И главный механик выписал наряд.

Новый химик перешел работать в цех.

Он любил составлять рецептуры в заваленном ящиками и мешками цеховом складе сырья. Здесь воздух был душный и теплый. Чего только не было на этом складе и чем только не пахнул здесь воздух! Парафин, воск, саломас, глина, тальк, метил-виолет, сухие лаки, наполнители, милори, каолин. Но здесь уже не было нравившихся ему смол и камедей: все это было загнано Кругляком в коробочки с образцами.

И как многое другое, вызывает тревогу.

Вся левая стена склада была заставлена маленькими пузатенькими бочонками с английскими надписями. Новый химик сразу узнал эти бочонки. Он видел, как их наполнили графитом, как их грузили на платформы, как громадный кран осторожно переносил их над зеленой, как трава, водой и опускал в трюм желтопузого парохода. И какое-то несказанное удовольствие испытывал он, сидя над открытым бочонком и пропуская меж пальцев тяжелую струю графитного порошка. Графит был теплый и такой мягкий, что, казалось, облизывал руку ласковым языком. Стоило его потереть меж пальцев, и пальцы становились стального цвета, блестели, как зеркало, делались скользкими и гладкими.

Мэтлок повалился на диван и закрыл глаза.

И в свободные от работы минуты он запускал руку по локоть в бочонок с графитом, перебирал его, пока пальцы не касались шершавого дерева. Зачем он это делал? Он и сам не знал.

Часто в цех приходил Кругляк и говорил:

Сначала звук дошел до него, точно слабое эхо из дальнего конца длинного узкого туннеля. Затем он стал отчетливей — кто-то стучал в дверь непрерывно, настойчиво.

– Ну как? – и, не дожидаясь ответа, сам отвечал: – Все в порядке, я уже видел. Скоро пустим шихту на фильтр-пресса. – Он волновался, подозрительно нюхая графит, сердито говорил: – Ой, помол, помол!

В выходной день он так и не поехал прыгать натощак с парашютной вышки, а просидел до вечера в лаборатории, составляя длинные письма тресту Уралграфиткорунд и заводу. Он просил улучшить размол графита, чтобы «по крайней мере восемьдесят процентов проходило через шелковое сито с десятью тысячами отверстий на квадратный сантиметр».

Мэтлок открыл глаза. Напротив дивана тускло светили две настольные лампы. Ноги у Мэтлока затекли, шея взмокла от пота, хотя в разбитое окно задувал прохладный ветер.

Действительно, сибирский графит был очень крупный, легко можно было рассмотреть отдельные листочки, из которых он состоял.

Патрикеев, щупая графит, пожимал плечами, делал круглые глаза и, переглядываясь с мастерами, смеялся так, точно у него во рту была деревянная коробочка, в которой прыгал камешек. На Кругляка он смотрел дружелюбно и снисходительно, покачивая головой и улыбаясь.

Стук продолжался — кто-то стучал рукой по дереву. Звук доносился из передней, от входной двери. Мэтлок спустил ноги с дивана, по ним сразу забегали мурашки, и он с трудом встал.

– Под вашу личную ответственность, милейший Борис Абрамович, – говорил он, – под вашу личную ответственность на нас двигается с Урала сто тонн этой прелести.

Стучали все громче и громче. Затем он услышал голос:

Кругляк велел остановить на десять минут шаровую мельницу и, опечатав отверстие барабана фабричной печатью, сказал новому химику:

— Джейми, Джейми!

– Днем он смеется, но откуда я знаю, что он делает ночью?

Мэтлок заковылял в переднюю.

Работавшие в цехе чувствовали какое-то напряжение, глядя на размеренно вращающийся барабан с болтавшимися вокруг сургучной печати ленточками. А новый химик все больше времени проводил на складе; там он поставил себе маленький столик и занимался ситовым анализом различных образцов графита. На складе, кроме него, был только один человек: рабочий, весовщик Горшечкин, шестидесятилетний лобастый старик, с большой головой, большим носом, большим беззубым ртом, большими ушами. Горшечкин был самым веселым человеком на фабрике, говорил он только рифмами. Когда на склад входил рабочий и, вытирая пот, жаловался:

— Иду! — Он подошел к двери и распахнул ее. В квартиру влетела Патриция Бэллентайн, она была в плаще, наброшенном на шелковую пижаму.

– Ох, Горшечкин, и жарко! – тот подмигивал и отвечал:

— Джейми, что случилось? Я никак не могла дозвониться.

– А мне не жалко.

— Я никуда не уходил. Звонка не было.

Когда девушка-работница, смеясь, сказала ему:

— Я знаю, что не было. Телефонистка сказала, что телефон не работает. Я взяла у знакомых машину и примчалась сюда и...

– Что ты, товарищ Горшечкин, в таких валенках ходишь? Некрасиво! – он ответил ей:

— Он работает, Пэт. Здесь была полиция — посмотри, и ты поймешь почему. Полицейские много раз звонили отсюда.

– Некрасиво, зато спасибо.

— О Боже! — Девушка шагнула в разгромленную гостиную. Мэтлок подошел к телефону, снял трубку и тотчас отвел ее от уха, услышав пронзительные короткие гудки.

С новым химиком он говорил много и охотно, рассказывая ему массу всяких историй, и каждый раз, когда индус, уходя с фабрики, церемонно пожимая ему руку, четко выговаривал:

— Что-то со вторым аппаратом. — Он положил трубку и направился в спальню.

– Товарищ Горшечкин, прощайте! – Горшечкин, радостно, улыбаясь во всю ширь лица, отвечал:

Второй аппарат стоял на кровати, на остатках вспоротого матраса. Трубка была снята и накрыта подушкой. Кому-то понадобилось, чтобы телефон не звонил.

– Не стращайте!

Кто же тут был? Мэтлок попытался вспомнить. Пятеро или шестеро полицейских в форме и без формы, соседи, несколько запоздалых прохожих, которые увидели полицейские машины и зашли. Но лиц он почти не запомнил.

Иногда новый химик приходил в лабораторию, его встречали шумно, точно он приезжал издалека.

Он поставил телефон на прикроватный столик и почувствовал взгляд Пэт. Интересно, видела она, как он положил на место подушку?

Особенно почему-то радовались оба Петрова. А Нюра начинала волноваться и снова мыть только что вымытые стаканы, колбы и воронки, от растерянности бросала в раковину недокуренную папиросу. И он привык, сам того не замечая, к фабрике, к желтолицему Квочину, к секретарю ячейки Кожину, каждый день шепотом, точно у больного, спрашивающего:

— Кто-нибудь, наверное, нечаянно сбросил трубку, пока наводил здесь порядок, — с наигранным раздражением сказал он. — Но неприятно, что тебе пришлось у кого-то брать машинy... Зачем? Что-нибудь случилось?

– Ну, как твои дела, товарищ Николай Николаевич?

Не отвечая, она повернулась и снова оглядела гостиную.

Привык к лаборантам, к веселому старику Горшечкину, к Нюре Орловой, к Кругляку.

— Что здесь произошло?

Он уже однажды повздорил с мастером Горяченко, не хотевшим пропускать пробу через мешалку, и пошел с ним к Патрикееву. Патрикеев начал было вертеться и шутить, но индус закричал резким, как у птицы, голосом, а глаза его стали вдруг так страшны, что Патрикееву показалось – вот-вот новый химик его хватит чем-нибудь тяжелым.

Мэтлок припомнил лексикон полицейского.

Иногда он сидел в курилке с рабочими и слушал, о чем они говорят; по глазам его было видно, что он вслушивается внимательно в каждое слово, не думая в это время ни о чем другом. И только когда в цеховом складе он подходил к бочонкам графита, с ним начинало твориться неладное. Горшечкин это давно уже заметил. Николай Николаевич задумывался, отвечал невпопад, а большей частью и вовсе не отвечал. И Горшечкин все думал: отчего это Николай Николаевич дуреет?

Шихту выгрузили из мельницы, и Кругляк вместе с индусом ревниво ходил вокруг нее, сердился, когда кто-нибудь подходил к ней слишком близко, точно в темном чане болтал ножками младенец.

— Они называют это вторжением со взломом. Полицейский термин, обозначающий человеческое буйство, как я это понимаю... Ограбление. Ко мне впервые в жизни залезли грабители. Ощущение не из приятных. Эти несчастные ублюдки, наверное, здорово разозлились, потому что ничего ценного не нашли, вот и решили все расколошматить... Почему ты приехала?

В тот день, когда шихту пропустили через вальцы и мешалку и, наконец, торжественно загрузили в патрон масляного пресса, чтобы отжать нить графитного стержня, Кругляк ни разу не пошел на фабрику-кухню.

Она заговорила очень спокойно и тихо, но Мэтлок понял, что она на грани истерики. Как обычно, она сохраняла контроль над собой — это было весьма ценное качество.

– Ну как? – задыхаясь, спросил он у работницы, клавшей нить на длинный лоток.

— Часа два назад — если точно, без четверти четыре — позвонил какой-то мужчина и попросил тебя. Не помню, что я ему ответила спросонья, но, во всяком случае, изобразила возмущение — кому это пришло в голову искать тебя у меня в такое время!.. Я просто не знала, что делать. Растерялась...

Старуха, работая быстрыми темными пальцами, поглядела на индуса, сидящего перед ней на корточках, на жадные глаза Кругляка и улыбнулась той улыбкой, которой могут улыбаться только старухи-работницы, – улыбкой, которую не следует описывать потому, что ничего не выйдет из такого описания.

– Хороший товар, крепкий! – негромко сказала она. Кругляк с размаху сел на пол и захохотал.

– Хороший товар! – только и мог повторить он несколько раз.

— Ясно. Дальше?

Они не ушли, пока последняя нить не была уложена на лоток, пока стержни не были раскатаны и поставлены вялиться на стеллажи.

Поздно вечером они все еще сидели в кабинете Кругляка, и Кругляк беспрерывно говорил:

— Он сказал, что я лгу. А я... я никак не могла понять, кто же это звонит без четверти четыре да еще обзывает меня лгуньей. Я растерялась.

– Вы думаете, я не дрейфил? Ого, еще как! Между нами говоря, когда зашипел пресс и пошла нить, я подумал: «Ей-богу, прыгать с парашютом не так уж страшно!»

— Что ты все-таки сказала?

Он смеялся, и индус, который тоже был рад удаче, улыбался широкой улыбкой.

– Слушайте, – сказал Кругляк, – давайте сегодня хорошенько выпьем. Пойдем в «Ку-ку», «Ливорно»? Вы думаете, это пустяки, все это? Ведь мы освобождаем страну от импортной зависимости.

— Не важно, что я сказала. Важно, что сказал он. Он просил передать тебе, чтобы ты... не «скрывался за горизонтом» и не освещал «другое полушарие земли». Он повторил это дважды!Он сказал, что это такая шутка, но ты ее поймешь. Мне стало страшно!.. Ну а ты понимаешь?

Николай Николаевич согласился. Правда, он не пьет вина, только пиво.

Мэтлок, стараясь сохранять спокойствие, вернулся в гостиную. Поискал сигареты. Пэт последовала за ним.

– Ну, ничего! Вы будете пить пиво, а я возьму графинчик, – сказал Кругляк и, подумав, добавил: – А потом еще один графинчик. В этом «Ливорно» есть такая цыганка, что можно лопнуть. – Он задумался и сказал: – Она, вероятно, такая цыганка, как я цыган, но это дела не меняет.

— Что это значит?

В ресторане Кругляк вдруг почувствовал ненависть к Патрикееву.

— Я не знаю.

– Мне надоел этот тормоз! – говорил он. – Что я, нанялся его уговаривать? – Он перегнулся через столик и заговорил шепотом: – Ты партийный парень, ну так слушай: Кожин смотрит на это дело так, как я смотрю. Кое-кто считает, что, если человек старый и имеет специальность, так он старый специалист. Ну, а секретарь считает, что он просто старый оппортунист в новой технике.

— Это имеет какое-то отношение к... к тому, что случилось? — Она широким жестом обвела квартиру.

А к концу второго графина Кругляк вдруг открыл в себе способности певца. Он начал помогать хору. К ним подошел массивный человек в черном фраке, должно быть министр иностранных дел какого-то крупного государства, и пригрозил вывести певца на улицу.

— Не думаю. — Он закурил, размышляя, что ей сказать. Людям Нимрода не пришлось долго искать выразительное сравнение. Если это Нимрод.

Потом Кругляк ходил звонить по телефону и, вернувшись, сказал:

— Что это значит — вскрывался за горизонтом\"? Похоже на загадку.

– Хотел позвать сюда одну знакомую девушку, но какой-то сосед ее начал мне читать мораль, что трудящихся не будят в половине третьего. Я ему говорю: «Не ленитесь, я по голосу слышу, что вы молодой человек», он мне говорит: «Приходите, парнишка, я вам обещаю открыть дверь». – Кругляк рассмеялся. – Я бы пошел, но, черт его знает, вдруг это какой-нибудь инструктор высшей физкультуры, который бросает левой рукой ядро на два километра. О чем говорить с таким человеком?

— Наверное, какая-то цитата.

Они расстались на углу Рождественки и Кузнецкого моста. Кругляку вдруг так захотелось спать, что он шел по улице, то и дело закрывая глаза. Он шел совершенно прямо и, подойдя к своему дому, оглядел пустую серую улицу и хвастливо сказал:

Но Мэтлоку не надо было гадать. Он хорошо помнил это место из Шекспира:

– Кругляк бывает пьян, но никогда не блюет.

\"Ужели не знаешь ты, что в темноте ночной,

Когда сонный швейцар, чем-то очень громко гремя,

Когда пытливый глаз небес сокрылся

открыл ему парадную дверь, Кругляк проговорил:

За горизонтом, озаряя светом

– Тебе, наверно, все равно, товарищ, но с четвертого квартала мы пишем советским графитом. – И он обнял швейцара.

Другое полушарие земли,

А новый химик совсем не спал в эту ночь.

Под кровом тайны воры и убийцы

Он шагал по комнате и думал.

Снуют, творя бесчинства и разбой\".[9]

— Какая?

Работая в цехе вместе с Кругляком, глядя на работницу, улыбнувшуюся им, радуясь удаче опыта, он чувствовал много замечательных вещей. В каких только странах по обе стороны экватора он не жил за последние годы! Там все люди были для него иностранцами. Здесь была страна друзей. Он ходил по комнате и думал о другой стране, где живые краски ярче и прекрасней всех анилинов, о болотистом острове, зараженном лихорадкой. Да, если б это зависело от него, вот сейчас он вышел бы на улицу и пошел туда пешком.

— Да говорю же тебе, что не знаю! Не могу вспомнить... Меня с кем-то спутали. Это единственное объяснение... А как он говорил?

VII

— Нормально. Он был зол, но не кричал и не ругался.

— Ты его не узнала? Не конкретно, но, может, ты уже слышала этот голос?

Коммерческий директор фабрики Рябоконь сохранил все славные традиции боевого комбрига. И когда посторонний человек заходил в отдел снабжения, где гремел Рябоконь, окруженный могучими парнями, одетыми в хаки и носившими на голове кубанки и кожаные фуражки, человек робел; ему казалось, что он попал в штаб партизанского отряда, где не очень-то ценят свою и чужую жизнь.

— По-моему, нет, но...

Рябоконь считал Кругляка самым ученым человеком, повыше разных академиков и профессоров, и относился к нему с большим уважением. Этого хорошего отношения не нарушил даже один случай, происшедший не так давно.

— Но что?

Рябоконь как-то пришел в лабораторию и, вынув из желтого, в толстых ремнях, портфеля боржомную бутылку, грозно сказал Кругляку:

— У него... поставленный голос. Немного похож на актерский.

– Налей-ка чистого.

— Голос человека, привыкшего читать лекции. — Мэтлок сказал это не вопросительно, а утвердительно. Во рту у него вдруг стало кисло, он потушил сигарету.

Кругляк похлопал Рябоконя по животу и сказал:

— Да, пожалуй.

– Не выйдет, товарищ директор!

Рябоконь ушел ни с чем, но когда Кругляк явился в коммерческий отдел и рассказал, как срочно нужен графит, Рябоконь вдруг умилился, обнял Кругляка за плечи так, что тот охнул, и сказал:

— Круг подозреваемых сужается до восьмидесяти человек.

– Сделаем. Холодный! – гаркнул он, и когда в кабинет вбежал бледнолицый, худой человек в кожаной куртке, Рябоконь сказал ему: – Завтра выезжаешь на Урал гнать графит.

– Есть, товарищ Рябоконь!

— Ты делаешь какие-то предположения, которых я не понимаю. Значит, этот телефонный звонок все-таки имел отношение к тому, что произошло здесь?

Дело у коммерческого директора было поставлено по-военному.

Графит с Урала действительно прибыл быстро. Он был упакован в двойные мешки, похожие на подушки. Полдня заняла переноска графита на склад и в цех. Мастера сердито поглядывали, как грузчики укладывали штабели мешков в цеховом складе. Старик Горяченко сердился и смотрел на новый графит с таким видом, точно к нему в квартиру вселялись какие-то беспокойные, суетливые люди. Кругляка вызвал Кожин и вместе с ним пошел к директору. Все трое, они стояли молча у окна и смотрели, как разгружали грузовики. Потом они одновременно переглянулись.

Он понял, что сболтнул лишнее. Он не хотел впутывать в это дело Пэт; он не имел права. Но кто-то решил по-другому, и это очень все осложняло.

– Ну, товарищ Кругляк… – сказал Квочин.

— Возможно. Если верить телевизионным детективам, — а чему же еще верить! — перед ограблением воры должны убедиться, что дома никого нет. Возможно, меня таким образом и проверяли.

Кожин рассмеялся:

Девушка впилась в него глазами, не давая ему отвести взгляд.

– Да, делишки! – и, посмотрев на небо, добавил: – Надо подогнать разгрузку, дождь, видно, будет громадный.

— Тебя ночью не было дома? Без четверти четыре? Не подумай, что я сую нос в твои дела, мой дорогой, просто мне хотелось бы знать.

Кругляк молчал.

Он мысленно обругал себя. Начинает сказываться усталость, и «вечер» у Бисонов, и потрясение при виде разгромленной квартиры. Конечно, Пэт и не думает совать нос в его Дела. Он же человек свободный. И конечно, он был дома без четверти четыре.

– Ну вот, товарищи! – вдруг промолвил он. – Имейте в виду, что наш новый химик провернул дело с графитом. – Он подмигнул Квочину и весело сказал: – Я тоже приложился к этому делу, товарищ директор, свое моральное удовлетворение я имею при себе, но если мне дадут премию, то я буду иметь зимнее пальто. Это тоже греет.

— Не помню. Я как-то не думал о времени. — Он неуверенно рассмеялся. — Застрял у Арчи Бисона на целый вечер. Когда предлагаешь молодому преподавателю провести совместный семинар, без выпивки не обойтись.

– Ну, товарищ Кругляк… – обиделся Квочин.

— Мне кажется, ты не понимаешь меня, — улыбнулась Пэт. — Я вовсе не спрашиваю, что делал папа-медведь... То есть мне, конечно, хотелось бы знать, но главное сейчас — я не понимаю, почему ты мне врешь... Ты же был здесь два часа назад и звонил мне вовсе не вор, и ты это прекрасно знаешь.

Новый химик пришел в цех, когда графит был уже уложен. Да, графита было привезено много, в цеховом складе негде было повернуться. Пузатенькие бочонки исчезли – не то их унесли куда-то, не то завалили сибирским графитом. Новый химик вышел в цех. Надо было уходить. Он предупредил в лаборатории, что уже, не возвращаясь, пойдет домой. Собственно говоря, он мог и не заходить в цех – ведь делать тут было нечего. Да, он хотел посмотреть, как уложили новый графит, ведь завтра предстояло начать анализ. И еще кое-что: у него вошло в привычку, перед тем как идти домой, смотреть на бочонки цейлонского графита. Он даже не ленился вновь отмывать руки и запускал в бочонок пальцы.

— Мама-медведица лезет куда не следует. Это не ее территория. — Грубость, как и ложь, прозвучала фальшиво. Несмотря на все свои домашние и армейские бунты, несмотря на свои нелегкий характер, он был человек очень добрый, и она это знала.

Вдруг хлопнула форточка, стукнуло окно, песок, точно спасаясь от дождя, отчаянно застучал по стеклам, и сразу же начался ливень. Грозы не было, но дождь был очень силен; он так грохотал по крыше, что заглушал скрежет станков; казалось, что они движутся совершенно бесшумно.

— Хорошо. Извини. Еще один вопрос, и я ухожу. Что значит «омерта»?

Индус подошел к окну. Он стоял и смотрел, как по стеклам скользила вода. Оттого ли, что на дворе было почти темно, от какой ли другой причины, лицо его казалось совсем черным.

Мэтлок замер.

– Николай Николаевич! – окликнул его знакомый голос.

Это была Нюра Орлова. Она вытащила из-под кофты сверток и сказала:

— Что?

– Это плащ Бориса Абрамовича.

— Этот человек, который звонил мне, сказал: «Омерта».

Новый химик отрицательно покачал головой.

— Как он это сказал?

Он шел в полумраке между фабричными цехами, перепрыгивая через лужи, добрался до проходной, и когда сторожа предложили ему переждать, он снова покачал головой и вышел на улицу.

— Так, между прочим. Сказал, что это просто напоминание.

Он шел своей легкой походкой. По мостовой в сторону заставы плыла желтая широкая река.

Глава 8

— Ну и загоняли же вы себя, доктор Мэтлок, — сказал Джейсон Гринберг, выходя с корта для игры в сквош.

А Нюра стояла у окна и думала, что этот человек не захотел надеть плащ потому, что она его обидела, не взяв подарка, предложенного ей от чистого сердца.

— Это была ваша идея. Меня бы вполне устроил кабинет Крессела или даже встреча где-нибудь в центре.

— Здесь удобнее... Нам надо очень быстро все обсудить. Я записался в регистрационной книге как страховой инспектор. Проверяю в коридорах огнетушители.



1935

— Их действительно надо проверить. — Мэтлок направился в угол, где лежал его серый спортивный свитер, завернутый в полотенце. Он развернул его и натянул через голову. — Ну, что вам удалось установить? Ночка у меня была, прямо скажем, жутковатая.

ПОВЕСТЬ О ЛЮБВИ

— Ни к каким выводам мы не пришли. Во всяком случае, ни к чему конкретному. Есть, правда, кое-какие предположения, но не более того... Мы считаем, что вы держались очень хорошо.

I

Они сидели на Рождественском бульваре. Холодный зимний ветер стремительно вбегал по крутому подъему, ветви деревьев, высушенные морозом, колебались и стучали, огни Трубной площади, лежавшей внизу, то вспыхивали, то угасали, и сверху освещенные трамваи казались кораблями, вошедшими в темную бухту.

— Благодарю. Я был ошеломлен. Так что же это за догадки? Вы говорите как-то слишком отвлеченно.

Васильев, наклоняясь к Ефремову, хриплым шепотом заговорщика сказал:

– Ты имей в виду: любовь есть птичка неземная. – Он погрозил товарищу кулаком. – Она сильнее всех законов, эта птичка.

За стеной справа послышались глухие удары. Гринберг резко повернул голову.

Ефремов молчал. Васильев заглянул ему в глаза.

– И ты еще имей в виду – она очень земная, эта птичка… Курица, брат, – это поднебесный орел по сравнению с этой самой птичкой.

— Там что, еще один корт?

– Иди ты к богу! – плачущим голосом сказал Ефремов. – Что ты надо мной причитаешь, точно я в курильщики опиума записался! И откуда ты так все знаешь, прорицаешь, как какой-то… И вообще, она чихать на меня хотела: во второй раз в жизни видит. Иди домой, ты ведь замерз…

Васильев рассмеялся.

— Да. Их шесть на этой стороне. Это тренировочные корты, без мест для зрителей. Но вы же это знаете.

– Ну, нет, брат, я дождусь: хочется посмотреть.

Люди, потирая уши и носы, проходили мимо них и удивленно оглядывались: два человека в кожаных пальто сидели под морозным ветром и беседовали.

Гринберг взял мяч и с силой бросил его в стену. Мэтлок понял; он поймал отскочивший мяч и бросил обратно. Гринберг принял. Они продолжали перебрасываться мячом, медленно продвигаясь вдоль стены.

– Какое опоздание? – спросил Васильев, вынув часы.

— Мы считаем, что вас проверяют, — тихо, монотонно заговорил Гринберг. — Это самое логичное предположение. Ведь вы же нашли Ральфа и заявили, что видели машину. Ваша попытка объяснить свое появление в этом районе была настолько беспомощной, что мы решили — поверят. А они хотят знать точно. Вот почему и притянули девушку. Они все делают очень тщательно.

– Не понимаю, – ответил Ефремов, стараясь не глядеть на товарища, – условились ровно в шесть.

— О\'кей. Предположение номер один. Номер два?

– Ну, мало ли что! – тихо сказал Васильев. – Ее могли задержать: служащий человек. Ты позвони ей из автомата, а я покараулю тут.

— А что насчет Бисона? Кто там был — я или вы? Мэтлок несколько секунд подержал мяч в руке, потом свечой пустил его в боковую стену, на которую Гринберг не смотрел.

– Ты ж замерз.

— Неужели Бисон оказался хитрее, чем я думал, и поднял тревогу?

– Ерунда! У меня ноги никогда не мерзнут, вот щека одеревенела.

— Возможно. Однако мы сомневаемся. По крайней мере, то, что вы рассказывали...

– Я – быстро: до Сретенки и обратно…

Но Мэтлок рассказал Гринбергу не все. Он умолчал о телефонном звонке Бисона — без всякого умысла, просто из чисто эмоциональных побуждений. Лукас Херрон был человек старый, мягкий и необычайно доброжелательный. Он всегда приходил на помощь попавшим в беду студентам, опекал молодых, неопытных и нередко по-юношески заносчивых преподавателей и столько раз примирял враждующие стороны в различных факультетских конфликтах... Мэтлок считал, что не имеет права упоминать имя Херрона всуе на основании одного лишь телефонного звонка перепуганного наркомана. Он сам встретится с Херроном где-нибудь за чашкой кофе или на соревнованиях по бейсболу — Херрон любил бейсбол. Он поговорит со стариком, посоветует держаться подальше от Арчера Бисона.

Он поднялся и, отойдя несколько шагов, крикнул:

— ...о Бисоне?

– На ней жакет из жеребка.

— Что? — не расслышал Мэтлок.

– Ладно, ладно! Скорей только.

— Я спросил: вы не изменили своего мнения о Бисоне?

Ефремов побежал, постукивая ногами и по-извозчичьи хлопая себя руками по бокам. Черная земля бульвара была тверда, и Ефремову казалось, что не только люди, но и деревья, мостовые, зеленые скамьи дрожат от холода.

— Нет. Он не фигура. Я думаю, он забудет и о травке, и о таблетках — разве только я составлю ему компанию, — если ему покажется, что меня можно использовать.

— Я даже не пытаюсь вас понять.

Войдя в будку телефона-автомата, он снял трубку и нетерпеливо постучал рычажком – станция не отвечала.

— И не надо. Просто я какое-то время сомневался... Но я поверить не могу, чтобы у вас была только одна версия. Ну, выкладывайте, что там еще?

— Хорошо. Есть еще две, и обе притянуты за уши: они вылупились из одного яйца. Первая: утечка информации в Вашингтоне. Вторая: утечка в Карлайле.

Наконец женский голос назвал номер.

— А почему вы считаете, что они притянуты за уши?

«Замерзла: сердится», – подумал Ефремов.

— Начнем с Вашингтона. Там об этой операции знает меньше десятка людей. Министерство юстиции, министерство финансов, Белый дом. Люди того калибра, которые обмениваются секретной информацией с Кремлем. На этом уровне утечка исключается.

Раздался гудок, никто не ответил. Ефремов снова вызвал номер, и снова никто не ответил. Он начал рыться в карманах: было несколько двухкопеечных монет, горсть поломанных спичек, но гривенников не нашлось.

— А здесь?

Ефремов почувствовал тревогу: неужели он не услышит сейчас ее голоса? Как ее найти?

— Здесь — вы, Адриан Силфонт и этот несносный Сэмюел Крессел. У меня так и чешутся руки указать на Крессела — он сволочь, но он тоже исключается. Конечно, я бы с восторгом сбросил с пьедестала многоуважаемого мистера Силфонта, но опять же ничего не выходит. Остаетесь вы. Так, может, это вы и есть?

Через мутное стекло глянуло недовольное лицо; человек увещающе говорил, показывая на ручные часы, и пар шел из его рта и ноздрей. Ефремов вышел на улицу. Скрежет трамвайных колес на повороте, раздраженные звонки вагоновожатых, сигналы автомобилей – все это показалось особенно громким после тишины телефонной будки…

Он познакомился с Екатериной Георгиевной у инженера Карнацкого. Ефремов зашел к нему по делу и попал в разгар вечеринки. Приятель торопливо перебирал на письменном столе бумаги, а возле шаркали ноги танцующих, и Ефремов каждый раз слышал шуршание ее платья, – он сразу, войдя в комнату, увидел черноволосую, черноглазую женщину, с белыми полными руками. Приятель нашел нужные бумаги и, обдав Ефремова винным духом, сказал:

— Потрясающе остроумно. — Мэтлок подбежал и поймал мяч, посланный Гринбергом в угол. Подержал мяч в руке и посмотрел на агента. — Поймите меня правильно: мне нравится Сэм. По крайней мере, мне так кажется. Но почему вы его исключаете?

– Петр Корнеич, оставайтесь, – все свои ребята, куда вам спешить…

И Ефремов остался.

— По той же причине, что и Силфонта. В операциях подобного рода мы начинаем копать с самого начала. Подчеркиваю, с самого начала. Мы не принимаем во внимание ни должность, ни общественное положение, ни репутацию. Мы используем все приемы, чтобы доказать виновность, а не обратное. Отыскиваем глупейшие поводы, только бы не обелить человека. Крессел чист, как Иоанн Креститель. Сволочь, но чист. С Силфонтом еще хуже. Он такой, как о нем говорят. Итак, остаетесь только вы.

Он пил водку и смотрел на черноглазую женщину, а она укоризненно покачивала головой и, перегнувшись через стол, сказала: «Вы бы поели», – и эта забота была ему очень приятна. Потом он провожал ее; они молча шли по Пречистенскому бульвару, по шуршавшим под ногами сухим опавшим листьям и, подойдя к памятнику Гоголя, остановились. Ефремов показал пальцем:

Мэтлок резко послал мяч в левый верхний угол. Гринберг шагнул назад и, перехватив мяч в воздухе, послал его в правую стену. Мяч отскочил и пролетел у Мэтлока между ног.

– Звезды, знаете, я их только сейчас увидел, – и испуганно оглянулся на Гоголя: ему показалось, что писатель насмешливо кашлянул.

— А вы, оказывается, умеете играть. — Мэтлок смущенно улыбнулся.

– Как пусто! – сказала она. – Ни души.

– Нетрудящийся да не ест. Завтра все работают, – ответил Ефремов и снова оглянулся на Гоголя.

Из– за памятника вышел милиционер и, внимательно посмотрев на Ефремова, пошел через площадь.

— Был когда-то грозой Брандайса[10]. А что с девушкой? Где она?

– Вот, оказывается, не пусто, – рассмеялась женщина. – Давайте прощаться.

Дома он разбудил Васильева: ему казалось, что ночи уже нет.

— У меня дома. Я велел ей не уходить до моего возвращения. Во-первых, для безопасности, а во-вторых, надо же навести в квартире порядок.

– Колька, вот женщина! Ну, вот, знаешь, говорят: король-баба – спокойная такая, величавая, уверенная. Ничего не сказала, а у меня такое чувство, точно… Ну, сам не пойму какое…

Васильев сидел на кровати, сонный, лохматый, и недовольными глазами смотрел на своего друга.

— Я прикреплю к ней человека. Не думаю, что в этом есть необходимость, но вам будет спокойнее. — Гринберг взглянул на часы.

– Ты пьян, – зевая, сказал он.

С тех пор Ефремов никогда не говорил со своим другом о женщине. Да, собственно, и говорить было не о чем – ни разу после того вечера Ефремов не встречался с ней. Лишь поздно ночью, ложась спать, он с удовольствием думал: вот завтра позвоню.

— Да, спасибо.

И вдруг вчера они встретились на Красной площади, оба спешили, и она сказала:

– Знаете, я с работы возвращаюсь по Рождественскому бульвару, вы меня там завтра подождите; пойдем вместе куда-нибудь. В шесть часов – вам удобно?

— Нам надо спешить... Значит, так. Мы пускаем все на самотек. Полицейских, газеты и прочее. Никаких «крыш», никаких контрлегенд, ничего, что мешало бы удовлетворению естественного любопытства и проявлению вашей вполне естественной реакции. Кто-то вломился к вам в квартиру и устроил дикий погром. Вот и все, что вы знаете... И еще. Возможно, вам это не понравится, но мы считаем, что так будет лучше... и безопаснее.

– Вполне, – сказал Ефремов, хотя в шесть часов он должен был встретиться с директором завода.

Закончив работу, он уехал к Васильеву, в институт, и они вместе пошли бульварами.

— Что именно?

Ефремов оглянулся, желая перейти улицу, но в это время зажегся зеленый светофор; обгоняя друг друга, двинулись автомобили, полупустой автобус, покачиваясь, проехал через трамвайные рельсы.

— Нам кажется, что мисс Бэллентайн должна заявить в полицию о телефонном звонке.

«Сесть, что ли, с горя? Мест много», – подумал Ефремов.

— Да Бог с вами! Ведь звонивший предполагал найти меня у нее в четыре часа утра. А о таких вещах не сообщают. Особенно если ты получаешь стипендию и собираешься работать в музейном фонде.

Кто– то его тронул за плечо.

– Пойдемте, пойдемте скорей! – смеясь, сказала Екатерина Георгиевна и взяла его под руку. – У меня билеты к Завадскому. Через десять минут начало.

— Все зависит от точки зрения, доктор Мэтлок... Кто-то позвонил ей, попросил вас, процитировал Шекспира и произнес какое-то иностранное слово или название города. Она была вне себя от возмущения. Это не заслуживает и пяти строчек в газете; но поскольку в вашу квартиру вломились, то, разумеется, она сообщила об этом звонке.

Ефремову казалось, что все восхищаются его спутницей: и спешащие к театру пары, и шофер такси, протирающий рукавицей стекло, и обмотанная платком женщина, молящим голосом предлагающая программу спектакля.

Мэтлок молча прошел в угол корта, где лежал мяч, и подобрал его.

И правда, она была хороша, когда, немного запыхавшись, торопливо вошла в вестибюль театра. На черных волосах ее блестели крошечные капли воды. Она была хороша, очень хороша.

Ефремов мельком взглянул на себя в зеркало – короткий пиджачок, широкое бледное лицо. Рост, рост. Она была выше его на полголовы…

— Мы просто парочка запуганных идиотов. Мы не знаем, что произошло: мы только знаем, что нам это не нравится.

Они сели в восьмом ряду партера, и почти тотчас закрылась дверь и начал меркнуть свет.

Когда занавес поднялся, на сцене оказались французы, девицы и пожилой человек. Ефремов, приветливо улыбаясь, смотрел на них, – он сочувствовал и нервному толстяку-французу, и его веселой дочери, и хитрой горничной – все они, бесспорно, были отличные люди.

— Вот-вот. Что может быть убедительнее, чем возмущение Растерявшегося бедняги, который всем подряд рассказывает о своих несчастьях. Кстати, обязательно получите страховку за ваши старые книги... Мне пора. Здесь не так уж много огнетушителей. Мы ничего не упустили? Что вы сейчас собираетесь делать?

Ему было тепло и удобно сидеть, и казалось, что тепло, и удобство, и радостная тревога – все это произошло оттого, что красивая улыбающаяся женщина сидела рядом с ним.

– Ну как? – спросила она. – Я все боялась, что вас разбудят, очень громко кричал старик.

Мэтлок ударил мячом о пол.

– Меня третью ночь вызывают на завод, простите, – сказал Ефремов, – а вообще, мне очень нравится, – я года полтора не был в театре.

– Нравится? Спать? – и она снова рассмеялась.

— У меня есть одно неожиданное приглашение. Неожиданно полученное после нескольких кружек пива в «Африканском содружестве». Меня пригласили на театрализованное представление подлинных обрядов, которые совершаются в племенах мау-мау при достижении мальчиками половой зрелости. Сегодня в десять вечера в подвалах Лумумба-Холла... когда-то он принадлежал братству Альфа-Дельта-Фи. Думаю, что немало белых епископалианцев жарятся за это в аду.

Они гуляли по фойе и разговаривали.

– Какая интересная у нас публика в тридцать третьем году! – говорила Екатерина Георгиевна. – Вот дама с голой спиной, а там – старик, в валенках, небритый; или тот – в гимнастерке с ремешком.

— Я вас снова не понимаю, доктор.

«Нетрудящийся…» – хотел сказать Ефремов и запнулся, вспомнив, что уже говорил это изречение осенью на бульваре.

– Очень тесное помещение, – проговорил он, – и планировка дурацкая.

— Так-то вы готовите домашнее задание! Ведь Лумумба-Холл идет в вашем списке первым номером.

– Да, вы ведь большой инженер, – сказала Екатерина Георгиевна. – Мне после того вечера про вас много рассказывали.

– Какой там большой! – сказал Ефремов и тревожно поглядел на буфетчицу в белом халате.

— Виноват. Вы мне утром позвоните?

Он вспомнил, что оставил дома деньги.

Екатерина Георгиевна начала ругать пьесу, которую недавно смотрела.

— Позвоню.

– Она какая-то слабенькая, – сказала она. – Год, два поживет – и зачахнет. А пьеса должна жить пятьдесят, сто лет. И не могу понять почему: ведь у нас прекрасные летчики, химики, столько замечательных талантов! Вот про вас говорили, вы химик хороший…

— Я буду называть вас Джим, если вы будете называть меня Джейсон.