— Пей. Донесу.

Прощаясь, Каролина протянула ему руку.

— Спасибо, Петрик. Ин вина веритас, алкоголь — лекарство от всех болезней, ты настоящий друг.

Петр пожелал ей спокойной ночи. Отошёл на несколько шагов и услышал: «Не став ещё людьми, хотели стать богами.»

— Что?

— Не сейчас. Потом.



27 октября они прочитали заявление правительства о готовности убрать ракеты, а ещё позже выяснилось, что Каролина была права — мир действительно «стоял на грани термоядерной войны». Каролина сложила газету, сказала задумчиво: — В отличие от животных, принадлежать к биологическому виду ещё не означает быть человеком. Так мне объяснили слова святого Иринея Лионского. Всё дело в этом — стать людьми.



— Эта девушка, — Дора Исаковна строго посмотрела на него, — у вас серьёзные отношения?

— Серьёзные, пока мы вместе. Скоро она уедет.

— Уедет? Куда?

— Домой. В Варшаву. Она мой добрый ангел.

— А вы кто для неё?

Пётр рассмеялся. — Всё остальное.

— Я так и думала, — холодно заметила Дора Исаковна. Эта дружба почему-то всех раздражала.

— Мне хорошо с ней. Жаль, что она не может жить здесь, а меня никто не ждёт там.

— Да. Жаль. Есть одно только место, где вас ждут. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Я прочитал всё по списку, получил ответ на вопрос, который я вам задал, и не ощутил себя евреем.

— Достаточно знать, забыть вам не дадут, и не в последнюю очередь государство, которому вы служите верой и правдой.



Буквально за неделю до защиты Пётр увидел дипломные листы Каролины. Он зашёл за ней в чертёжный зал и увидел листы — местами протёртые едва ли не до дыр, однообразно блеклые из-за тонких линий, проведенных твёрдым карандашом. На столе лежала готовальня, полная изящных принадлежностей, коробка карандашей «Кох-и-Нор», мягкий упругий ластик, кнопки — иголки под большими шляпками. Пётр перевёл взгляд на листы и незаметно вздохнул. Он знал, что она не любит чертить, хотел помочь, но Каролина упорно отказывалась: «Свой крест буду нести сама». Они вышли из зала, миновали пустой коридор, на лестничной площадке Пётр остановился.

— Ты кончила чертить?

Каролина кивнула. — Прошла свой крестный путь.

— А теперь разреши мне перечертить твои листы. Диплом читать не станут, а листы увидят все. Я не хочу, чтобы они снисходительно улыбались. Не хо-чу.

Обычно Пётр во всём соглашался с ней, не высказывал своего мнения по любому поводу, но она знала, что если он уже что-то решил для себя, спорить бесполезно и уступала. Она заставила себя улыбнуться и сказала: — Поступай, как знаешь.

— Хорошо. Пойдём, поговорим с вахтёром, потом я посплю часок и начну.

Пётр любил чертить, он получал эстетическое удовольствие, если лист красиво смотрелся, если жирные основные линии контрастировали с белизной листа, а тонкая штриховка серым флером оттеняла детали. Он заточил грифили лопаткой, разложил инструменты и приступил… Чертил, насвистывал, пил кофе, приготовленный Каролиной, под утро обнаружил, что кончились чистые листы, сел к столу и уснул. Утром Каролина принесла сандвичи и крепкий сладкий чай.

— Послезавтра у меня экзамен, — сказал Пётр, — после экзамена закончу.

— Три листа за ночь. Я чертила их две недели.

— Я же не чертил. Переколол и обвёл. Чертежи твои. Моя здесь только косметика.

— Когда закончишь, оставь всё это себе, — она указала на инструменты, — я больше никогда не подойду к доске, ни за какие блага.

— Коврижки, — машинально сказал Пётр.

— Коврижки, — повторила за ним Каролина.

— Спасибо. Открою готовальню и сразу тебя вспомню.

— Тебя это не пугает?

— Наоборот. Радует.

Глаза её вспыхнули на мгновенье и погасли.

Накануне отъезда отправили багаж. На перроне спокойно разговаривали, понимая, что тяжесть утраты навалится позже.

— По крайней мере, не буду собакой на сене, — сказала Каролина. — Всё же вспоминай.

Пётр протянул ей свёрток и тихонько запел: «Но куда же напишу я? Как я твой узнаю путь?» — Дальше знаешь? — Она отрицательно покачала головой. — «Всё равно, — сказал он тихо, — напиши… куда-нибудь!»[9]

Громкие голоса проводников:

— Провожающие освободите вагоны. Молодые люди, прощайтесь. Отправляемся.

В купе Каролина развернула свёрток, прочитала надпись, почувствовала комок в горле, прижала книгу к груди, вышла в проход и долго стояла у окна.

Глава 6

Во время зимней сессии Дора Исаковна подошла к Петру, села рядом и спросила: — Вы готовы взяться за свою книгу? Где вы будете её читать?

— Скоро каникулы, все разъедутся.

— Я не случайно завела этот разговор. Мне выделили путёвку в санаторий. Поеду подлечусь.

— Зимой?

— И на том спасибо. Я долго её ждала. Вы могли бы читать у меня. Если хотите.

— Когда вы едете?

— Завтра. Надумаете — приходите вечером. Познакомлю с соседями.

Дора Исаковна уже собралась. Потёртый фибровый чемодан стоял у двери. Пётр пил чай с вареньем и слушал:

— В эту комнату я пришла перед войной, когда вышла замуж. Мы жили здесь втроём — со свекровью. Не долго жили. Даже поссориться не успели. Мой муж и соседский мальчик выросли в этой квартире. Вместе ушли и оба пропали. Как будто их и не было. А старики живут. Пока они работали, что-то их отвлекало, теперь остались одни воспоминания. Это тяжело. Горе нас сблизило, сейчас кажется, что мы всю жизнь прожили вместе. Софья Петровна преподавала музыку, а Николай Николаевич — литературу и каллиграфию. Был такой предмет. Я им сказала, что вы будете приходить заниматься. Они хорошо вас встретят. О словарях не беспокойтесь — я приготовила и, пожалуйста, ешьте варенье. Сделайте одолжение.

Текст оказался на удивление лёгким. После десятка характерных для этого автора оборотов незнакомые слова стали встречаться редко, а когда Пётр убедился, что может просто читать, лишь изредка сверяясь со словарём, его охватила радость свершения, как два года тому назад, когда он увидел свою фамилию в списке зачисленных. Он почувствовал лёгкий озноб, подошёл к окну, сделал несколько глубоких вдохов, чтобы унять волнение.

На каникулах Пётр рассмотрел комнату Доры Исаковны при дневном свете.

— Когда эту комнату ремонтировали? — спросил он Софью Петровну.

— Последний раз ремонт делал Фимочка. Перед войной, когда он собрался жениться. Наш Валик помогал ему.

— Может быть, Дора Исаковна не хочет ничего трогать? Хранит, как память.

— Она приглашала как-то мастеров. Они таку-у-ю цену заломили — больше её зарплаты.

— Вы думаете, она не обидится, если я освежу комнату?

— Нет, нет. Это будет для неё большим подарком. Только я не слышала, чтобы зимой ремонтировали.

— Вон сколько батарей. Высушат. Окно, конечно, придётся оставить до весны.

Софья Петровна робко спросила: — А кран на кухне вы тоже можете починить?

Он впервые так близко увидел старость в её обнажённой беспомощности и сиротстве. — Я всё сделаю.

Сразу же выяснилось, что одного желания сделать доброе дело недостаточно. Магазины были заполнены, но того, что имело спрос, не было. Жизнь на виду, как определил её Пётр, имела и положительные стороны: он не испытывал робости в общении с разными людьми. После безрезультатных поисков материалов для ремонта, Пётр вспомнил о коменданте общежития. В своё время он возил его по разным базам на армейском грузовике. Комендант понимающе улыбнулся и преподал ему урок искусства выживания в условиях хронического дефицита.

— Достать можно всё. Просто надо знать места и нужных людей. Ты мне — я тебе. Дошло?

— Понятно, но чем я могу быть полезен?

— Э, не скажи… Ты ещё работаешь в мастерской? Можешь кой-какие деталюшки сварганить?

— Смотря какие. У вас есть чертёж?

— Чертёж ты лучше меня нарисуешь. Я тебе на пальцах объясню. Теплицу хитрую сооружаю. Железки к весне нужны. Идёт? — Пётр кивнул. Комендант дал ему краску для стен, кисти и банку цинковых белил. Денег не взял, сказал: — Бери. Неучтённое. Цветной краски у меня нет. Купи гуашь в канцтоварах, добавь в белую краску и наведи колер. Только добавляй понемногу и делай пробные мазки. Учти — она, зараза, выцветает. Накат? Поталкайся на рынке, там умельцы отличные валики продают.

Вечером Пётр сдвинул мебель, застелил пол газетами и начал мыть стены. Эти каникулы он хорошо запомнил и с удовольствием вспоминал. Пока сохли стены и потолок, он читал. История «Эксодуса» так увлекла его, что он уже не тянулся за словарём, отмечал галочкой незнакомые слова и читал дальше. Пил крепкий чай с вареньем, ходил по комнате, стоял у окна, успокаивался и читал до утра. Хорошо иметь «свою» комнату!

Краска легко ложилась на старую известковую штукатурку. Покончив с потолком, Пётр выкрасил стены в густой салатовый цвет и накатал серебряный узор из виноградных листьев. Много времени отнял пол, а когда Пётр натёр его, и пол заблестел, Софья Петровна и Николай Николаевич не решились переступить порог и позвали Петра обедать из коридора. На фоне нарядной комнаты безобразно выделялось окно, мебель тоже не мешало бы подновить, но это уже весной.

За обедом Софья Петровна подкладывала ему голубцы и уговаривала съесть «ещё парочку». Николай Николаевич рассказывал:

— Как только нас освободили, Дора прислала письмо. Писала, что разыскивала Фиму и Валика, что никаких сведений пока нет и что не надо терять надежду. Саму её в сорок третьем мобилизовали и, как филолога, знающего немецкий язык… дольше всё было вымарано цензурой, оставили только в/ч и номер. Это письмо помогло нам сохранить ей комнату, как фронтовичке.

— Дора Исаковна была на фронте? — спросил Пётр.

— Не совсем. Она работала с немецкими антифашистами, готовила материалы для печати и для радио. Наслушалась и насмотрелась… не приведи господи. А мальчики наши так и не нашлись. Пропали без вести.

За оставшиеся до приезда Доры Исаковны дни Пётр закончил чтение, выписал отмеченные слова и положил книгу на место. Теперь он знал на уровне своих сверстников, а возможно и лучше многих, кто такие евреи. И всё же знание, уважение, сочувствие к столь неординарному древнему народу не помогли ему ощутить себя евреем; и он решил, что всё дело в воспитании, надо было вырасти в еврейской семье, посидеть на коленях у бабушки, подёргать за бороду дедушку, но, странное дело, никем другим он себя тоже не ощущал.



Несмотря на слабую подготовку, Пётр легко усваивал дисциплины, которым присуща внутренняя логика. «Есть за что зацепиться, — говорил он, — а дальше просто математика». Курс лекций по специальности разочаровал его неопределённостью. Он полагал, что суть его профессии состоит в умении придать металлу любую нужную форму, но как раз этому не учили. Умение это лежало в основе профессии калибровщика, которая, как выяснилось, до сих пор оставалась искусством, передавалась от мэтра немногим ученикам и высоко ценилась среди специалистов. Даже такие распространенные профили, как рельс или уголок, на каждом заводе катали по-разному, в зависимости от оборудования, вкусов и талантов калибровщика. Были попытки собрать труды многих поколений калибровщиков и обобщить их в виде атласа. Были и книги, отечественные и переводные, наполненные надёжными рекомендациями, — не было метода.

В оставшиеся три года учёбы Пётр не искал, скорее, избегал, новых привязанностей. Пару мимолётных увлечений — ничего серьёзного. Его не коснулась брачная суета последнего курса. Накануне распределения вывесили список мест, откуда пришли заявки. В конце списка стоял Ижевск. Бревно всё ещё лежало на прежнем месте. Пётр разулся, погрузил ноги в тёплый песок, бездумно следил за облаками и молча ждал, когда придёт решение. Задремал под весенним солнцем, проснулся и сказал вслух: — Поеду домой.

Глава 7

Родился я не во время — шла война. Всю войну отец прожил на заводе, лишь изредка появляясь дома. Одной из таких побывок я обязан своим рождением. После войны была предпринята попытка подарить маме дочь. Так появился мой младший брат — мамин сын, удивительно похожий на неё лицом и характером. Я же больше походил на отца. Сходство это проявлялось во всём, кроме пристрастий. Мамина копия тянулась к технике и рыбалке, а я, вслед за мамой, к гуманитарным занятиям. Мама не скрывала, что оба раза ждала дочь, а когда дом наполнился подросшими мужчинами, ворчала: «Не с кем слова сказать». К счастью, тогда мужчины ещё не взяли на себя ответственность за пол ребёнка, иначе отец всю жизнь чувствовал бы себя виноватым. Мы ещё подросли, и у неё появилась надежда увидеть в доме если не дочь, то невестку.

Когда пришло время выбирать профессию, родители уговорили меня выучиться на инженера — «верный кусок хлеба». Я ещё вернусь к этому времени и попытаюсь понять, почему смутное желание заниматься историей, учить языки, писать, а не чертить, так и не осуществилось. Я получил диплом инженера-механика и в положенный срок увидел себя за чертёжной доской в конструкторском бюро металлургического завода. Через год я встретил Зину. Мы сидели на совещании по поводу рекламаций на подшипниковую сталь. Я не совсем понимал, для чего меня сюда отправили, совсем не понимал, о чём идёт речь, и поглядывал украдкой на серьёзную девушку, молча сидевшую в уголке. Совещание подходило к концу, все уже клятвенно заверили, что свято блюдут технологию, главный технолог просмотрел список приглашённых и обратился к девушке: — Вы от металловедов? У вас есть что-нибудь? — Девушка разложила перед ним фотографии и популярно объяснила, что после недавней механизации сократилось время прокатки, металл теперь охлаждается с более высокой температуры и в нем успевает образоваться грубая карбидная сетка.

— Что же нам теперь от механизации отказаться? — язвительно заметил цеховой технолог. Девушка удивлённо посмотрела на него.

— Извините, — сказал главный технолог, — не знаю вашего имени и отчества. У вас есть предложения?

Девушка перевела удивлённый взгляд на главного технолога. — Просто надо ускоренно охлаждать. — И добавила, оправдываясь: — Так во всех учебниках написано.

Нашему отделу поручили проектировать установку для ускоренного охлаждения, Зинуле, простите, Зинаиде Николаевне — выдать нам исходные данные. Так мы познакомились. Сперва встречались за чертёжной доской, потом география расширилась. Зина училась в Перми по специальности физика металлов. В Ижевск попала по распределению, жила в общежитии. У нас нашлись общие интересы, мы часами бродили по парку, вдоль пруда и разговаривали… Каким-то образом мама узнала о наших встречах. Она сообщила мне эту «новость» и предложила пригласить Зину к нам на обед. Я понял, что в субботу мне предстоит лепить пельмени. У нашей мамы было много талантов, но варить она не любила, а потому и не умела. Если мы сами не включались в этот процесс, меню её ограничивалось пельменями, которые мы лепили всей семьёй. Во время обеда выяснилось, что Зина любит готовить и привезла с собой кулинарные книги. Моя посуду, они обсудили меню следующего воскресного обеда. У мамы заблестели глаза — открылись новые возможности. Мне показалось, что я расту в глазах моих близких — от меня теперь зависело их меню. Правильно говорят: когда кажется — надо креститься. Я этого не сделал.

В воскресенье утром папа привёз шеф-повара. Зина готовила, хозяйка была на подхвате. Маме нравилось украшать свою речь сочными оборотами местного сленга. Я покрутился на кухне, дождался «вас тут не стояло», лег на кровать в нашей с братом комнате, открыл книгу и вскоре уснул. Разбудили меня к обеду. Обед был выше всех похвал. К хорошему быстро привыкают. Воскресные обеды стали традицией. Мы уже не ходили вдоль пруда, не обсуждали прочитанное, настольной стала поваренная книга. Зинуля вошла в нашу семью раньше, чем я пригласил её на эту роль. Мне оставалось только произнести свою реплику, а я тянул. Слишком буднично начинался праздник жизни. Зинуля не отстранялась, когда я обнимал её, и даже открывала губы для поцелуя, но я не чувствовал встречного порыва. Я твоя и не больше. Покорность меня не вдохновляла, я ждал взаимности. Время шло, на лицах моих родных застыл немой вопрос, и я, наконец, произнёс свою реплику.

Однажды, вернувшись с работы, я стоял в дверях и наблюдал, как молодая мама и бабушка воркуют над новорожденной. В нашем доме установился долгожданный паритет. И тут до меня дошло: действительно «нас тут не стояло». Я пошёл и купил себе велосипед.



Неожиданно мой мирный труд на ниве механизации трудоёмких процессов был прерван. В череде начальников, стоящих надо мной, появился ещё один письменный стол, и сел за него человек, интересный во всех отношениях. Николай Васильевич до и во время войны был начальником проволочного цеха. С него спрашивали проволоку для пружин стрелкового оружия, расчалки и заклёпки для авиации, сердечники для пуль всех калибров, сложную по химическому составу и в производстве проволоку для сварки броневых плит и, проще сказать, многое другое. Трудности со снабжением, измученные рабочие, прессинг, мат, постоянные угрозы, беспокойный сон в ожидании телефонного звонка. Эти общеизвестные истины я повторил для объяснения метаморфозы, произошедшей с этим представительным, умным и обаятельным человеком после войны. Хорошо знавшие его люди говорили, что, кроме рыбалки, его уже ничего не интересовало. До поры до времени авторитет работал на него, потом иссяк. Прошло немного времени, и я понял, что он рассматривал свою новую должность, как синекуру. Жизнь задавала вопросы, на них надо было отвечать, и он занялся поисками человека, который выполнял бы эту работу за него. Этим человеком оказался я. Возможно, он надеялся, что я не подведу его, как не подвёл его в военные годы механик цеха — мой отец. Преемственность, так сказать.

С подводными течениями заводской жизни я не был знаком. Знаю только, что однажды утром Николай Васильевич пригласил меня в кабинет, протянул какие-то бумаги и сказал:

— Завод готовится к переходу на более крупный слиток. Нужно посчитать хватит ли мощности главного привода блюминга.

Отец учил меня: «Не спеши сказать нет. Почти всегда есть время подумать». Я взял бумаги и вышел. Несколько дней листал учебники по прокатке в надежде найти готовую методику расчёта и с каждым днём всё больше убеждался, что взялся не за своё дело, — надо было начинать с нуля или вообще не браться. Всё это я вежливо изложил Николаю Васильевичу. Он смерил меня холодным взглядом и отрезал путь к отступлению: — Думай. Я обещал.

Время шло, все, к кому я обращался, пожимали плечами, и я почувствовал, как верный кусок хлеба стал поперёк горла, лишил меня сна и уверенности в правильности выбранного пути. Николай Васильевич меня не беспокоил, мы с ним вообще не встречались до того дня, когда он подвёл ко мне парня в спецовке и сказал: — Пётр Иванович поможет тебе рассчитать двигатель.

Так мы познакомились. А произошло вот что.

Николай Васильевич аттестовал мастеров проволочного цеха. Всякий раз, посещая кабинет начальника цеха, он окунался в воспоминания. Письменный стол, за который он сел совсем ещё молодым человеком, чёрный диван, с которым связаны и приятные воспоминания, большой портрет прямо напротив стола. Того, кто долго и неотрывно смотрел на него, сняли, а этот, обвешанный звёздами, не был страшен. Издалека годы, проведенные в этом кабинете, стали казаться лучшими в его жизни. Он безучасно вёл аттестацию, чаще поглядывая на диван, чем на сидевшего перед ним человека, и впервые заинтересованно поднял глаза, когда на рутинный свой вопрос устраивает ли работа, услышал необычный ответ: «Работа, как работа, не понятно только для чего было пять лет учиться, чтобы закрывать наряды.» Николай Васильевич оживился, подсознание выплеснуло больной вопрос, он внимательно посмотрел на молодого человека и забросил приманку: — Меньше, чем на расчёт привода блюминга, вы не согласны?

Парень ответил спокойно, без напряжения в голосе: — Можно, конечно, и блюминг посчитать, но это разовая работа, а я говорю о постоянной инженерной работе. Можете что-нибудь посоветовать?

Вопрос остался без ответа. Мастера отпустили, посоветовав работать, и не выступать. Николай Васильевич обратился к сухонькому пенсионеру — инженеру по технике безопасности: — Ты помнишь, как мы начинали? Вместе с оборудованием приехал важный немец, вся технология была у него в книжечке, которую он прятал в нагрудном кармане.

Старичок, польщённый общими воспоминаниями, подхватил: — Вы, Николай Васильевич, мне ещё задание дали ходить за ним и всё записывать. Полгода ходил, потом мы с ребятами напоили немца и книжечку его всю переписали. Там у него всё зашифровано было, мы к вам, и вы нам этот шифр разгадали. Помните?

— Да там разгадывать было нечего, — Николай Васильевич повернулся к начальнику цеха, — он цифры буквами писал. Тоже мне, конспиратор! А теперь у тебя инженеры в мастерах ходят. — И, отвечая своим мыслям, добавил: — Возьму я его у тебя ненадолго. Посмотрю, чему их сейчас учат.

Пётр Иванович просмотрел бумаги, которые дал мне Николай Васильевич, сказал, что пойдёт в заводскую техническую библиотеку, и исчез до конца недели. Я не торопил события. Сидел тихонько, прикрывшись доской, и «витал в облаках», как любила говорить моя мама, прежде чем опустить меня на землю и отправить в магазин. Пётр Иванович позвонил в понедельник утром. Сказал, что подобрал всё, что нам понадобится для расчёта. — Приходи в читальный зал со всеми бумагами и начнём. — Он уже составил методику расчёта — подробную, как алгоритм, и приготовил стопку книг с пронумерованными закладками. Сперва мы сосчитали потребляемую мощность при прокатке существующих слитков и проверили результаты по диаграммам загрузки двигателя, потом перешли к новому слитку, и оказалось, что нужен более мощный двигатель. Мы составили пояснительную записку, Пётр набросал эскизы графической части, протянул мне руку и сказал: — Всё. Оформишь сам. Сегодня мои выходят в ночь. Месяц кончается — надо план выполнять. — Он ушёл, а я ещё посидел в читальне, осмысливая произошедшее. Я уже знал, что буду вспоминать эти дни. Так легко и споро мне ещё никогда не работалось.

Спустя какое-то время Николай Васильевич велел мне задержаться после работы. В седьмом часу за нами прислали машину, и мы поехали к директору завода. Наш расчёт, если он верен, ставил крест на новом слитке до реконструкции блюминга. Видно было, что директор колеблется, не уверен, что можно положиться на доморощенных специалистов. Я предложил послать расчёт на экспертизу, но он поступил иначе — поручил главному энергетику заключить договор с заводом-изготовителем. — У них там целый институт занимается расчётом двигателей такой мощности, — пояснил он своё решение. Я позвонил Петру — мы давно уже перешли на ты — и рассказал о судьбе нашего расчёта. — Нормально, — сказал Пётр, — нет пророка в своём отечестве.

Когда нас снова пригласили к директору, я волновался. Беспокойство скреблось изнутри осторожными лапками. Николай Васильевич был внешне спокоен, но напряжён — я это видел. Директор протянул нам толстый том со словами: «Это ваш экземпляр. Посмотрите последнюю страницу». Николай Васильевич открыл том, посмотрел, подвинул том ко мне и важно произнёс: — Ну, правильно, тоже умеют считать. — Изготовитель рекомендовал установить двигатель рассчитанной нами мощности. Напряжение спало, я расслабился. И напрасно. Обсудили ещё несколько вопросов, собрались уходить, когда Николай Васильевич сказал: — Скоро придётся модернизировать сортовые станы. Пожалуй, стоит прикинуть ожидаемые мощности? — Директор инициативу поддержал. Это у Николая Васильевича хорошо получалось. Как бы, между прочим, нам всё по плечу. По дороге он изложил план действий:

— Работа большая. Надо подключить нужных нам специалистов. Составим бригаду и выпустим приказ по заводу. По окончанию — премия. Подумай, кто тебе нужен.

Я знал, кто мне нужен. Позвонил Петру, договорился о встрече. Мы стояли над прудом, и я ждал, что он мне ответит.

— Включите вы меня в эту бригаду или не включите — никакого значения не имеет. В положении о должности мастера желания твоего шефа не прописаны. И он это знает. В смене люди работают, им зарабатывать надо. Нельзя приходить и уходить, когда захочется. Я согласен расписать всё подробно, как в прошлый раз, и в нерабочее время, при одном условии — пусть пробьёт мне квартиру. Второй год обещают и не дают.

Пётр пришёл к нам, перечислил, какие берёт на себя обязательства, услышал, что Николай Васильевич сделает всё, что в его силах, и на таких, далеко не равных, условиях засел за книги.

Меня перевели на должность старшего инженера. Я приберёг это сообщение до воскресного обеда. Первой откликнулась мама: — Я недавно видела объявление: «Требуется столяр на должность старшего инженера.» — Зинуля сказала, что после аттестации, ей тоже дадут старшего инженера. Папа увлечённо обгладывал косточку, а брату всё это на фиг было не надо. Так мой успех убрали со стола вместе с грязной посудой. Посуду вымыли, а обо мне забыли. Я взял Катьку на руки и пошёл гулять. На улице посадил её на плечи, она тут же вцепилась мне в волосы, а я шагал и делился с ней радостями семейной жизни.

С помощью Петра я справился с этой работой. Из месяца в месяц накапливалось умение, и я становился инженером. Начальство моё не преминуло воспользоваться открывшейся возможностью и переложило на меня все расчёты. Я не противился. Работы прибавилось, зато появился своего рода особый статус расчётчика. Я помнил, кому обязан, кто вывел меня на эту дорогу. Мне хотелось подружиться с Петром, опереться, как на старшего брата, но я не знал, как это сделать. На мой вопрос о наших обязательствах Николай Васильевич ответил, что сделал всё, что мог, и что Пётр квартиру получит. Как будто это не было известно и без него.

А со мной стали происходить странные вещи. Пришёл механик цеха — умудрённый жизнью заводчанин, ровесник моего отца, и попросил подумать насчёт пилы горячей резки: — Может, видел, мы всё ещё прокат на прессе кроим. Его давно пора отправить на шихтовый двор. Хотели установить пилу, но для нормальной пилы нет места. Надо придумать что-то своё, по месту. — Я посоветовал ему обратиться к Николаю Васильевичу, но он прервал меня. — Я же не к нему пришёл, я к тебе пришёл. Давай, сынок, помозгуй. Моих, видишь, не хватает. А бумажку пришлём, не беспокойся.

Мой внутренний, мамин, голос тут же ехидно напомнил насчёт груздя и кузовка, и я побрёл в библиотеку. Уселся за стол, который мы облюбовали с Петром, положил перед собой стопку брошюрок «Передовой заводской опыт» и углубился в поиски. Зинуля регулярно читала технические журналы, всевозможные информационные бюллетени, что-то выписывала в толстую тетрадь, а я читал совсем другие книги, и, вообще, эти технические радости лично мне удовольствия не доставляли. К обеду я нашёл то, что искал: кто-то использовал для основных движений пилы компактный пневмогидроусилитель и делился удачным опытом.

Эта, свалившаяся на меня известность, достигла апогея, когда на заводской профсоюзной конференции, куда мы с Зинулей были назначены делегатами от наших отделов, в разделе об успехах профсоюза в работе с молодыми специалистами была названа моя фамилия. Зинуля взяла мою руку и не отпускала её до перерыва.

Зимой Пётр окликнул меня в проходной: — Пойдём, обмоем слегка квартиру. Вчера получил. — Мы сидели на полу, вытянув ноги, привалившись спиной к стене, пили пиво «из горла» и заедали сыром. Пётр указывал на недоделы и перечислял, что предстоит сделать. Я слушал и со страхом думал, что когда-нибудь придёт и моя очередь «доводить до ума» новую квартиру. Пётр заметил моё смущение. Открыл бутылку, подвинул её ко мне и успокоил: — Это всё ерунда, — погладил стену рукой, — своя берлога будет. Потерплю до лета, дом просохнет и займусь.

Глава 8

Однажды, когда я позвонил Петру и предложил покрутить педали после работы, он сказал: — Сегодня не могу. У крёстной день рождения. Пойду поздравлю.

Всё, что я уже знал о Петре, никак не вязалось с появлением нового загадочного персонажа. Я так и не понял: шутит он или говорит серьёзно. Расспрашивать не стал, а к слову пришлось не скоро.

Накануне восьмого марта мы обзавелись дорогими жалкими букетиками и отошли в сторонку, чтобы завернуть их в газету. И тут у меня с языка сорвался вопрос: — Со мной всё ясно, а ты для кого стараешься? Всё та же крёстная? Она, случайно, не моложе тебя?

— Так и есть. Я думал, ты уже привык, что у меня всё не как у людей.



Второй год Пётр работал мастером проволочного цеха. Первое время жил в общежитии, а когда освоился в цехе и познакомился с людьми, поселился в частном доме у двух старушек. Бригадир из его смены вспомнил, что обещал престарелым тёткам подыскать непьющего жильца. — В своём доме мужик нужен: дров наколоть, воды принести, когда колонка обледенеет, крышу к весне почистить, то да сё по мелочам. Самим уже не под силу.

Хозяйки ждали их. Выставили бутылку, грибочки солённые, миску дымящихся пельменей, ягоды, тёртые с сахаром, включили самовар.

— Проверяют, — шепнул бригадир, — особенно-то не налегайте, но и не отказывайтесь. — Пётр выпил гранёную стопку, перевернул её, как это делали дома у Фаи, и пояснил: — Сегодня в ночь идти.

Старый добротный дом. Первый этаж кирпичный, второй — седой сруб под «железной» крышей. Нижний этаж, сейчас нежилой, разделён на две части — кладовую и большую комнату с русской печью посредине. Помещение сухое, напоённое ароматом трав, разложенных на голой кровати с панцирной сеткой.

— Мы тут всё приберём, печку побелим, а потолок ты уж сам. — На том и сошлись. Пётр выкрасил потолок, сменил обои и стал жить.

Двадцать лет отделяли его от последнего разговора с Татьяной Михайловной. Он помнил её слова и свой ответ. Надо было состояться в жизни, чтобы понять и согласиться с ней. «Не держи на них зла. Они подарили тебе жизнь». Зимой шестьдесят шестого, незадолго до нового года, Пётр взял выписку, присланную в часть, и пошёл в архив. Пусто. Заглянул в одну дверь, другую, увидел женщину, занятую разборкой бумаг, и заговорил с ней.

— Я чо, — проворчала женщина, — делаю, что велят. Сходи к архивариусу. Учёная больно. Растолкует, что к чему.

Анна Сергеевна закончила историко-архивный институт, вернулась домой и уже третий год работала в архиве. По собственной инициативе вела небольшие изыскания и печаталась в местной газете. Она выслушала Петра, поправила очки, смутилась и сказала тихо:

— Оставьте свои координаты. Посмотрю, что можно сделать.

Пётр оставил ей телефон секретаря начальника цеха, пожелал хорошо встретить новый год и ушёл, довольный, что, наконец, сделал первый шаг.

К книге рапортов прикололи записку: «Просили зайти в архив». Утром после смены Пётр побрился, погладил рубашку, завязал галстук и пошёл в архив. Шагал бодро — морозный воздух разогнал ночную усталость.

Анна Сергеевна разложила перед ним пожелтевшие бумаги. — В папке Бодьинского детдома я нашла протокол приёма детей из Ижевска. К протоколу приложено отпечатанное на машинке указание: принять шестерых детей, прибывших из Казани, и рукописные справки, почти все размытые, но «Петр Ив» можно разобрать. В папке ижевского распределителя нашлась рассылочная ведомость — бюрократический язык, извините, — без указания имён, просто по числу голов. — Анна Сергеевна смущённо улыбнулась, характерным жестом поправила очки на переносице. — Детские дома эти давно ликвидированы, но, в отличие от Бодьинского детдома, казанские рукописные справки хорошо сохранились. Вам, Пётр Иванович повезло: мальчиков всего семь и Петра среди них нет. — Анна Сергеевна говорила, а Пётр смотрел в окно и видел пелену дождя, телегу, мокрую солому…

— Вы не слушаете?

— Вспомнил дорогу в Бодью. Мы сидели, скрючившись, потом не могли разогнуться. Нас на руках занесли в дом. Из ваших слов следует, что ниточка тянется в Казань. Возможно, там сохранился первоисточник рукописных справок.

— Поедете или послать запрос?

Пётр улыбнулся, Анна Сергеевна опустила глаза. «Застенчивая или игра такая?» — подумал и спросил: — Кто из нас дипломированный архивариус?

— Значит послать.

Пётр встал. — Не знаю, входит поиск в ваши служебные обязанности или вы возитесь со мной по доброте душевной, всё одно спасибо. — Он протянул руку. — Давайте без Иванович.

— Хорошо. Взаимно.

Ответ из Казани ждали долго. Уже появились проталины, когда однажды секретарь спустилась в цех из конторы и нашла Петра.

— Позвони в архив. Просили срочно.

Чувствовалось, что Аня возбуждена. — Приходите, как только сможете. Пришли ответы на все вопросы. Я так рада за вас. Что? До которого часа? Как сможете. Я подожду.

— Чего тянуть, — сказала секретарь. — Оставь смену на бригадира и иди. Зайди к начальнику.

Аня протянула большой конверт: — Читайте! — Пётр разложил перед собой листы. Копия списка детей, отправленных в Ижевск. Среди прочих подчёркнуто — Коваль Пётр Иванович, 1938 года рождения, украинец. Выписка из протокола ликвидации Дома ребёнка, эвакуированного из Киева. Заведующая — Кислая Г.П. Личный листок: ФИО — Коваль Пётр Иванович. Родился — 12 мая 1938 г. Национальность — украинец. Место рождения — г. Киев. Мать — Коваль Полина Ивановна. Отец — нет сведений. Передан на воспитание в Дом ребёнка из роддома №… рост, вес…

Они сидели по разные стороны стола и смотрели друг на друга.

— Со вторым рождением, Петя Коваль.

— Из этих документов не следует, что Зисман и Коваль одно лицо. И вообще, откуда взялся Зисман?

— Разыщете Полину Ивановну и всё узнаете.

— С этим можно не спешить. Выходит, права была Алевтина — не взяли меня из роддома.

— А это кто?

— Повариха детдомовская. Нет, искать надо не Полину Ивановну, а заведующую. Можно узнать, что кроется под Г и П?

— Если жила в Казани и была прописана. Запросим. Удивляюсь вашему спокойствию. Я и то больше разволновалась.

— Я же говорил — добрая душа. Повезло мне с вами. Без вас я бы так и не узнал, кто же я на самом деле.

— Вы преувеличиваете.

— Не скажите. Вы же историк. В нужное время, нужный человек на нужном месте. Хоть вы и моложе, быть вам моей крёстной.

Аня совсем смутилась. — Скажете такое.

— Насчёт матери не удивляйтесь. Обида детская давно прошла, а радоваться пока нечему.

На этот раз Казань ответила быстро. Если Кислая Галина Прокофьевна вернулась в Киев, разыскать её будет просто.

Двенадцатого мая Пётр зажёг свечу, долго сидел, перебирая в памяти свою жизнь, выпил бутылку коньяка и уснул спокойно. До отпуска и поездки в Киев осталось три месяца.



Пётр воспользовался опытом бывалых командировочных: вложил в паспорт красненькую купюру и протянул его ухоженной даме, отгородившейся табличкой «Мест нет.»

— Посмотрите, должна быть бронь.

Дама раскрыла паспорт, смерила Петра оценивающим взглядом.

— Люкс возьмёте?

— Да. Пожалуйста, пока на трое суток.

— Платить будете за сутки или сразу?

— Сразу. — Небрежно, с видом набоба. Сработало!

В люксе огляделся, плюхнулся на широкую кровать, раскинул руки и сказал вслух беззлобно: — Заходите, Полина Ивановна, полюбуйтесь на сыночка. Неплохо устроился. Правда?

Галина Прокофьевна жила недалеко от центра. Судя по возрасту, уже не работала. Пётр бегом поднялся по стёртым мраморным ступенькам на четвёртый этаж и остановился перед дверью отдышаться. Прочитал сколько раз звонить Кислой Г.П. и позвонил. — Кто там? — спросили за дверью. — Воспитанник ваш, Петя Коваль. — Седая женщина пристально смотрела на него из темноты. Сказала глухо: — Входи, Петя.

Говорили долго, спокойно, уютно… Пили чай с вишнёвым вареньем. Галина Прокофьевна разрезала вдоль большие бублики, мазала половинки маслом, угощала Петра. Постепенно история его рождения обрастала подробностями, становилась зримой, почти осязаемой.

— Первые годы я ждала её. Мало ли куда война могла занести. Другие приходили, а её не было. Лет через десять разглядела её на снимке в «Киевской правде». Писали хорошо, хвалили. Здесь она, в городе. Там и место работы указано.

Пётр смотрел, как Галина Прокофьевна достала из тумбочки потёртые папки, развязала тесёмки, отложила в сторону листы, исписанные выцветшими чернилами, подала ему вырезку из газеты.

— Не удивляйся. Она теперь под другой фамилией.

Странно — ни радости, ни волнения… Рассмотрел снимок, прочитал статью. «Почему я ничего не чувствую?»

— Оставь себе — для тебя берегла.

— Выходит, матери моей достаточно было разыскать вас, поехать и забрать меня, если она этого хотела.

— Выходит так.

Пётр собрал свои бумаги. — Вроде бы всё сходится. Нет только подтверждения, что Петя Коваль попал в Бодьинский детдом.

— Тут нет сомнений, — сказала Галина Прокофьевна, — справки я сама писала. Делила пополам страничку в клеточку, выписывала справку и печать ставила. С вами нянечка поехала. Я ей справки отдала и наказала записать, куда наших детей устроят. Она жила с вами в школе, всех проводила и привезла мне список. Не помнишь её?

Галина Прокофьевна развязала вторую папку, а Пётр вспомнил школьный двор и женщину в синем халате, прикрывавшую рот рукой.

— Да, это она. У неё передних зубов не было. Вот, смотри: Якшур-Бодья и шесть фамилий. Завтра пойдём к нотариусу, заверим моё свидетельство и можешь обращаться в суд.

— В суд?

— Ну да. Кто же установит, что ты Петя Коваль? На слово не поверят.

Утром Пётр остановил такси у гостиницы. — Мне нужна машина часа на три-четыре.

— Полсотни без счётчика.

— Ладно. Сначала в магазин — вазу купить и букет цветов. Знаете где?

— Садись.

После нотариуса опять пили чай с вареньем и бубликами. Пётр стал прощаться: — Не знаю, как и благодарить вас.

Галина Прокофьевна накрыла его руку своей. — Я для этого дня берегла папки. Ты не первый, кому они понадобились.

— У меня есть ваш адрес. Если не возражаете, буду открытки посылать к праздникам.

— Спасибо. Женись, Петя, не живи один.



… Полина Ивановна взяла печенье и удивлённо подняла брови — отворилась дверь, вошёл мужчина смутно знакомой внешности, подошёл к столу, приветливо улыбнулся и сказал: — Здравствуйте, Полина Ивановна. Меня зовут Пётр. Я ваш сын.

Она смотрела на него и молчала. Лицо её застыло, и вся она, словно, окаменела. Не меняя позы, оставаясь неподвижной, спросила:

— Вы уверены?

— Абсолютно. Успокойтесь, пожалуйста. У меня нет никаких претензий, и мне ничего не надо. Один только вопрос, на который никто, кроме вас, ответить не может. — Он протянул выписку, присланную в часть. Полина Ивановна не пошевелилась. Пётр положил листок рядом с блюдцем, Полина Ивановна скосила глаза.

— Кто такой Зисман, и почему я назвал себя его именем?

Полина Ивановна очнулась. Взяла в руки выписку, прочитала. — Я тогда у людей жила… их фамилия была Зисман, — и снова замолчала.

Видно было, что разговор не получится. Пётр вынул из кармана заранее приготовленный листок с номером телефона в гостинице и домашним адресом, положил листок перед Полиной Ивановной и сказал, как мог мягче: — Я уезжаю завтра вечером. Если вы что-нибудь вспомните, позвоните, пожалуйста. — Вышел и тихо закрыл за собой дверь.

Утром Пётр гулял по городу. Задержался у памятника Владимиру. Вспомнил рассказ Галины Прокофьевны: «Воспитательница у нас была, молодая, бойкая на язык — умерла в Казани от тифа — шутила, когда тебя принимали: — Ещё один княжий человек. Скоро дружина наберётся.» Вернулся в номер, сел в кресло у телефона ждать звонка. Ближе к вечеру вздрогнул от резкого звонка и снял трубку.

— Пётр?

— Да. Добрый вечер.

— Вы помните что-нибудь из довоенной жизни?

— Совсем немного. Молодую женщину с вашими глазами, тёплый бублик, посыпанный маком…

— Я тогда сказала, что живу у евреев, Зисман фамилия, а ты повторил: «У евреев Зисман фамилия». Ночью вспомнила. — После паузы. — Кем ты стал?

— Отслужил, окончил институт, работаю на заводе. У меня всё в порядке. — Наступила долгая пауза. Потом на другом конце провода положили трубку. До отъезда Пётр не выходил из номера — ждал и не дождался звонка.

На площади перед аэровокзалом местные бабки торговали цветами. Пётр купил охапку гладиолусов, обёрнутых целлофаном поверх мокрой тряпки, и всю дорогу держал цветы на коленях. Из аэропорта поехал в архив. Аня разделила цветы на два букета — один устроила на столе, другой взяла домой. Пошутила: — Говорят — архивная мышь, а вот, видите, и мышкам иногда цветы дарят. — Пётр вызвался проводить её. У дома протянул букет со словами: — Спасибо за всё. Буду напоминать, что не забыл свою крёстную. — Она опять смутилась, сказала, чуть слышно: — Всё. Больше не придёте?

— Обязательно приду. Мы же друзья. — Он уже знал, чем кончается «ты мне друг», даже если в полном смысле этого слова. По дороге корил себя: переступил грань. Неизжитая детдомовская привычка быть со всеми накоротке. Пора поумнеть, товарищ Коваль.

В оставшиеся от отпуска дни Пётр колол дрова на зиму, брал лодку на Юровском мысу, проплывал под мостками, блуждал среди зарослей или подымался вверх по Ижу; днями бродил по окрестным лесам, примечая уютные уголки, чтобы вернуться весной. Немного выше по течению Ижа наткнулся на светлый мысок, устроился под деревом и перечитал «Эксодус», прощаясь с сопричастностью. Где бы ни находился, чем бы ни был занят, неслышная душевная работа не прекращалась ни днём, ни ночью. Ненужное в его новом качестве отправлялось на долгое хранение, стереотипы поведения, выработанные одной реальностью, заменялись новыми. Из отпуска вернулся другой человек: решивший искать работу по душе, найти свою судьбу и прилепиться. «Женись, Петя, не живи один».

Глава 9

Я удивился и обрадовался, когда увидел Нину, теперь Нину Алексеевну, в заводском читальном зале. На мой вопрос: — Чему обязаны? — Она ответила просто: — Здесь больше платят. — Я знал её по институтской читальне. Студенты засматривались на неё, старались обращаться к ней за книгами и не упускали случая поболтать. Мне она тоже нравилась. Слегка размытые черты лица, ни одного острого угла. Удачное сочетание характерных черт народов, осевших между Камой и Волгой. Все знали, что она рано вышла замуж и родила двоих. Глядя на неё, планов не строили, себя рядом не примеряли, просто любовались. Я заметил, что Пётр поглядывает на неё, и она, перебирая карточки каталога, нет-нет, да и посмотрит в нашу сторону. Я решил, что на Петра. Ну, не на меня же! Со временем выяснилось, что внимание её привлёк формуляр Петра с зачёркнутой фамилией и другой, выведенной сверху. Бывает, посмотришь на человека раз-другой, перекинешься двумя-тремя словами, и он остаётся с тобой, как мотив, от которого не отвяжешься, пока ему самому не надоест.

Осталось совсем немного — построить графики, выполнить пример расчёта в живых цифрах, отдать методику и ждать, когда Николай Васильевич выполнит свою часть соглашения. После трудов дневной смены, в тепле и полумраке читального зала клонило ко сну, и Пётр задремал.

— Пётр Иванович, мы закрываем. — Над ним стояла и улыбалась Нина Алексеевна. — Выспались?

— Даже сон видел. Снилось, что я уже в кино и мотив звучал, — он стал тихонько напевать популярный мотив. Потянулся, принялся складывать книги и неожиданно для себя сказал: — Пойдёмте в кино, отличный фильм — «Мужчина и женщина», не пожалеете.

Нина внимательно посмотрела на него. Что он знает о ней, и что означает это приглашение? С тех пор, как он стал постоянно бывать здесь вечерами, о нём много говорили и сошлись во мнении, что женщины его не интересуют.

Пётр собрал книги и подошёл к её столу. — Так мы идём?

«Как просто у него получается, словно мы старые друзья, и приглашает только в кино, а не на свидание. Может так оно и есть? Просто в кино.»

— Хорошо. Только на последний сеанс — раньше не управлюсь.

В фойе перед сеансом и по дороге к её дому они непринуждённо болтали. «Как две подружки», — подумала Нина. И вновь её приятно удивила лёгкость общения, захотелось поговорить по душам, но она тотчас подавила этот порыв. Засыпая, Нина мысленно продолжала разговор и отметила, что за весь вечер он не задал ни одного вопроса. Всю следующую неделю она работала утром. В пятницу заглянула в формуляр Петра и отметила, что её запись была последней. В выходные дни, среди домашних занятий, она спохватывалась, что говорит с Петром и жалуется ему на свою судьбу и на свою нерешительность.

Когда пришли книги, заказанные Петром по межбиблиотечному абонементу, Нина позвонила в цех и стала ждать встречи. Пока передавали, пока Пётр пришёл, случился день рождения заведующей, и настроение её переменилось. Пётр пришёл в конце дня и, не оставляя сомнений, сразу сказал: — Я специально так поздно, чтобы проводить вас.

— Мне ещё надо в магазины.

— И мне не помешает, если не возражаете.

Ещё в кино, прогуливаясь перед сеансом, она заметила, что женщины обращают внимание на её спутника. Сейчас, идя рядом, она ловила быстрые оценивающие взгляды прохожих, и ей это льстило. Пётр рассказал, как встретил на лыжне семью лосей. — Постояли, поглядели друг на друга, пришлось повернуть назад — у них рога, а у меня ещё всё впереди.

— Если будете ходить один, они у вас никогда не вырастут.

— Составьте компанию.

— А кроме меня так уж и не кому? Прибедняетесь, Пётр Иванович. Подруга ваша московская делилась впечатлениями в библиотеке.

Пётр остановился. — Погодите, о ком это вы?

— Блондинка крашеная, командировочная из Москвы.

— А я тут при чём?

Она уже пожалела, что начала этот разговор. Сказала вяло: — Намекала на особые отношения.

— Ладно. Спрошу при встрече. Мы уже пришли. Вот ваша сумка. Спасибо за книги.

Она вытерла варежкой глаза. «На морозе слезятся, что ли? Не вовремя вырвалось и некстати».

В день рождения заведующей после работы накрыли стол в задней комнате. Распили, как водится, бутылочку и перешли к чаю с тортом. Перемыли косточки знакомым и добрались до Петра. Гадали: просто так приходит заниматься или кто-то у него на уме. Вспомнили командировочную блондинку, показали, как она закинула руки за голову, блаженно потянулась и размечталась: «Можно устроить потрясающий отпуск, если удастся вытащить его на юг». Нина слушала весёлый трёп, и ещё одно разочарование добавлялось к её постоянной обиде.



Я хорошо помню, как это начиналось. В конце рабочего дня позвонила мама: — Виктор приехал. Сегодня они у нас. Разыщи Зину и попроси её после работы сразу же идти домой, а вы с Катенькой можете не торопиться.

Виктор Григорьевич и жена его Надежда Георгиевна — старинные наши приятели. Мама уверяет, что в раннем детстве я донимал их вопросом: почему другие папа и мама не живут с нами? Дружить наши семьи начали, когда я появился на свет и почти сразу же начал болеть. Надежда Георгиевна, мама Надя, детский врач. С частых визитов к моей кроватке началось её знакомство с мамой, потом выяснилось, что и мужья хорошо знакомы, а с какого-то времени повелось, что и водой не разольёшь.

Три молодых инженера вдохнули жизнь в новый проволочный цех, подняли его до уровня требований военного времени и почти одновременно покинули его после войны. Николай Васильевич поднялся по служебной лестнице, отец стал заместителем главного механика завода, а Виктор Григорьевич, как занимался технологией производства проволоки, будучи заместителем начальника цеха, так и продолжал заниматься ею в заводской лаборатории — пока не пришёл его звёздный час.

Помимо общих воспоминаний, эту троицу объединяла «пламенная страсть» — рыбалка. В этом деле Виктор Григорьевич не знал себе равных, и вовсе не потому, что был он бессменным председателем заводского «Общества охотников и рыболовов». Природа наделила Виктора Григорьевича золотыми руками. Дома он экспериментировал с рыболовной снастью и, видимо, достиг на этом поприще больших успехов, что доставляло ему немало беспокойств. Особенно зимой. Пока отец не махнул на меня рукой и не переключился на младшего сына, я наблюдал, как простые работяги и важные партийные работники выпрашивали у Виктора Григорьевича мармышки, рассматривали его самодельную лопатку для сверления лунок, кивали головами и цокали языками. Стоило им с отцом просверлить лунки и начать таскать из-подо льда рыбёшек, как со всех сторон начинали подтягиваться менее удачливые коллеги. Мы переходили на другое место, подальше от окружения, и всё повторялось.

Виктору Григорьевичу оставалось уже недолго до пенсии, когда в нём возникла нужда. Мой друг Пётр в таких случаях говорил: нужный человек, в нужное время, на нужном месте и добавлял: главное — это готовность.

Власть предержащие замыслили очередной «большой скачок». На этот раз в металлургии. Страна ежегодно производила сто миллионов тонн проката, а металла всё не хватало. Частично из-за бесхозяйственности и, в основном, из-за отсталой технологии использования металла. Огромное количество металлорежущих станков круглые сутки перегоняли металл в стружку. Стружку собирали, переплавляли, теряя половину, и снова точили, фрезеровали… Собака гонялась за своим хвостом. И вот нашли панацею — фасонные профили высокой точности. Стальные прутки, имеющие форму детали в поперечном сечении. Остаётся нарезать, как колбасу, просверлить, если надо, дырочку и деталь готова. Ни тебе стружки, ни станков, ни рабочих. Сказка, а не технология. В отдельных случаях так оно и есть. Просто неплохая сама по себе идея не тянула на палочку-выручалочку в масштабе всей страны, как и кукуруза. На гребне этой волны Виктора Григорьевича отправили в командировку на родину фасонных профилей. Бригада «торговых представителей» посетила западногерманские фирмы, привезла рекламные буклеты, каталоги, сувениры и очень мало сведений о технологии. Их любезно встретили и показали только то, что и должно интересовать покупателей.

Пока они под надзором недремлющего ока робко прикасались к запретному плоду, вышло постановление правительства о строительстве цеха фасонных профилей. Заводу предписывалось немедленно приступить к производству «на имеющихся площадях». Заводчане привыкли к таким поворотам и знали как себя вести. Виктора Григорьевича назначили начальником лаборатории фасонных профилей, подыскали помещение и начали срочно оснащать лабораторию оборудованием. А пока суд да дело, решили начать что-то делать в проволочном цехе.

Мы сидели, слушали, пили, закусывали и рассматривали подарки. Зинуле досталась шариковая ручка, мне — пачка с тремя сигаретами и листок с уверениями, что вдыхать дым через фильтры всё равно, что дышать альпийским воздухом. На фильтрах памятки — завтрак, обед, ужин. Дневная пайка, надо полагать. Я подышал, ничего не почувствовал и отдал сигареты брату — хоть похвастается.

Всё это я рассказал Петру, когда мы сидели на полу в его новой квартире и пили пиво.

— Да, это как раз то, что нужно, — сказал Пётр. — Соль профессии.

— Хочешь, я поговорю с Виктором Григорьевичем?

— Не спеши. Когда предлагаешь себя, надо что-то иметь за душой. А так, с пустыми руками… нет, не стоит. Я сам поговорю с ним, когда буду готов.



Виктор Григорьевич сел за свой стол и попытался успокоиться в тишине пустой лаборатории. Он только что вернулся от директора завода, где один из секретарей обкома вносил свой вклад в дело освоения производства фасонных профилей: — Немцам понадобилось тридцать лет, а мы не можем дать вам и трёх — три месяца и профили на стол! — Он постучал по директорскому столу, чтобы не оставалось сомнений на чей стол.

Камнем преткновения стали шлицевые валы. Их набралось уже больше десятка: с четырьмя шлицами, пятью… и так до восьми, с разной глубиной паза и из разных марок стали. На проспектах, привезенных из Германии, красовались все сечения по проходам — от исходного круга и до готовых валов, но, когда этот путь попробовали в точности повторить, ничего не вышло. Переломали оснастку и стали искать другие пути. Пока искали набрался полный короб обрывков и обломков. Хлопоты по устройству лаборатории, неудачи с изготовлением первых опытных партий, беспардонное вмешательство и постоянное понукание секретарей всех мастей и калибров — раздражали и обижали Виктора Григорьевича. «К чему весь этот ажиотаж? — ворчал он, — вроде не война? Да и что дадут несколько образцов? Пока цех построят, можно спокойно подготовиться к пуску…» Он знал, что покоя не будет — слишком много желающих отрапортовать и доложить. Так работала система, а он был знаком с нею уже не первый год. Зазвонил телефон, Виктор Григорьевич поморщился и снял трубку.

— Кто? Мастер? А, Пётр Иванович. Что? Хочешь изготовить шлицевый вал? Хорошо, зайду по дороге домой.

В цехе Виктор Григорьевич сказал: — Говори. Поздно уже. Старуха заждалась.

— Дайте мне чертёж вала, который посложней, я выполню чертежи оснастки, а потом и вал изготовлю. Прутков десять хватит?

Виктор Григорьевич усмехнулся. — Хватит. — «Самоуверенности парню не занимать.» — Завтра пришлю чертёж. Твори, выдумывай, пробуй!

Уже за проходной вздохнул: — Когда-то и мы такими были.

У телефонного звонка была своя предыстория. Пётр поблагодарил судьбу за то, что может учиться на чужих ошибках, и начал разбирать сваленные в короб обломки. Вечерами и ночью, закончив неотложные дела по смене, он доставал из короба очередную треснувшую фильеру с застрявшим в ней прутком, отпиливал передний конец, выбивал пруток и пытался понять, что же произошло в очаге деформации. Перед сном, лёжа с закрытыми глазами, силился представить поверхность плавного перехода с простого профиля исходной заготовки на замысловатый профиль готового изделия, засыпал, во сне ничего не являлось, но утром, во время бритья, приходили свежие мысли. Когда показалось дно короба, Пётр уже знал, что произошло в каждом отдельном случае, знал, как не надо проектировать оснастку, и не знал, как надо. За подсказкой, которая могла бы навести на свежую мысль, пошёл в библиотеку, попросил разрешение покопаться в хранилище, взял табуретку и таскал её за собой между стеллажами. Постепенно смальты сведений из разных источников стали складываться в неясную ещё картину, и он понял в каком направлении надо думать и что искать. Начал расставлять книги по местам и услышал:

— Пётр Иванович, мне сказали, что вы внизу. Я хочу извиниться. Дело даже не в извинениях. Пётр Иванович, что вы обо мне знаете?

— Имя, отчество и то, что вижу. Словом, я не прочь продолжить знакомство. Всё, пожалуй.

— Я не хотела вводить вас в заблуждение. Думала, вы знаете. Я замужем и у меня двое детей. Мальчик и девочка. Игорёк и Танечка.

— Везёт же людям. Игорёк и Танечка. И всё же мне кажется, вы не всё сказали.

— На сегодня хватит.

Пётр согласно кивнул. — Вполне.

В этот день уже не работалось и думать не хотелось. Было от чего расстроиться — наконец встретил и готов был полюбить… Пётр побродил по городу, купил чертёжную доску, рейсшину, другие принадлежности. Дома поставил под лампой свои два стула, положил на спинки доску и достал готовальню. «Ты мне друг. В полном смысле этого слова». Одел фуфайку и пошёл расчищать дорожки.

В выходной Пётр лежал на кровати, заложив руки за голову, смотрел в потолок и рассуждал сам с собой.

— Шлицевый вал, по существу, очень простой профиль, всего два элемента — собственно вал и шлицы. Большой вал и маленькие шлицы должны быть в равных условиях. Проходы — просто поперечные сечения, делящие на части переходную поверхность. Форма каждого сечения — выход из одной фильеры и она же вход в другую. А расстояние между сечениями… погоди, погоди — это же углы, а углы известны. Он встал, включил свет, раскрыл готовальню…

После ночной смены получался длинный выходной: кончали работу в субботу утром, а выходили в понедельник с четырёх. За это время Пётр превратил догадки в чертежи. Мысли, уложенные на бумагу, вселили уверенность — должно получиться! Он успел ещё поспать перед сменой и переполненный желанием действовать поспешил на завод. В последующие дни он в полной мере испытал весь набор чувств, сопутствующих творчеству: сомнения, тягостное ожидание результатов, почти физическое облегчение и окрыляющую эйфорию успеха. Нервное напряжение этих дней прошло, а искушение творчеством осталось. Он убедился, что все размеры в пределах допусков, погладил сложенные в пакет пятиметровые валы и пошёл звонить Виктору Григорьевичу. Сказал нарочито небрежно:

— Профили готовы. Заберёте или сложить где-нибудь?

Он не знал, как вовремя и кстати подоспели эти прутки. Обычное дело — организацию нового производства — превратили в оргию подобострастия, и все вовлечённые в неё фигуранты стремились проявить себя. Как только удавалось получить пару прутков нового профиля, из них вырезали образцы, полировали торцы до зеркального блеска и в лакированных коробочках, выложенных изнутри зелёным сукном, специальным самолётом отправляли в Москву. Заводам велено было, где только можно, использовать профили. Приказы принято выполнять, а об исполнении докладывать. Заводы, не задумываясь о целесообразности, подобрали чертежи деталей на замену, доложили об исполнении и стали ждать. Металлурги тоже выполнили свою часть работы — оперативно предоставили всё необходимое для изготовления опытных партий и вправе были ожидать результатов. Дело стало за малым — научиться тому, что умели делать немцы. Научиться самим, научить рабочих, начать изготавливать реальные профили из вороха чертежей, присланных заводами. Шлицевый вал подоспел, как нельзя, кстати. Образцы благополучно улетели, а директор завода, подписывая приказ о переводе Петра в лабораторию фасонных профилей, напутствовал Виктора Григорьевича: — Делайте эти чёртовы валы все подряд, рассылайте опытные партии по заводам и пусть у них болит голова, что с ними делать. И образцы… дайте образцы для Москвы, обкома, райкома для всех, кто просит, пусть видят — дело идёт. Цех когда ещё построим. Погасите волну и работайте спокойно.

Петра перевели на должность руководителя группы, которой не было, отдали в его распоряжение станки, за которыми никто не стоял, и поставили задачу — погасить волну.

Оставшиеся до перехода в лабораторию дни, Пётр проводил в Красном уголке, стараясь не мешать новому мастеру освоиться в смене. Он устроился за единственным в зале столом и размышлял над словами Доры Исаковны, сказанными по давно забытому поводу, и которые он вспоминал всякий раз, когда ему предстояло найти решение. «Талантливый идёт прямо к цели, а всем остальным остаётся перебирать варианты, но, чтобы выбрать единственно верный, тоже нужен талант». Заманчиво найти общий подход и не копить частности в надежде, что проклюнется общее. Чужих ошибок больше не будет, учиться придётся на своих.