– Заделался честным бизнесменом, трижды начинал с нуля, – заплетающимся языком рассказывал хозяин тем, кто еще не дремал мордой в покупном салате. – И каждый раз про те бабки вспоминал. Забрал их в итоге кто или так и лежат? Все ж таки четверть ляма зелени там было…
Глава V
Леха решительно шагнул к двери, намереваясь поймать наставника на «горячем», ведь тот наверняка понял, как открыть дверь, и решил прибрать к рукам все денежки. При таком раскладе не грех будет и побольше себе отжать. В конце концов, Леха и повыше, и в плечах шире, и моложе.
ГОД 7046-й (1538), 3 АПРЕЛЯ
Однако в последний момент парень остановился, так и не толкнув дверь и не нырнув в узкую щель.
Минуло ровно четыре года и четыре месяца со дня кончины великого князя Василия Ивановича и воцарения первенца его, трехлетнего Ивана IV Васильевича.
За дверью было слишком тихо. Никто не ходил, не шуршал, а в такой тишине звуки наверняка были бы отчетливо слышны. Может быть, Николая Ивановича там нет?
Но если его там нет, то где же он? И кто открыл дверь, если не он?
Конечно, воцарение это и по завету покойного, и по самой силе вещей было только на словах, а царством правит мать ребенка-государя, Елена Глинская, хотя ей самой-то едва ли лет двадцать шесть минуло.
Живот свело от недоброго предчувствия. Леха посветил фонариком внутрь, но через узкую щель смог разглядеть лишь покрытые черной сажей стены. Из помещения веяло холодом и пахло чем-то мерзким. «Смертью», – почему-то решил Леха, хотя настоящих мертвых пока в глаза не видел, но запах почему-то остро ассоциировался именно с мертвецами.
Нести бремя государственных забот помогают молодой правительнице все те бояре, которых назначил Василий, за исключением одного – Михаила Глинского.
Другой занял его место, окончательно вытеснив из числа дворцовых вельмож родного дядю Елены.
Леха непроизвольно отступил на шаг и еще немного посветил фонариком. Луч света упал на пол, да так и замер. Только сейчас на грязной, порядком вытоптанной поверхности удалось разглядеть едва заметный след. Старый, высохший, ставший почти коричневым кровавый след, Леха в этом не сомневался. Здесь по полу тащили истекающее кровью тело!
Этот другой – юный и, казалось бы, безобидный на вид князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский.
«И как ту дверь ни запирали, человек из-за нее все равно выходил и забирал любого, кто под руку подвернется. Перерезал глотку и утаскивал к себе, где всю кровь из него выпивал, а то и пожирал до последней косточки».
Быстро пошел он в гору еще в последние годы жизни князя Василия. Когда умер отец Овчины, старый князь Феодор, сын, как бы в утешение и для возвеличения рода, был назначен главным конюшим.
Леха попятился снова, с трудом сглатывая и испытывая отчаянное желание убежать как можно быстрее и как можно дальше, но тело словно увязло в густом киселе и едва могло двигаться.
Когда же воцарился трехлетний Иван IV или, вернее, мать его, правительница Елена, баловень судьбы, ближайший любимец вдовствующей великой княгини вознесся на такую высоту, о которой и не мечтал.
За приоткрытой дверью наконец раздался какой-то звук, заставивший оторваться от разглядывания разводов на полу и снова поднять свет фонаря к щели. Леха сделал это ровно в тот момент, когда дверь с приглушенным лязгом захлопнулась.
– Лех, смотри, я тут нашел кусок трубы, может быть, он подойдет?
Ни порода, ни заслуга, ни звание или сан высокий, священный, не могли дать на Руси никому того, что давала любовь временной властительницы.
Раздавшиеся за спиной голос наставника и звук его шагов подействовали магическим образом. С Лехи словно спало наваждение, он снова почувствовал собственно тело, сжал фонарь крепче, развернулся и, не глядя на Николая Ивановича, бросился бежать.
Правда, и князю Овчине, как самой Елене, приходилось считаться с мнением думных бояр, с властным голосом митрополичьим, с незыблемо отлитыми формами, в которые уложили так быстро и пышно народившееся самодержавие свое великие собиратели земли Русской, от прадеда Ивана Калиты начиная и кончая отцом малолетнего Ивана, князем Василием Ивановичем. Но, как любящая женщина, Елена стояла за интересы и желания своего баловня – горячее и упорнее, чем за свои собственные. Да и желать теперь ей, обладающей всем, не приходилось почти ничего. Разве чтобы Ваня-друг был нежен и весел да Ванюша-сын, властитель, был здоров да рос хорошо. А дела шли своим чередом.
– Эй, ты куда? Ты чего? Леха! – неслось вслед, но он и не подумал обернуться или притормозить.
Бояре ведали их, люди наряженные и выборные… дети боярские, которых в думу еще покойник великий князь посадил вместе с людьми земскими для большого приближения к трону всей земли Русской.
Он путался в поворотах и петлял в коридорах дольше, чем на пути к двери, весь взмок в зимней куртке и почти задохнулся от непривычной нагрузки, но остановился только тогда, когда вырвался из погрузочного цеха на улицу.
Здесь успело почти полностью стемнеть, солнце наверняка уже село, но все равно на улице было не так страшно, как внутри.
Овчина был скромен; ему не мешали, он другим не мешал. По крайней мере, ему боялись высказать открыто вражду или обиду, зная, что за это дорого можно поплатиться.
Леха обернулся и посмотрел на здание цеха, гадая, почему Николай Иванович не последовал за ним. Неожиданно стало совестно за собственное бегство, за то, что оставил наставника внутри наедине с неизвестной угрозой. Леха даже подумал, не вернуться ли…
Пример, и самый яркий, был перед глазами.
Но когда взглянул на темные окна верхнего этажа, ему показалось, что сквозь мутное от грязи стекло он увидел силуэт человека в черном балахоне с капюшоном, скрывающим лицо.
Правда это была или порождение его воспаленного воображения на почве пережитого ужаса, Леха не знал и проверять не собирался. Он снова повернулся и припустил к дыре в заборе, ориентируясь на их с Николаем Ивановичем общие следы.
Дядя княгини, благодетель ее, принявший к себе сироту после смерти брата, приютивший ее вместе со снохой своей Анной, матерью Елены, сыграл видную роль в сближении князя покойного с будущей княгиней московской и не проиграл при этом. Также благоприятствовал он сближению тоскующей племянницы с молодым Овчиной, надеясь окончательно забрать в свои руки все нити правления и, кто знает, если не слить Москву с Литвою, то воссоздать здесь новую династию – не Рюриковичей, а Ольгердовичей, к которым причислял себя Глинский… Ребенка легко удалить… Овчина прост, племянница покладлива и сама по себе, а еще больше по чувству благодарности… И мало-помалу верховный соправитель, он, Михаил Глинский, возложит на себя венец и бармы Мономаховы, воцарится в богатой, могучей Москве, в Третьем Риме, христианском, которому предстоит такая блестящая будущность! Особенно если ввести единение церквей, слиться с древним Римом по вере… Открыть широко двери для западных искусств, наук… Здесь, среди обильных дарами природы краев!..
Больше он не оглядывался.
И дух занимало у поседелого воина и дипломата от тех картин, какие реяли перед его мысленным взором.
Но он забыл одно: если не стало в живых строителей царства Русского, если правит землею литвинка именем малютки сына, то все же жив дух усопших Рюриковичей… Сильны в своих раках и ковчегах серебряных и позолоченных святители русские: и Алексий, первый вдохновитель князей московских, выразитель воли народной, заступник от гнета татарского. И Петр Святой, земли охранитель… Словом, за минутным событием, за смертью главы государства, умершего так рано и некстати, Михаил Глинский проглядел самое государство, как строение народное, уже доведенное, подобно церкви Иоанна Лествичника, до кровельного пояса. И если один строитель, зачавший эту церковь, великий князь Василий, не успел покрыть кровли, то это должны сделать другие: Иван ли IV, когда возмужает, другой ли кто, кого судьба и народ русский поставит на череду… Но дело довершится. Кровля должна быть выведена до конца.
Глава 1
И пытавшийся разрушить почти достроенное здание Михаил Глинский поплатился опалой, ссылкой, самой жизнью, наконец… Ужаснее всего, что Елена, подписывая приговор близкому своему, дяде, благодетелю, должна была сознаться, что иначе нельзя!
28 января 2017 года, 07:50
Дверь открылась перед ним сама собой, пропуская на узкую, тускло освещенную лестницу, резко уходящую вниз. Влад спустился, осторожно переставляя ноги, словно опасался, что в любой момент может наступить на что-то или просто зацепиться носком ботинка за препятствие и кубарем покатиться к подножию.
Еще большую муку вынесла эта «княгиня-еретичка», как враги прозывали ее, когда пришлось огорчить и бороться даже с самим другом своим сердечным, с Иваном Федоровичем. И бороться тогда, когда он был чист, прав… более того, велик и благороден! А она совершала дурной, с личной точки зрения, поступок, но необходимый для блага и спасения государства, которое ревниво берегла Елена для сына. Дело было так. Чуть затихли стоны плакальщиц, заупокойные напевы и медленный, печальный, похоронный перезвон по усопшему великому князю, как начали сбываться опасения его, высказанные на смертном одре. Отовсюду поднялись затруднения. Литовские послы, ехавшие для подписания мира с Василием, нагнавшим страх на кичливых соседей, радостно ели поминальную кутью на его тризне. Подобно Михаилу, своему единоплеменнику, они решили: пора пришла и Литве поживиться от Москвы, как доселе сильный сосед живился от Литвы и ляхов, новгородцев и псковичей…
Пахло гарью. Это был старый, прочно въевшийся в стены запах, который не выветрится уже никогда. Он напоминал о пожаре, произошедшем более трех лет назад. Однако сами стены почему-то не выглядели закопченными.
Вместо заключения мира пошли проволочки да затруднения, а под рукой круль литовский, престарелый Сигизмунд, хоть не любил шуму бранного, а все же и и войне готовился, и так, путями разными, лукавыми Москву обойти да обессилить старался, ногайцев, и крымцев, и Казань на Москву подымал.
Влад дошел уже до середины лестницы, когда дверь за ним с глухим стуком захлопнулась, оставляя его в кромешной темноте. Пришлось достать смартфон и включить на нем фонарик.
Началась война с Литвой и шла с переменным счастием.
Впереди маячила еще одна дверь. Она висела на петлях немного криво и потому не закрывалась до конца. Сквозь узкую щель на пол падала полоска подрагивающего света. Такой обычно отбрасывает пламя.
Чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди, Влад потянул на себя ручку двери и вошел в небольшое помещение с низким потолком. Еще только обхватывая пальцами холодный металл, он уже знал, что увидит секунды спустя. Знал, но не мог заставить себя остановиться.
Тяжело это было, да сносно. Но с другой стороны худший враг поднялся. Свои на своих восстали. Конечно, хитрые бояре, желая выслужиться, сильных своротить, самим в силу войти, сами смуту между Еленой и дядьями царя-малютки посеяли. И сразу, чуть ли не на девятый день после смерти Василия, был схвачен и заточен первый брат его, Юрий Старицкий. А через два года, после разных размолвок, и второй брат, Андрей, послал по городам грамоту.
Они лежали по кругу, головами внутрь. Линии звезды обращали на себя внимание не сразу, поэтому лишь бесконечно долгие секунды спустя Влад понял, что тела лежат на вершинах пентаграммы. И еще одно покоилось в центре. Это были люди разного возраста, мужчины и женщины. У каждого было перерезано горло, а черная кровь стекала на пол. От ее запаха перехватывало дыхание, а к горлу подкатывала тошнота.
Князь так писал:
Влад поймал себя на мысли, что испытывает лишь шок и отвращение, но совсем не страх, хотя кровь на полу выглядела совсем свежей, продолжала немного растекаться, что давало понять: этих людей убили недавно, убийца, вполне вероятно, еще где-то рядом.
«Люди русские государевы! Князь великий Иван, племяш мой, молод. Держат государство бояре, а как лихо – вам самим ведомо. Священство – продажное, митрополиты – и те за сребреники ставленные. Тиуны да наместники не у старост, по ряду, что им следует, берут, а сами дерут, мшелоимством живут… В неволю люд продают за ничто! А боярам и любо. Четь – государю они, три чети – себе в мошну. Чего же вам, люди, надеяться? Чего ждать? У кого служить? Идите ко мне. Я же рад вас жаловать».
Услышав за спиной шорох, он резко обернулся, светя фонариком, хотя свет от толстых коротких свечей, расставленных на полу, и так неплохо разгонял мрак. Но туда, где ему послышалось движение, он не доставал. Или просто не мог выхватить из кромешной темноты человека в черном балахоне, скрывающего лицо под объемным капюшоном.
Послушал народ, замутилась земля. И дошло до того, что встали полки великокняжеские против полков Андреевых у Березни-реки, неподалеку от Едренного Яму, перегону конского. Братья готовились братнюю кровь проливать, чего давно уж не бывало на Руси.
Незнакомец стоял неподвижно, замерев, словно статуя. Он не пытался ни сбежать, ни напасть. Как будто чего-то ждал.
И заслал тут Иван Овчина, который в главном полку воеводой был, к князю Андрею: нельзя ли мириться?
А, может быть, это и не человек вовсе? Просто манекен?
А тот и сам рад.
Влад почувствовал непреодолимое желание узнать, поэтому шагнул незнакомцу навстречу. Тот не шелохнулся. Еще несколько шагов – и расстояние между ними исчезло. Капюшон все еще скрывал большую часть лица, но Влад уже видел вполне себе настоящий мужской подбородок. Значит, не манекен.
– Забудем все… Поверну я на мир, вернуся на Москву, если княгиня ваша и великий князь дадут мне опасную грамоту, не станут зла помнить, уделы мои брать или как иначе мстить?..
Рука сама собой потянулась к темной ткани и откинула ее назад. Из горла вырвался сдавленный крик, и Влад почти отпрыгнул назад, наконец задыхаясь от ужаса. На него безучастно смотрели слепые, затянутые бельмами глаза на до боли знакомом лице. На его собственном лице!
– Господи! – отвечал Иван, прямой и добрый по душе. – Да может ли иначе быть? Сейчас, с места не сходя, я, начальник, стратиг первый великокняжеский, тебе за них клятву в том даю. Знаешь: не мало слово мое на Москве значит…
Он попятился, зацепился ногой за лежащее на полу тело и упал навзничь, роняя смартфон, но хуже от этого видеть не стал. Его собственная копия чуть шевельнула головой, устремляя слепой взгляд прямо на него. И хотя двойник по-прежнему не двигался с места, Влад старательно отползал от него подальше, пока не уткнулся в кого-то, кто стоял в другом конце помещения.
– Знаю! – угрюмо отозвался князь… – Хоть и помолчать бы тебе об этом лучше. Ну, да не от людей дело, от Бога. Клянись… И я полки свои распущу…
Увидеть, кто это был, ему не удалось. Стоило лишь попытаться обернуться, как все вдруг поплыло, а сам Влад, судорожно вдохнув, вынырнул из кошмара.
Поклялся Овчина. Доверился ему Андрей.
В первое мгновение, как это часто бывало, он не смог понять, почему вокруг так темно, но через секунду вспомнил, что уже больше трех лет его глаза не видят, поэтому оставалось только сосредоточиться на ощущениях, пытаясь успокоить дыхание и молотящийся в ушах пульс.
Приехал он на Москву в четверг. Приняли его честь честью… А в субботу уж сидел князь в железных наручниках в особой палате, нарочно устроенной для знатных узников, где и Дмитрий Угличский и другие в свое время сидели.
Ощущения были вполне привычными: удобный матрас под спиной, любимое одеяло сверху, знакомые запахи его квартиры в Шелково, которую он все еще воспринимал как новую, хотя прожил тут уже почти пять месяцев и целую маленькую жизнь.
И жену князя, княгиню Евфросинию, и сына Владимира тоже заключили, только в другом месте, порознь от отца и мужа.
Рядом кто-то зашуршал, переворачиваясь, после чего поперек его туловища легла рука, а плеча в быстром поцелуе коснулись мягкие губы.
Бояре и дружинники, близкие советники князя, схваченные с Андреем: двое Оболенских же, только роду Пенинских князей, Пронский-князь, Палецкий, да и многие еще князья и дети боярские, которые с Андреем вместе на Москву пошли, все пытаны были, на площади кнутами и батожьем биты в торговый день, для острастки; а там и по городам дальним глухим, в монастыри да по острогам разосланы…
– Все в порядке? – сонно поинтересовалась Юля.
А новгородских волостелей, горожан именитых так человек тридцать, которые со всей своей челядью к Андрею примкнули против ненавистной обидчицы – Москвы, и деньги на войну давали, тех попросту кнутами отстегали, а там и повесили на шляху, на битой дороге от Москвы, вплоть до самого Новагорода. Что ни двадцать верст, то висел в петле добрый молодец, воронье своим телом кормил!
Влад улыбнулся, глубоко вдыхая и окончательно успокаиваясь, погладил обнявшую его руку и заверил:
Андрей только шесть месяцев пожил в тюрьме. И свая скорбь душу томила, и тюремщики постарались, чтобы не зажился князь, опасный враг младенцу-царю…
– Да, просто ерунда какая-то приснилась.
И вот как только узнал Иван Овчина в роковую субботу, что схвачен князь, которому он с клятвой свободу и полную безопасность обещал, бурей ворвался он в светлицу к Елене.
Голос прозвучал слишком хрипло даже для утра, поэтому Влад откашлялся, чтобы прочистить горло.
Не одна сидела правительница. Старушка-мать тут же с внуком тешилась да о чем-то с дочкой толковала. Сейчас же смекнула она, что не с добром ворвался конюший и друг Еленушкин, боярин Иван Феодорович.
– Я тебя разбудил?
Отвесив поклон, как следует, боярин негодующим, но сдержанным еще голосом заговорил:
– Да нет… Или да… Не знаю. Не могу сказать, что я проснулась, – вяло пробормотала Юля.
– Государыня-княгиня! Поговорить бы тебе надо о делах государских… Так не улучишь ли часок?
Похоже, она действительно говорила сквозь сон.
Догадалась и Елена, что творится с Овчиной. Знала, чем и огорчен он. Подумав немного, она спокойно ответила:
– А который час? – поинтересовался Влад.
– Ладно, боярин. Матушка, не прогневайся, возьми государя с собой… Ко мне в опочивальню пройди на малый часок.
– Без понятия. Но еще довольно темно. Можно спать дальше.
– Да, дочка, что помешаю я? Не чужая, мать родная тебе. И в государских делах не выдам, и в твоих дочку не обижу. Может, при мне боярин сказывать станет?
Влад молчаливо согласился, продолжая скользить кончиками пальцев по всей длине ее руки, прислушиваясь к дыханию, а заодно и к собственным ощущениям. Прошло уже очень много времени с тех пор, как он регулярно просыпался в постели с женщиной. Пока не успел снова к этому привыкнуть.
Овчина только глазами сверкнул. Редко видала его Елена в таком гневе. Всегда спокойный, кроткий, ласковый. Но и таким вот, как сейчас, он чуть ли не больше еще нравился влюбленной женщине. Глаза горят, щеки пылают… Волнистые кудри разметались от быстрого ходу… Совсем не узнать любимого.
– По крайней мере, ты уже не вскакиваешь в ужасе от мысли, что уснула и осталась у меня на всю ночь, – задумчиво заметил он, за что получил едва ощутимый шлепок ладошкой.
– Нет, уж прошу тебя, матушка!..
– Бе-бе-бе, – как-то совсем по-детски отозвалась недовольная Юля.
– Как скажешь, доченька. Ты хозяйка у себя…
Кряхтя и ворча, поднялась бодрая старуха.
За время их коротких отношений, которым не исполнилось еще и месяца, она оставалась у него до утра всего в третий раз. Четвертый, если считать новогоднюю ночь, но ее Влад не мог учитывать в данном контексте, потому что в Новый год Юля все равно вернулась домой первой, ее мать и брат ночевали у бабушки с дедушкой. А в следующий раз Юля позволила себе остаться почти три недели спустя. Впрочем, как – позволила? Умоталась и уснула слишком крепко, а Влад не стал ее будить. Утром она вскочила в панике, переживая, что не предупредила дома о том, что не придет ночевать. Влад успокоил ее, заверив, что предупредил сам, но она все равно торопливо собралась и сбежала в квартиру напротив, в которой и жила. Но, видимо, дома все прошло хорошо, потому что буквально через пару дней она осталась снова, а теперь вот и еще раз.
– Князенька, внучонок, дорогой, пойдем… Гонят нас с тобою… Вишь, дела… государские… – не могла удержаться, чтобы не уколоть, старуха.
Влад улыбнулся и осторожно заворочался, обнимая Юлю и вынуждая ее переложить голову ему на плечо, против чего она совершенно не возражала. Наоборот, с готовностью прижалась к нему теснее и теперь дотянулась губами и до его шеи. Сердце снова забилось чуть быстрее, но уже совсем по другой причине.
– Нет, я тут, с дядей Ваней останусь! – упрямо залепетал мальчуган. – Он меня на коня посадит… Мы с ним поскачем татар бить…
Однако холодный призрак ночного кошмара все еще не желал отпустить его, поэтому Влад снова заговорил, не желая давать себе даже малейшую возможность уснуть:
И Иван кинулся к Овчине. Тот едва удержался, чтобы не оттолкнуть своего властелина, своего любимца-баловня, которого ласкал всегда и тешил больше, чем любой отец родной. Только ногою слегка притопнул боярин.
– Значит, думаешь, еще слишком рано?
Елена тоже не сказала ничего. С мольбою еще раз поглядела на старуху: мол, уведи скорей!
Юля вздохнула, потом зашевелилась, тихо пыхтя, вероятно, дотянулась до телефона, лежащего на прикроватной тумбочке.
– Пойдем, пойдем, баловень… Я там велю муштачка твоего, аргамачка малого седлать, по двору тебя повозить.
– Без пяти восемь, – сообщила она наконец, укладываясь обратно. – Безбожно рано для субботы. У меня сегодня из планов только отвести Семку на день рождения к однокласснику, а потом забрать его оттуда. Но это все не раньше двух часов. Я планировала спать как минимум до десяти.
Знала старуха, что сказать. Мигом внучек прижался к ней.
– Веди, веди… Идем, бабуня!..
– А я уже проголодался…
И они пошли, причем старуха поторопилась поживее захлопнуть за собою тяжелую, сукном обитую, дубовую дверь. И не напрасно.
Не успели они еще переступить за порог, как загремел в горнице гневный голос боярина:
– Ты прямо как Семка, – фыркнула Юля. – Этому тоже вечно не спится в выходные из-за приступов голода. Но у него хотя бы растущий организм. А у тебя какое оправдание?
– Ты как же это могла?..
Но дальше он продолжать не успел.
– А я мужчина в самом расцвете сил, и силы эти требуется постоянно восполнять, – в тон ей ответил Влад. – Как ты относишься к сырникам с вяленой клюквой и сливочным соусом на завтрак?
На шею кинулась к нему Елена и впилась полными, горячими губами в его, от гнева даже подергивавшиеся, губы, побелевшие сейчас.
– Тише, Ваня… – шепнула она ему… – Дай уйти… Сейчас все скажу… Все узнаешь!.. Успокойся.
– М-м-м… Смотря в каком смысле. Если есть, то очень даже положительно. А если готовить, то я пас.
Добрый, искренно влюбленный в нее, Овчина сразу сдался. И брови разошлись, нахмуренные грозно, и кровь сразу прилила к лицу, от которого раньше хлынула было целиком к сердцу.
– Да ты знаешь ли, о чем я?..
– Как хорошо, что я нанял такую трудолюбивую помощницу по хозяйству, – не удержался он от еще одной подначки.
– Ну, как не знать? О князе Андрее да о жене и княжиче его…
Юля совершенно не смутилась. Ему даже показалось, что она улыбнулась, но поскольку Влад не мог этого видеть, он не был уверен на сто процентов.
– А! Знаешь? – снова повысил тон Овчина. – Так как же ты могла?! Ведь я клятву давал… Ведь я?..
– Насколько я помню, когда мы договаривались об этой работе, ты заявил, что завтраки тебе готовить не нужно, мол, ты и сам с этим справляешься.
– Постой! – уж холодным, властным тоном заговорила в свою очередь Елена. – Ты сносился с нами раньше, чем за меня да за государя великого князя стал ручаться да клятвы давать?
– И я от своих слов не отказываюсь! Так что да, я спрашивал, будешь ли ты сырники, если я их приготовлю.
– Нет, не сносился. Когда ж тут было? Бой не ждет. Не поклянись я – сотни, тысячи христиан православных жизни бы друг друга лишили… Семьи бы обездолились… Земли бы втуне пролегли… Дети-сироты, вдовицы жалкие… И все – свои!.. Знаешь, не трус я… Ни своей, ни вражьей крови жалеть не привык… А тут – жаль в душу зашла… Рука не поднималась на своих! Так плохо ли я сделал, если мирно врага вам смирил, крест на верность целовать заставил и…
Юля приподняла голову с его плеча и, вероятно, удивленно уставилась на него. Во всяком случае, Владу нравилось думать, что ему удалось ее удивить.
Но он не договорил. Звонким смехом разразилась Елена.
– Серьезно? Ты можешь приготовить сырники?
Затем, пользуясь его недоумением, подошла, охватила милую голову, прижала к своей груди и вкрадчиво заговорила:
– Да что там готовить? – криво улыбнулся он. – Открываешь упаковку с заморозкой, ставишь в микроволновку и разогреваешь. Кристина на этой неделе привезла пару коробок среди прочего.
– Хороший ты мой… Витязь ты мой, желанный да храбрый да жалостливый!.. А который это раз Андрей на верность нам крест целовал? Не помнишь ли, скажи? Не то третий, не то четвертый. Коли ему неустойка, он не то нам – султану турскому крест целовать станет! А будь его верх, так и нас, и тебя он на кресте на том самом раздернет… А ты со злодеем, с крамольником хочешь по чести?.. Э-эх! Овчина ты мой милый… Не мимо люди словно молвили. Метко у вас, у русских, присловья дают…
– Читер, – фыркнула Юля, снова кладя голову ему на плечо. – А я и не знала, что Кристина опять приезжала.
– Ты была на занятиях. Она заскочила буквально на час, привезла еды, как будто я тут голодаю, выпила со мной чашку кофе и уехала.
– Постой! – уже окончательно сбитый с пути, пытался довести спор до конца Иван Федорыч. – Дела мне нет: кто там да как там? Плуты мне не указ. Я, князь Телепнев, твой боярин ближний, царев слуга первый, клятву дал!.. И должна она свято соблюстись. А ты со своими приспешниками, потайно от меня, слова не сказавши, такую вещь затеяла!.. На весь свет меня опозорила. «Князь, – скажут, – конюший, вождь полка большого! Как же! Вор и клятвопреступник ведомый!» Русь вся это скажет!.. В чужих землях загудет, словно в вечевой колокол. Из рода в род покоры да стыд ожидают меня… Как же ты того не подумала…
Юля удивленно хмыкнула, но промолчала, пояснила свою реакцию только тогда, когда Влад спросил.
– Просто это означает, что в январе она приезжала уже трижды, хотя мне казалось, что раньше она делала это не так часто. Если не считать того времени, когда она у тебя жила.
– Думала, милый, думала!.. Оттого и делалось все впотай от тебя. Все это знают… Кричать можешь, бранить и меня, и думу всю государеву… К суду нас царскому позывай… Как хочешь обеляйся. А и мы правы. Добрый ты, умный… Да на государстве не сиживал. Государства для сына малолетнего не охранивал. У тебя – своя правда, боярская, воеводская, особая… У нас, с думой царской, – не с приспешниками моими, – своя правда, государская, русская, всеземельная, всенародная: сделали мы, как царю малолетнему, как всей земле лучше и поспокойнее. И пусть судят нас, кто понять не может! Вот что, милый. А еще я тебе слово отвечу: мало ты любишь меня… Мало нашего, слышишь, нашего царя-младенца бережешь!.. Люби ты его больше, вот как я, литвинка, сына своего, русского государя, люблю, и в мысли бы не запало тебе думать: кто да что там о тебе скажет потом?! Любить я тебя буду так же… и ласкать… Почету еще больше увидишь и узнаешь теперь, когда сильнее наша держава стала… Чужие послы к тебе же за миром и за войной придут, как и доселе хаживали. Чего же еще? Скажи, глупый?.. Да вот, еще скажу слово тебе малое. Сам ты навел меня на то… Говорил ты: жаль тебе стало, что за распрю княжую тысячи христиан православных, братьев по вере и крови, смерть друг дружке дадут! И мне их жаль. Так надо змию голову отсечь. Крамолу с корнем вырвать! Десяток казним – тысячи спасем. Понял ли, милый?
– Я тоже удивился. Она дольше едет туда-обратно, чем остается у меня. Возможно, снова ссорится с Олегом. Или просто он, как всегда, занимается своими делами, а она ищет, как убить время.
И, нежно прильнув к нему, глядя в глаза, словно ожидая ответа, замерла на груди Ивана Федоровича Елена Глинская, теперь не прежняя робкая женщина, полуребенок, юная жена больного, старого мужа, а пышная, полная мощи духовной и телесной, двадцатишестилетняя красавица.
– Наверное, – протянула Юля.
Постоял, помолчал Овчина, безучастно принял ласку, потом тихо прошептал:
– Нет… Что-то не то душа говорит!
Ее голос все еще звучал сонно, хотя с Влада сонливость окончательно слетела, пока они болтали. И как бы ни было хорошо лежать в обнимку, нехорошие мысли все еще терзали мозг, поэтому срочно требовалось его чем-то занять.
Тихо высвободился из рук красавицы и вон пошел.
– Пойду в душ схожу, – объявил Влад, медленно выбираясь из-под одеяла, чтобы как-нибудь неловким движением не задеть Юлю. – А потом приготовлю завтрак.
– Ничего, стерпится – слюбится! – глядя вслед князю, прошептала Елена и двинулась к другой двери, через которую недавно ушла бабушка Анна со своим царственным внуком.
– Звучит волшебно…
Елена не солгала. Последние соперники были скоро удалены с пути ее любимца, то есть те, кто дерзал поднимать открыто голос против него и против самой правительницы. После Михаила Глинского пали Бельские, Воронцовы… Чисто стало вокруг трона от мятежных, гордых стародавних бояр; жались к трону тоже роды старые, да такие, кто посмирней, помягче был… И высился надо всеми один любимец княгини, Иван Овчина.
Ему снова показалось, что она улыбается, и где-то в глубине души знакомо кольнуло. Ему хотелось бы увидеть ее улыбку. Хотя бы один раз.
Радуясь за себя, гордясь за него, торжествовала литвинка победу, только рано, как оказалось.
Усилием воли Влад прогнал эти мысли, поскольку они расстраивали даже больше, чем воспоминания о неприятном сне.
Крамола, даже хуже – личная ненависть в тиши готовила смертельный удар.
В ванной он первым делом плеснул в лицо холодной воды, чтобы взбодриться и привести хаотично мечущиеся мысли в порядок.
Чтобы видеть, откуда он будет нанесен, надо заглянуть в тесную монашескую келью старицы Софии, Соломонии в миру, бывшей великой княгини московской, первой жены Василия Ивановича.
Подвал снился ему уже не в первый раз. После новогодних каникул, как только Юля плотно занялась организацией грядущей стажировки в Испании, а Игорь – его водитель и телохранитель – вернулся наконец с затянувшегося больничного после тяжелой травмы головы, Влад отправился в чудное местечко под названием «Озерки». Судя по информации, добытой для него главой службы безопасности их семейного холдинга «Вектор», именно в этот населенный пункт Влад заезжал в день аварии, лишившей его зрения. Заезжал, хотя совершенно туда не собирался, направлялся совершенно в другое место. Но, встретив по дороге голосовавшую на обочине женщину, почему-то изменил планы.
В далеком, тихом Суздале, колыбели князей московских, живет Соломония за крепкими стенами Покровского девичьего монастыря, не то в почетном заточении, не то на положении схимницы. Впрочем, ей можно было изредка видеться с приезжающими прежними друзьями, знакомцами и ближними слугами. При ней были свои девки да бабы-прислужницы…
И вот в эту же пору, ранней весной 1538 года сидит насильно постриженная княгиня-затворница в своей келье.
Он не помнил, что и почему тогда произошло. Единственное, что удалось восстановить с помощью сеансов гипноза, – это встречу с незнакомкой, которая сначала попросила довезти ее до ближайшего населенного пункта, а потом каким-то образом уговорила сделать крюк в добрых четыреста километров. Кончилось все тем, что та женщина погибла при загадочных обстоятельствах вместе с шестью другими постояльцами местной гостиницы. Следствие признало трагедию несчастным случаем, утверждая, что все постояльцы погибли в пожаре, возникшем по причине неисправности старой электропроводки, но Горин выяснил для Влада, что в легких жертв совсем не было следов дыма. Это означало, что погибли они еще до того, как пожар начался, но других подробностей той истории выяснить не удалось.
У самого Влада не возникло и крошечного проблеска воспоминаний, даже когда он услышал рассказ Горина. Ему пока не удалось вспомнить, присутствовал он при той трагедии или уехал раньше и почему в итоге, вернувшись на трассу, с которой свернул, почти сразу съехал с дороги и врезался в дерево.
Постарела, изменилась былая красавица-княгиня. Волосы побелели, лицо обрюзгло, тело от сидячей жизни одрябло, ослабело… Восемь лет беспрестанной пытки душевной пронеслись над головой затворницы, как разрушительный ураган. Только по-прежнему мрачным огнем горят хотя и полуослепшие от слез, но еще темные и выразительные глаза Соломонии… Все долгие, тяжкие восемь лет бесследно минули для жгучей жажды мести, которую таит в душе своей эта женщина против другой, хитрой, низкой, лишившей ее и мужа, и царства, и всего!..
Но оставалась ниточка: в пожаре выжила одна женщина – администратор гостиницы. Чтобы найти ее и поговорить, Влад и отправился в Озерки вместе с Игорем, сказав Юле, что ему нужно пройти плановое медицинское обследование в Москве, из-за которого придется покинуть Шелково на пару дней.
«Елена!..»
Найти женщину не составило труда: Горин снабдил его именем, адресом и даже номером телефона ее сына, с которым женщина жила. Тот категорически не хотел давать матери трубку, но, когда на его пороге появился хорошо одетый слепой мужчина с охранником, так легко отказать уже не смог. А когда дело дошло до неплохих денег в обмен на короткий разговор, он колебался не дольше пяти секунд.
При одном воспоминании об этом имени холодное, немое бешенство наполняет Соломонию, ее треплет, как в лихорадке, и горечь ощущается в пересохшей гортани, во рту…