самообладание и закричал во весь голос: четвертый ребенок! Четвертый ребенок! А мне на чердак. На чердак! На чердак! А ребенок четвертый! И будет пятый! И так далее. А потом только кричал: дети! Дети! Дети!--пока сил хватило, до полного изнеможения, пишет Эндерер, затем Хумер сказал: а сам твой сын тебя не понимает, он тебя уже совсем не понимает, вот что сделала эта баба из твоего сына! Тут Хумер встал, пишет Эндерер, и стал расхаживать по комнате, то и дело показывая на свои бумаги, лежавшие на моем письменном столе, и повторял: все--сплошной криминал сплошной криминал! Прямо под суд! Никаких уступок! И вдруг Хумер говорит, пишет Эндерер: я им сказал--нет. только не наверх! Наверх--ни за что! Категорически! В эти нечеловеческие условия, в эти каморки!--говорю им, сказал Хумер, пишет Эндерер. В эти темные чуланы--ни за что! Потом он, Хумер. вышел из дому и целыми часами ходил по берегу Силя (это Эндерер), а тут Хумер, пишет дальше Эндерер, сказал: а когда я вернулся домой, оказалось, что сын уже перетащил большую часть моих вещей наверх, то есть на чердак. Тут я сразу понял, сказал Хумер, пишет Эндерер, он уже все твои вещи перетащил наверх, то есть на чердак, все перетащил. И тут они оба--сын с невесткой--уже и мебель стали перетаскивать, все перетащили с третьего этажа на четвертый,. а вы ведь сами живете на Заггенгассе. говорит мне Хумер, пишет Эндерер. значит, вы знаете, как выглядит этот этаж, по всей Заггенгассе на этом этаже совершенно нежилые помещения, и повторяет: нежилые, совершенно нежилые. Устроим, говорят они, приживешься, говорят. И все--немедленно, все--сразу. Всю мебель вместе с отцом--сейчас же на чердак, господин доктор, говорит Хумер, пишет Эндерер. Им пришлось поставить там для меня две ширмы--на чердаке, все пытались мне доказать, что и на чердаке жить можно. А пока холода не настали, пока снег не пошел, мы тут, наверху, все утеплим, говорит сын, сказал Хумер, пишет Эндерер, да и топить тут можно, говорит мой сын. И представьте себе, говорит Хумер, мой сын с женой уже расставляют мою мебель на чердаке, все передвигают по-своему, а я слова вымолвить не могу, как будто онемел, говорит Хумер, хочу сказать, но потерял голос, стою, завернулся в свой дождевик и слова выговорить не могу. И как я стоял, как молчал! Воздух гнусный, вонь на чердаке тошнотворная, мне с детства этот запах был противен, говорит Хумер. Сплошная гниль, грязь и гниль. А мой сын все твердит: перестроим, сказал Хумер, пишет Эндерер, все повторяет: переделаем, можно будет топить. Перетащили они все мои вещи на чердак, даже постель мне постлали, а я двинуться с места не могу, стою и смотрю, недвижно, ни прогнать их не могу, ни шагу ступить, ни слова сказать, говорит Хумер, пишет Эндерер. А пока тут все перестроят, мне придется переехать к сестре, в Халль, говорят они, сказал Хумер, пишет Эндерер. Ты пока что переезжай к сестре в Халль, сказал сын, говорит Хумер. Но я-то одно думаю все время: не поеду я в Халль, не поеду, не поеду. Одна мысль в голове--в Халль не поеду. И вдруг: в суд подать! К юристу пойти! И--в суд! И он вышел из дому, прошел всю Заггенгассе до конца, зашел в гостиницу на Генсбахэрштрассе, потом стал ходить по берегу Силя, взад и вперед, взад и вперед, дошел до Инна, опять повернул и наконец остался ночевать в гостинице на Генсбахэрштрассе. А сюда, на Герренштрассе, он уже раза два заходил, ждал меня у моей конторы. Надо пойти к этому юристу, решил он, сам не зная--почему, но все время думал: к этому юристу, все повторял: к Эндереру. Целыми днями я носил все свои бумаги при себе, сказал Хумер, пишет Эндерер, спрятал под дождевик все эти улики, говорит, и добавляет: а вдруг этих документов не хватит?! А я ему, пишет Эндерер, хватит, конечно, из этих документов все безоговорочно ясно. Судиться с ними, повторял он, только судиться, подать в суд на сына и на невестку. И вдруг он встал и вышел, пишет Эндерер. Господин Хумер!--крикнул я ему вслед. Я забыл дать ему подписать доверенность на ведение дела. Господин Хумер! Но он уже сошел вниз, ушел! Вернется, подумал я и занялся своими сильно запущенными за много недель делами. Но все время я думал только о Хумере. С одной стороны, много мелких преступлений и всяких проступков--обычное дело среди торгового люда, но с другой стороны, дело Хумера не такое, да я еще сердился на себя за то, что все-таки не расспросил Хумера, откуда у него взялся этот дождевик. Забыл начисто, так и не спросил, хотя твердо решил узнать. Фирменное клеймо, конечно, верное доказательство, думал я. Что еще говорил Хумер? Подолгу, говорит, стоял у ваших дверей, ждал вас, говорил Хумер, пишет Эндерер. Как сейчас слышу, пишет он: звонить или не звонить, думал Хумер, нет, не стану я звонить, думал, а потом позвоню, и повторял про себя: только к Эндереру, и еще: умный он?--и потом: а может, и нет? И наконец все-таки позвонил в вашу контору, а когда вы вдруг подошли ко мне, уже пришлось войти в вашу контору и затеять процесс против моего сына!--сказал мне Хумер, пишет Эндерер. Начинают с намеков, потом все выкладывают, я всегда так думал, пишет Эндерер, так всегда и бывает: как будто говорят правду--и все же не всю правду... Не надо было мне к вам приходить, все время повторял Хумер, это я отлично помню, пишет Эндерер, не надо было в таком состоянии приходить, и еще сказал: не стоило предавать все это гласности, хуже нет, чем по любому поводу сразу все выносить на свет, это он, Хумер, сознает, но он не отступится, теперь он все пустит в ход, ничего не скроет, ничего не утаит, ничего не испугается... С одной стороны, не надо было мне вас утруждать, а с другой стороны, теперь я все предал гласности... Но как вы сможете помочь старому человеку, который попал в такое отчаянное положение, а потом говорит: с одной стороны, может, все это пустяки, а с другой--для меня это погибель, пишет Эндерер про Хумера. Все, говорит, один обман, и все, что люди затевают, все их дела, если хорошенько подумать, тоже обман, выходит, что вся жизнь--один обман... А вы считаете, что мое дело--просто случай, сказал Хумер, пишет Эндерер, и вас оно совершенно не касается... Двадцать лет мы проходили мимо друг друга и не встретились, а теперь вот встретились... Но я ни за что, я от своего ни за что не отступлюсь... Хотя и сказал: ужасно все предавать гласности, и тут же: но я от своего не отступлюсь!--пишет Эндерер, а потом добавляет, что просит нас посмотреть заметку в \"Тиролер нахрихтен\" от прошлого вторника, где сообщается, что владелец похоронного бюро г-н X. в прошлую пятницу выбросился с чердака своего дома на Заггенгассе. Я сразу понял, пишет Эндерер, что это--Хумер, сам проверил и узнал, что Хумер действительно на той неделе, в прошлую пятницу, выбросился из чердачного окна своего дома. Смерть наступила мгновенно, говорится в сообщении, пишет Эндерер. Но вот что ему, Эндереру, не давало покоя, когда он прочитал заметку в газете,--вовсе не смерть Хумера, не это, как пишет Эндерер, очень необычное и даже с первого взгляда потрясающее происшествие, хотя, в сущности, это была совершенно обыкновенная история обыкновенного старика; нет, его по-прежнему интересовало, откуда у этого человека, этого Хумера, дождевик, который был на нем, и. вот Эндерер надел пальто--шел пятый час, уже стемнело, известно, что в ноябре дни короткие, да, в сущности, и дня почти нет,--и пошел по Верхней Заггенгассе в похоронное бюро Хумера, и сразу сказал, что он--Эндерер и пришел спросить насчет дождевика покойного, конечно, он не сказал-- самоубийцы, пишет Эндерер, речь идет о дождевике моего дяди, Воррингера, который восемь лет назад утонул в реке Силь, и до моего сведения совершенно случайно дошло, что дождевик покойного и есть дождевик моего дядюшки. Я ни слова не сказал о том, что Хумер побывал у меня в конторе, так как считал, что ко мне их дела уже не имеют никакого отношения, пишет Эндерер. Молодой человек, сидевший в магазине, очевидно сын покойного, как будто знал все, что было связано с дождевиком его отца, то есть с дождевиком моего дяди Воррингера, и сказал, что действительно этот дождевик несколько лет назад выбросило волной на берег реки Силь. Тут я сказал, пишет Эндерер: насколько мне известно, ваш отец каждый день подолгу прохаживался по берегу реки. Да, говорит молодой человек, подходит к вешалке и без всяких околичностей отдает мне дождевик своего покойного отца.

* * *



— Теперь уже близко, — с воодушевлением заметил судья, вглядевшись через лобовое стекло вдаль, как только они миновали подъем.

— Самое время! — прокричал в ответ Эллери. — А то я уже проголодался. Как насчет провианта? Только не говори мне, что твой чокнутый хозяин оставил нам целый склад консервов!

— О боже! — простонал пожилой джентльмен. — Я совершенно забыл об этом. Нам придется остановиться в Уае — это не доезжая Испанского мыса, около двух миль к северу от него... Туда! Сейчас прямо. Надеюсь, мы найдем какую-нибудь открытую лавку или магазинчик. Сейчас еще нет и семи.

Им здорово повезло — они застали уайского лавочника, разгружавшего свежие овощи перед своим заведением, и Эллери, пошатываясь, вернулся к машине, груженный стратегическим запасом провизии. Они немного поспорили о том, кому платить, разрешив спор небольшой зажигательной лекцией судьи о неписаных законах гостеприимства. Затем, погрузив провиант на заднее откидное сиденье, снова двинулись в путь. На этот раз судья запел «Поднять якоря».

Минуты через три они приблизились к Испанскому мысу. Эллери притормозил, восхищаясь маячившими вдали скалами. По непонятному капризу природы это был единственный кусок ландшафта, видимый над уровнем моря в значительной степени. Он безмятежно раскинулся в лучах восходящего солнца — спящий гигант, плоская вершина которого оставалась вне видимости, если не считать покрытых кустарниками и деревьями краев.

— Красиво, правда?! — громогласно воскликнул судья. — Вот здесь, Эл, останови машину, напротив той заправочной станции. Хочу поздороваться с моим старым другом-разбойником, Гарри Стеббинсом.

— Полагаю, эта манящая глыба камней, — буркнул Эллери, съезжая с шоссе на гравий перед сооружением, похожим на греческий портик с красным насосом перед ним, — не общественная собственность? Вряд ли. Наши миллионеры такого не допустят.

— Частная, как и все дьявольское, — засмеялся судья. — Где же Гарри? Допустят, и даже хуже. Во-первых, потому, что по суше туда можно добраться только по узкой дороге, пересекающей шоссе в этом месте. — Эллери увидел два массивных каменных пилона, которые стояли по обе стороны от въезда на уходящую в сторону и прорезающую парк дорогу. — Парк — это лишь узкая полоска, дорога огорожена с обеих сторон высокой колючей проволокой. Миновав парк, тебе придется преодолеть узкий перешеек — участок горной дороги, на которой с трудом смогут разъехаться две машины. Дорога идет ровно, а так как Испанский мыс поднимается вверх, шоссе идет уровнем ниже через весь мыс к морю. Посмотри на эти скалы! Они по всему мысу. Как насчет того, чтобы взобраться на них, а? И во-вторых, потому, что Испанский мыс принадлежит Уолтеру Годфри, — с усмешкой закончил он, как если бы само это имя служило объяснением.

— Годфри? — нахмурился Эллери. — Годфри с Уолл-стрит?

— Одному из... из многочисленных тамошних волков, — проворчал судья Маклин. — К тому же исключительных. Насколько мне известно, на этом благословенном мысе обитает несколько человеческих особей, однако его хозяин не из их числа. За все время, что я бывал здесь, моя нога ни разу не ступала на его территорию. И не потому, что я вел себя не по-соседски!

— Он не верит в сельскую добродетель?

— Только не он. На самом деле в одном из неофициальных писем, которыми мы обменивались с Уорингом, он упоминал о том же. Уоринг никогда не приближался к... к дворцу Годфри, а ведь он его сосед бог знает сколько лет!

— Может, — усмехнулся Эллери, — ты и твой хозяин недостаточно легкомысленны?

— О, это несомненно. В некоторых домах добропорядочный судья не слишком желанный гость. Видишь ли...

— Давай, давай, выкладывай, что ты там скрываешь под усами?

— Ничего я не скрываю. Я только хотел сказать, что человек вроде Годфри вряд ли мог бы ухватить фортуну за хвост на Уолл-стрит за такой короткий период, если только не позволял себе некие вольности с законом. Я ничего не знаю об этом субъекте, но достаточно хорошо знаю человеческую натуру, чтобы относиться к нему подозрительно. Из всего того, что я слышал о нем, он большой чудак. Хотя у него очень симпатичная дочь. Как-то раз она приплыла на каноэ с молодым блондином, и мы с ней подружились, пока ее кавалер хмурил брови... А, вот и Гарри, песий сын! Ты смотри — в плавках!

Судья выскочил из машины и, сияя улыбкой, бросился пожать руку раскрасневшемуся пузатому коротышке средних лет в ярко-красных плавках и резиновых шлепанцах, который только что вышел, жмурясь, из своей конторы. Он растирал толстые красные щеки махровым полотенцем.

— Судья Маклин! — удивленно воскликнул Гарри, бросая полотенце, затем, расплывшись в улыбке от уха до уха, энергично затряс судье руку. — Глазам не верю! Я таки чувствовал, что вы вздумаете нагрянуть к нам под конец лета! Где вы были прошлый сентябрь? Как поживаете, сэр?

— Потихоньку, потихоньку, Гарри. В прошлом году я был за границей. Как Энни?

Стеббинс печально потряс своей бычьей головой:

— Да все мучается со своим ишиасом.

Эллери догадался, что бедная Энни и есть счастливая миссис Стеббинс.

— Н-да, надо же, в ее-то годы! Передай Энни от меня привет. Гарри, пожми руку Эллери Квину, моему близкому другу. — Эллери послушно пожал влажную руку толстяка. — Мы собираемся провести вместе месяц в коттедже Уоринга. Кстати, Уоринг, часом, не здесь?

— Не видел его с самого начала лета.

— Смотрю, ты только что поплавал. Слушай, старый распутник, тебе не стыдно бегать по автостраде голышом, тряся своим пузом?

Стеббинс застенчиво улыбнулся:

— Ну, судья, кто меня сейчас видит? Тут все так делают, а я люблю окунуться с утречка пораньше. На общественном пляже в этот час ни души.

— Это тот пляж, что мы проехали с милю назад? — спросил Эллери.

— Да, мистер Квин. На другой стороне есть еще один — прямо у коттеджа Уоринга, куда вы направляетесь.

— Должно быть, весело кататься по вашему шоссе, — задумчиво обронил Эллери, — жарким полуднем. Вдоль шоссе разгуливают хорошенькие девушки в одних купальниках, а учитывая, какие купальники носят в нынешнем сезоне...

— Ох уж эта молодежь! — простонал судья. — Знаешь, я помню, как пару лет назад кое-кто из местных блюстителей нравов жаловался властям на полуголых купальщиков у дороги. Видишь ли, существует местное постановление, позволяющее купальщикам прогуливаться вдоль этого участка шоссе в одних купальниках. Что-нибудь изменилось, Гарри?