Всего несколько часов спустя после того, как они покинули эти языческие обломки в восстановившейся пустоте моря, перед ними возник вулкан, темный и мертвящий, это был их пункт назначения. Задание заключалось в наблюдении за явлениями, которые будут происходить во время эксперимента доктора Теслы в Колорадо-Спрингз в точке Земли, которая является ее антиподом. Служба логистики «Друзей Удачи» поставляла им, без каких-либо просьб, всегда вовремя, дорогие наборы электрических инструментов с учетом новейших тенденций технической мысли, их доставляли без счетов-фактур восточные рабочие, которые толпой заходили в лагерь и покидали его, смена за сменой, часто под непомерной ношей. Вскоре территория была завалена паллетами и гвоздями из открытых ящиков. Солома постепенно выпадала из шляп кули и уже доставала им по щиколотку. Вредители, попавшие на берег вместе с грузом, иногда из самой Калифорнии, карабкались и вскоре нашли себе дом на склонах вулкана, осмеливаясь спуститься в лагерь только для ночных набегов на камбуз.

– Идем.

Наконец, разгрузка корабля была завершена, кочующая рабочая бригада тихо отгребла веслами к судну без флага, стоявшему в открытом море, чтобы выполнять физическую работу где-нибудь еще в этом полушарии. Скорее всего, в Южной Африке. А мальчики собрались вплотную у подножия сочащегося ядом вулкана, высота которого составляла почти тысячу футов, на берегу, столь ярко освещенном, что он казался почти бесцветным, слепота в сердце вулкана ко всему, что они знали, пока волны океана накатывали одна за другой, мерно, как дыхание какого-то местного бога. Сначала никто не знал, что сказать, даже если бы можно было услышать наверху звук батареи прибоя.

Норин выскакивает из ванной комнаты и несется по коридору словно торнадо. Когда она прибегает на кухню, Джейсон бросает в мойку зажженную сигарету и пытается разогнать дым.

– Вы быстро.

В последнее время обед был сопряжен с политической нестабильностью из-за продолжавшейся дискуссии относительно выбора новой фигуры для носа судна. Предыдущая фигура, являвшая собой голову президента МакКинли, была серьезно повреждена во время непреднамеренного столкновения с чикагским небоскребом, которого, насколько мальчикам было известно, не было там накануне.

– Ты и двух минут не можешь прожить без сигарет, – подмечает женщина.

Чик Заднелет и Дерби Сосунок выступали лоббистами фигуры голой женщины:

– Кто бы говорил, дамочка!

— И чем аппетитнее, тем лучше! — требовал Дерби на каждом из многочисленных ситуативных собраний по этому вопросу, что вызывало уже едва ли не рефлекторные укоры со стороны Линдси Ноузворта:

– Оставим на потом ваши препирания, ладно? – прерываю я их. – Что вы поняли?

— Сосунок, Сосунок... список твоих недостатков растет с удручающе головокружительной скоростью.

– Что тебе нужно прикрыть торс, мальчик, – отвечает Мэри-Линетт, объявившаяся за моей спиной, и кидает мне чью-то растянутую футболку.

 — И ни одна из них не соответствует чертовой политике судна, — протестовал Дерби, хмуря раскрасневшееся лицо. С тех пор, как его голос изменился, его обаятельно непокорный тон, который раньше был приемлем, померк до чего-то более рассудительного и столь же беспокойного.

Перехватываю ее в воздухе и невесело улыбаюсь.

– Спасибо.

Прежде веселый талисман вышел из возраста политической невинности через краткий период юношеской неопределенности и перешел на этап недоверия к властям, приближаясь к склонам Нигилизма. Его сослуживцы по воздушному судну, даже всегда веселый Чик Заднелет, долго думали, прежде чем произнести вслух даже самую обычную шутку в присутствии Сосунка, чтобы он не обиделся.

– Всегда пожалуйста. И можете не тратить время на объяснения, я все подслушала.

 По вопросу выбора фигуры на нос судна Рэндольф Сент-Космо продолжал настаивать на Национальной птице как безопасном и патриотическом выборе. Майлзу Бланделлу, со своей стороны, было вообще всё равно, что будет изображать фигура, если это будет что-то съедобное, в то время как Линдси, словно обиженный прагматизмом этого выбора, настаивал на чистой абстракции:

– Мы и не сомневались, Мэри, – прыскает Норин.

— Один из полиэдров Платона, возможно.

Я натягиваю футболку, корчась от боли.

— Этот тип, —хихикнул Дерби, — доставал свою болванку только для того, чтобы помочиться, я готов биться об заклад!

– Мы знаем, что дар каждой ведьмы питается энергией природы, и знаем, что стихия Ариадны – огонь. Еще мы знаем, что уже давно никто не относится к стихии воды.

 — Никто не спорит! — презрительно захохотал Чик.

– Почему? – Я недоверчиво хмурюсь.

– Есть определенная иерархия ведьм, Мэттью, в зависимости от того типа энергии, который их подпитывает. Вода – первоначальное воплощение самой Жизни, поэтому ведьмы водной стихии гораздо сильнее и выносливее остальных.

Споры о носовой фигуре, сначала не выходившие за рамки различий вкусов, становились всё озлобленнее и запутаннее, вскоре достигнув глубины, которая изумила их всех. Старые раны снова начали болеть, был найден повод, чтобы обменяться тычками, а вскоре — и ударами. В районе расположения кухни появилось объявление очень большим шрифтом кларендон:

– А к каким стихиям относитесь вы?

ХВАТАНИЕ ЗА ЗАД В ОЧЕРЕДИ У РАЗДАТОЧНОЙ НЕПРИЕМЛЕМО!!! НАРУШЕНИЯ ПОВЛЕКУТ ЗА СОБОЙ ДЕСЯТЬ НАРЯДОВ ВНЕ ОЧЕРЕДИ!!! ЗА КАЖДОЕ!!!

– Я – воздух, – отвечает Мэри-Линетт, – Норин – земля.

По поручению начальника штаба.

– Таких, как мы, тысячи, например стихия Меган фон Страттен – огонь, ты и сам уже в этом убедился, верно? А вот водная стихия – это редкость! Вымирающий вид. Я никогда таких не встречала, как и моя мать. Но Ноа указал нам на зеркало, на ту фразу…

   P.S.- Да, это НЕДЕЛИ!!!

– Вы про надпись на зеркале: «Сгорающий в огне, в воде возродится»?

 Тем не менее, они продолжали ерзать и ворчать, делая шарики размером с палец из спаржевого мусса, супа гумбо в креольском стиле или пюре из репы, всякий раз, когда думали, что главный старшина корабельной полиции не смотрит — не для того, чтобы есть, а чтобы исподтишка бросать их друг в друга, надеясь на реакцию. Майлз Бланделл, как командир судна, смотрел на них с добродушной растерянностью.

– Именно. – Норин решительно приближается ко мне, и я замечаю, как у нее в глазах проносятся разные чувства, ни одно из которых я не могу описать словами. – Только вода победит огонь, что значит: мы должны найти ведьму, которая принадлежит к водной стихии. Она поможет Ари, я уверена.

—Замбледи бонгбонг, — подбадривающее кричал он, когда летела еда. — Вамбле, вамбле!

– Поможет? – недоверчиво переспрашиваю я. – Норин, но вы сказали, что вода победит огонь, а не поможет ему.

 Майлз, блуждавший по коридорам, словно привидение, начал всё больше пугать сослуживцев. Обеды слишком часто превращались в упражнения в глубокой, даже смертельной, неопределенности, в зависимости от того, где в этот день Майлз приобрел ингредиенты. Иногда он готовил настоящий кордон блю, а иногда — что-то несъедобное из-за блужданий духа, направление которого никогда нельзя было с точностью предсказать. Не то чтобы Майлз мог намеренно испортить суп или сжечь мясной хлеб — он редко поступал так откровенно, скорее был склонен к упущениям по забывчивости или к ошибкам в измерении количества и времени.

– Неважно.

– Думаете?

— Если существует необратимый процесс, это — приготовление еды! —отчитывал его офицер по вопросам термодинамики Чик Заднелет, желая помочь, но с некоторым невольным волнением.

– Конечно нет. – Женщина машет рукой и отворачивается. – Мелочи.

— Ты не можешь заново пожарить индюшку или заново перемешать испорченный соус — время определено для каждого рецепта, и, не обращая на него внимания, ты создаешь угрозу для себя.

– Я бы так не сказал.

   Иногда Майлз отвечал:

– Мэттью… – неуверенно шепчет Мэри-Линетт, но я продолжаю:

— Спасибо, Чик, это мудрый совет...

– А если человек, которого мы найдем, убьет Ари? Вы не подумали об этом?

   . . . ты столь невероятно терпелив ко мне, я приложу все усилия и сделаю всё возможное, чтобы улучшить ситуацию, а иногда он кричал:

– Ноа Морт не навел бы нас на ложный след, – предполагает Джейсон.

— Из метаварбл блиблот зеп! — яростно размахивая поварским колпаком, и его лицо озаряла загадочная улыбка.

– Но вдруг он сам не знает, что делать?

– Считаешь, ты умнее Смерти? – Норин резко переводит на меня взгляд. – Прекрати, ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Единственным едоком в их компании, который никогда не испытывал разочарования, был Пугнакс, привередливый вкус которого Майлз всегда уважал, независимо от своего настроения. Вместе с ассортиментом человеческих предпочтений, которые включали марочное шампанское, тушеное мясо черепахи и спаржу под голландским соусом, Пугнакс настаивал на том, чтобы все блюда подавали в отдельных тарелках, обязательно из костяного фарфора определенного возраста и подтвержденного происхождения, что придало новый смысл выражению «неразбериха собачьей трапезы».

– А вы имеете? – Женщина собирается ответить, но я опережаю ее, вскинув ладони в сдающемся жесте. – Подождите, – шепчу я, – мне незачем спорить, я и не хочу. Но я думаю, прокручиваю в голове ваши слова и вижу, что все не так идеально, как кажется.

В США было уже почти Четвертое июля — это значило, что ночью, в соответствии с регламентом, на борту тоже будет празднование, нравится вам это или нет.

 — Огни и шум, чтобы заставить нас скакать, как дрессированных бабуинов, — высказал свое мнение Дерби.

– А что вообще идеально в нашем мире, Мэтт? – спрашивает Норин. Она нервно дергает плечами и отходит, словно бежит от меня и моих вопросов. А потом она останавливается, оборачивается и вновь кажется мне уверенной в себе. – Ты еще так мало прожил. Ты пока не понял, что иногда, ошибаясь, люди приходят к большему, потому что проходят через самое трудное.

– Вы осознанно рискуете, Норин.

— Любой мало-мальски образованный человек знает, что фейерверки в честь Четвертого июля — это патриотический символ выдающихся эпизодов военного развития в истории нашей страны, они считаются необходимыми для поддержания целостности нашей родины Америки перед лицом угроз, которые возникают со всех сторон в этом темном и враждебном мире.

– А мы не в том положении, чтобы выбирать. Я согласна рискнуть, потому что знаю: если Ари будет что-то угрожать, я закрою ее собой – и она останется в живых.

— Военный рост без цели, — заявил Майлз Бланделл, — это политика в чистейшей форме.

– Но почему кто-то вообще должен пострадать? – не понимаю я.

 — Если нам будет всё равно, — высказал свое мнение чиновник по вопросам науки Заднелет, — народ начнет путать нас с анархо-синдикалистами.

– Потому что по-другому не бывает.

— Самое время, — проворчал Дерби. — Давайте сегодня ночью устроим артиллерийскую пальбу в честь бомбы на площади Хеймаркет, благослови ее Бог, поворотная точка в американской истории и единственное средство для рабочих добиться справедливого отношения в рамках этой ничтожной экономической системы — благодаря чудесам химии!

– Норин, Мэтт прав, – неожиданно заявляет Мэри-Линетт, и я перевожу удивленный взгляд на вторую тетю Ари. – Прошел всего день, у нас есть время подумать! Пророчество всегда сбывается, ты ведь знаешь, а в нем говорится о смерти.

— Сосунок! — ошеломленный Линдси Ноузворт с трудом сохранял самообладание. — Но это ведь вульгарный антиамериканизм!

– У нас нет времени думать. С каждой минутой добра в Ари становится меньше.

  — Дааа, а твоя мама —Пинкертон.

– Пожалуйста, давай…

  — Что ты за маленькая коммунистическая...

– Нет, – обрывает сестру Норин и становится холодной, как айсберг, ее голубые глаза наливаются виной. Она взмахивает руками в воздухе, будто отбивается от правды и реальности. – Мы и так допустили то, что с Ариадной случилось, Мэри. Мы подвели Ари, подвели Реджину.

— Хотелось бы мне знать, о чем они спорят, — пожаловался Рэндольф Сент-Космо, не обращаясь ни к кому определенному. Возможно, в этой дали, к ветру.

Но этой ночью, как оказалось, пиротехники запланировали не просто взрыв. Когда их жестокие свечи начали по очереди оглушительно взрываться над разрушенным вулканом, Майлз призвал компанию, с нотками тревоги в голосе, которых прежде за ним не замечалось, задуматься о характере взлета сигнальной ракеты, особенно — о невиданном прежде удлинении видимого следа, после того, как сгорел топливный заряд, но до того, как фитиль зажег светосигнальное табло, об этом подразумеваемом мгновении успешного взлета ввысь, в темное небо, линейный континуум точек, которые невидимы, но есть, пока не возникли сотни огней...

– Не надо, не говори так.

— Прекрати, прекрати! — Дерби шутовским жестом зажал уши. — Это звучит, как китайщина!

— Ну а кто изобрел фейерверки, — согласился Майлз. — Но что это говорит вам о траектории ваших собственных жизней? Ну, кто-то хочет высказаться? Думайте, говоруны, думайте!

– Но это правда. Я не собираюсь упускать возможность лишь потому, что какому-то мальчишке показалось, будто Смерть понятия не имеет, о чем просит.

 Час великого эксперимента с обратной стороны мира приближался. Под сенью разрушенного вулкана пахло не совсем столовской стряпней, словно в ходе какого-то продолжительного химического эксперимента никак не удавалось получить точный результат. Электроды трещали и взрывались, и огромные катушки трансформатора беспокойно гудели, почти с человеческим акцентом, подпитываемые электрогенераторами, пар для которых поступал из местных термальных источников. Передающие и принимающие антенны для беспроводного оборудования установили по краям лавового конуса, и передача началась, пока, почти точно с другой стороны Земли, персонал по вопросам мониторинга «Друзей Удачи» ждал в защищенной от погодных катаклизмов хижине на вершине Щучьего пика, но мнения относительно странной линии радиосвязи разнились — действительно ли сигнал обогнул планету или прошел сквозь нее, или дело было вовсе не в линейной прогрессии, и вместо этого всё происходило одновременно в каждой части цепи?

Я недовольно стискиваю зубы, а Норин срывается с места и выходит из кухни, стуча толстыми каблуками. Джейсон невесело улыбается, а затем выдыхает:

– Я схожу за ней.

К тому времени, когда «Беспокойство» снова было готово взмыть в небеса, спор о носовой фигуре судна разрешился мирно — мальчики сошлись на компромиссном варианте задрапированной женской фигуры, скорее, наверное, материнской, чем вызывающей эротические фантазии, были принесены взаимные извинения, потом повторены, в некоторых случаях — с утомительными длиннотами, потом для этих повторов уже нужны были новые извинения, и рабочие дни наполнились небесными церемонными формальностями. Потом мальчики вспоминали об этом эпизоде, как другие вспоминают время болезни или юношеских глупостей. Поскольку Линдси Ноузворт был здесь, чтобы напомнить им всё, такие трудности возникали всегда по веской причине, а именно — из-за преподавания предостерегающих уроков.

Он уходит, а я устало закрываю глаза и опираюсь спиной на шкафчик. Почему все так пренебрежительно относятся к моему возрасту? Усмехаюсь и осознаю, что толика терпения удерживает меня от попытки проломить дыру в стене этого идиотского дома. Я пытаюсь помочь, а мои слова воспринимают в штыки. Но зачем мне с ними спорить? Зачем ставить палки в колеса? Я хочу вернуть Ари, возможно, больше всех их, вместе взятых. Неужели до них никак не дойдет эта банальная истина?

 — Например, — ухмылялся Дерби, — быть хорошими?

– Каждый переживает по-своему, Мэтт, – говорит Мэри-Линетт и берет из вазы зеленое яблоко. – Кто-то злится, а кто-то кидается с головой в приключения.

— Всегда предполагалось, что мы, кому это еще не совсем ясно, должны быть выше такого поведения,  — мрачно сказал старпом.  — Буквально выше. Такой вид пререканий, может быть, для земных людей, но точно не для нас.

– Приключениями вы называете попытки самоубийства или попытки подвергнуть ту девушку, из-за которой мы вообще собрались здесь, опасности?

   — Ну, не знаю. Мне даже понравилось,  — сказал Дерби.

– Мы не идеальные тетушки, а ты не идеальный парень. Норин испугана.

 — Несмотря на это, мы должны стараться всегда сводить к минимуму загрязнение мирским,  — объявил Линдси.

– Все испуганы.

Каждый из мальчиков по-своему согласился.

– А тебя сложно переубедить, верно?

 — Мы были на волосок от гибели, парни,  — сказал Рэндольф Сент-Космо.

Я пожимаю плечами и бросаю:

 — Давайте составим протоколы,  — добавил Чик Заднелет,  — чтобы избежать таких ситуаций в будущем.

– Наверное. Я соглашаюсь с людьми, когда вижу, что они говорят правду, но сейчас вы просто пытаетесь оправдать сестру, и решающий фактор тут – эмоции, а не рассудок.

 —  Глоймбругниц зидфусп,  — энергично закивал головой Майлз.

– Какой ты холодный и расчетливый, – ворчит Мэри, – а не ты кричал в ванной, что у тебя голова кругом и ты ничего не понимаешь?

– Я не…

Не удивительно, что, когда возникла возможность, а возникла она вскоре, мальчики без раздумий ухватились за возможность выйти за пределы «мирского», даже ценой предательства своей организации, своей страны и даже самого человечества?

– Что?

Приказы поступали с обычным отсутствием церемоний или хотя бы общепринятой вежливости, с помощью тушеных устриц, которые Майлз Бланделл готовил каждый четверг как дежурное блюдо, в этот день, задолго до рассвета, он посетил рынок морепродуктов в людных узких переулках старого города Сурабайя, Восточная Ява, где мальчики наслаждались несколькими днями отпуска на земле. Там к Майлзу подошел джентльмен японского происхождения с необычайным талантом убеждать, который продал ему, как тогда показалось, по невероятно привлекательной цене, два ведра, полных того, что он несколько раз назвал «Особыми японскими устрицами», это были фактически единственные английские слова, которые, как потом вспоминал Майлз, он произнес. Майлз больше не думал об этом, пока посреди полуденной столовой не раздался отчаянный крик Линдси Ноузворта, за которым последовали полминуты не характерных для него ругательств. На подносе перед ним лежала жемчужина необычного размера и сияния, которую он только что решительно достал изо рта, казалось, она действительно светится изнутри, и мальчики, которые собрались вокруг нее, сразу поняли, что это — сообщение от Вышестоящего руководства «Друзей Удачи».

– Это другое.

– Да ладно! – Мэри откусывает яблоко и невнятно бурчит: – А мне так не показалось. По-моему, ты слишком много требуешь от людей, Мэттью. Научись не только себе делать поблажки, но и тем, кто тебя окружает.

  — Я и не надеюсь, что ты каким-то чудом записал фамилию или адрес этого торговца устрицами, — сказал Рэндольф Сент-Космо.

– Я делаю людям поблажки. Делаю! – добавляю я, когда тетушка вскидывает брови.

 — Только это,  — Майлз протянул маленькую визитку, испещренную японским текстом, который, к сожалению, никто из мальчиков не был в состоянии прочесть.

– Это ты сейчас говоришь про Бетти, которая убежала вся в слезах? Или, может, про брата, которого оставил одного?

  — Это невероятно нам поможет, — ухмыльнулся Дерби Сосунок.  — Но, черт возьми, теперь мы знаем всю историю.

Я собираюсь ответить, но затем отворачиваюсь. Неужели я неправ?

Чик Заднелет уже достал из своего шкафчика хитроумный оптический прибор из призм, линз, ламп Нернста и установочных винтов, в соответствующий держатель которого он поместил жемчужину. Линдси, всё еще клацая челюстью от зубного дискомфорта и обиженно бормоча, опустил шторы в обеденном зале от света тропического полудня, и мальчики сосредоточили свое внимание на светоотражающем экране, установленном на переборке, где, словно фотографическое изображение, возникающее из эмульсии, начал проступать печатный текст сообщения.

– Люди должны сами уметь выбираться из разных передряг, – нерешительно шепчу я и замечаю, как Мэри-Линетт поджимает тонкие губы.

– А ты научился выбираться? Не говори чепухи, мальчик, этому нельзя научиться.

С помощью чрезвычайно секретной технологии, в это время разработанной в Японии доктором Микимото, он начал создавать свои первые культивированные жемчужины, частички подлинного арагонита, из которого состояли перламутровые слои жемчужины, под действием «обусловленного параморфизма», как было известно искусным сынам Нихона, избирательно иногда изменялись и становились другой формой карбоната кальция, а именно  — микроскопическими кристаллами двоякопреломляющегося кальцита, известного как чистый известняк. Обыкновенный луч, проходя через этот минерал, разделялся на два отдельных луча, которые назывались «обычный» и «чрезвычайный», это свойство японские ученые потом использовали для создания дополнительного канала оптической коммуникации, когда в слоистой структуре жемчужины мог появиться один из тысячи крохотных хитроумно организованных кристаллов. При определенном освещении и затейливом преломлении света, направленного на подходящую поверхность, любая модифицированная таким образом жемчужина могла передать сообщение.

Я ничего не отвечаю. Одергиваю чужую футболку и понимаю, что обязан пойти к брату. Слова этой женщины засели в голове, и мне становится стыдно.

Для изощренного восточного ума это был обычный шаг — объединить параморфную шифровку с процессом Микимото, после чего каждая устрица на ежедневных рынках страны вдруг превратилась в потенциального курьера секретной информации. Если модифицированные таким образом жемчужины затем вставить в ювелирные украшения, размышляли изобретательные японцы, шеи и мочки ушей богатых женщин промышленного Запада могут стать посредниками, даже менее милосердными, чем море, по жестоким волнам которого плывут сообщения о тоске или просьбы о спасении, запечатанные в бутылки и брошенные на волю волн. Как иначе предотвратить злоупотребление жемчужинами, какое другое приношение по обету здесь возможно?

– Я вернусь к вам, хорошо?

– Спрашиваешь разрешения? – усмехается Монфор, но затем кивает: – Да, конечно, ты можешь прийти в любое время, Мэтт.

Сообщение от Вышестоящего Руководства приказывало экипажу немедленно принять надводное положение и отправиться по Внутренней области Земли в район Северного полюса, где им нужно было перехватить шхуну «Этьенн-Луи Малю», попытаться убедить ее капитана д-ра Олдена Форманса отменить экспедицию, которую он уже начал, применяя любые средства, кроме силы, что, хотя и не было напрямую «Друзьям Удачи» запрещено, создавало твердую презумпцию Плохого вкуса, которого каждый Друг Удачи, по старинной традиции, клялся избегать, по крайней мере, стремиться к этому.

Киваю и быстро удаляюсь, намереваясь как можно скорее увидеть брата.

Некоторые из величайших умов в истории науки, включая Кеплера, Галлея и Эйлера, размышляли о существовании так называемой «полой Земли». Была надежда, что однажды технология внутрипланетарной «обрезки», которую собирались использовать мальчики, станет обычной рутиной, столь же по-своему полезной, как Суэц или Панамский канал, доказавшие свою полезность для судоходства на поверхности. Но во времена, о которых мы говорим, для нашего маленького экипажа оставалась возможность ошеломленного удивления, поскольку «Беспокойство» покинуло царство солнечного света над Южным Индийским океаном, пересекло кромку Антарктики и начало боковое движение над необъятными просторами белизны, испещренной черными возвышенностями, к огромной темной полости, которая ужасающе дышала на расстоянии нескольких миль от них.

Но что-то казалось им странным.

 — Навигация сейчас осложнена, — задумчиво сказал Рэндольф, в какой-то растерянности склоняясь над штурманским столом.  — Ноузворт, вспомни старые дни. Мы знали всё загодя.

Глава 6

Небесные путешественники смотрели на стаи местных птиц, разлетающиеся длинными винтовыми спиралями, словно убегая от возможности быть втянутыми в некую пучину внутри планеты, которую чувствовали только они, как и исчезновение, до прихода более умеренного климата, вечных снегов, которые сначала заменит тундра, а потом  — пастбища, деревья, плантации, а потом  — даже одно или несколько поселений, только на Краю, подобно приграничным городам, где в былые времена проходили ежегодные ярмарки, жители внутренних областей приезжали, чтобы отовариться ямайским фонареглазом, огромными кристаллами с геомантическими свойствами, неочищенными рудами различных полезных металлов и грибами, не известными микологам мира поверхности, которые раньше регулярно ездили сюда в радужной надежде открыть новые виды с новыми свойствами стимуляции визионерского опыта.

Новые решения

Но во время этого путешествия полярный лед сохранялся почти до самого великого портала, который сам по себе оказался значительно меньше, с какой-то странной ледяной дымкой, цветом она почти сливалась с поверхностью, парила над порталом и опускалась внутрь, вскоре она стала столь плотной, что экипаж «Беспокойства» фактически летел вслепую, ведомый лишь своим чувством обоняния, среди ароматов горящей серы, грибниц и смолистых испарений огромных хвойных лесов, где росло что-то вроде сосен, фрагменты которых начали обрывками возникать из тумана.

Я прихожу домой лишь к полудню. Я плелся по неровной дороге вдоль парка, и башка звенела от каждого проделанного шага, будто проклятая. Распахиваю дверь и едва не сталкиваюсь лбом с Долорес. Она упирает руки в бока, собираясь наверняка отчитать меня.

– Куда вы пропали?

Двигатели начали энергично гудеть, воздушное судно вошло в полость планеты. Антенны и рангоуты вскоре начали светиться бледно-голубым светом, намного более ярким, чем во время предыдущих переходов.

Мы? Я отхожу в сторону, надеясь таким образом избежать ее праведного гнева и пристального взгляда. Ничего не понимаю, собираюсь выдумать какую-нибудь небылицу, как вдруг Долорес меняется в лице. Руки ее падают, глаза на меня смотрят уже не раздраженно, а испуганно. Она прикрывает губы и шепчет:

 — Даже с учетом южной зимы, — отчитался Чик Заднелет, который вел учет светометрических показателей, — здесь намного темнее, чем было раньше, конечно, это связано с меньшим радиусом входного отверстия, через которое поступает меньше света с поверхности.

– Что это?

 — Интересно, чем это вызвано, — нахмурился Рэндольф.  — Не могу сказать, что мне это очень по душе.

– Не понял.

  — Излишнее внимание со стороны средних широт,  — провозгласил Майлз в некоем пророческом экстазе.  — Когда внутренняя полость чувствует угрозу, это защитный рефлекс, у всех живых существ он есть в той или иной форме........

– Твое лицо. Ты видел себя? Боже, Мэтт, что стряслось?

Далеко «внизу», сквозь внутрипланетные сумерки, им удалось рассмотреть в огромной внутренней выемке, растянувшейся на большое расстояние, фосфоресцирующие цепочки и сети поселений, пересекавшие неосвещенные клочки девственной природы, на которые не ступала нога землепашца, настолько тихо, насколько позволяли нитроглицериновые двигатели, небесные путешественники осуществили свой переход.

Черт! Как я мог забыть, что вместо лица у меня месиво из багровых синяков и ссадин? Теперь Долорес от меня точно не отстанет. Собственно, у нее на это есть право.

 — Как вы думаете, они знают, что мы здесь?  — прошептал Линдси, как всегда во время такого перехода, всматриваясь в свой ночной бинокль.........

– Послушай, – начинаю я, – это не то, что ты думаешь.

– Опять? – срывающимся голосом спрашивает она. – Ты опять это делаешь? Мэтт, я прошу тебя, мы же рядом, ты же… Ты изменился, оставил все позади.

 — Отсутствуют какие-либо признаки другого воздушного движения,  — пожал плечами Рэндольф,  — это, кажется, незначительная точка.

– Так и есть.

 — Если бы у кого-то из них там внизу были орудия большого радиуса поражения,  — ехидно предположил Чик,  — разрушительные лучи, возможно, или линзы для фокусировки полярного сияния на нашей слишком уязвимой обшивке, они могли бы только и поджидать, пока мы подлетим поближе.

– Тогда что с тобой? И где Хэрри?

  — Тогда, возможно, нам нужно объявить повышенную боевую готовность,  — предложил Линдси Ноусворт.

Я застываю. Что значит, где Хэрри? Внутри все лопается от напряжения. Куда он ушел? Как додумался выйти из комнаты? Он ведь ноги едва переставлял!

 —  Хихи, толпа нервных глупышек,  — начал насмешничать Дерби Сосунок.  — Продолжайте чесать языками, леди, возможно, ваши тревоги ввергнут нас в настоящую катастрофу.

– Это все из-за слухов про Ари, да? – прерывает тишину Долорес. Она стоит в выглаженном костюме и, наверное, спешит на работу. Но семейные проблемы заставляют ее торчать на пороге и в очередной раз отчитывать неуравновешенного пасынка.

  — Появилось сообщение в приборе Теслы,  — приглушенным голосом сказал Майлз, обслуживавший беспроводные устройства на «Беспокойстве».

Как же жизнь любит издеваться над теми, кто не в состоянии дать сдачи.

   — Откуда ты знаешь, Жучий мозг?

Я жутко устал даже для того, чтобы врать. Но выхода не остается. Пожав плечами, я послушно киваю:

 — Послушайте.

– Ты права, все из-за слухов.

Майлз, спокойно улыбаясь, в чем человек более приземленный легко распознал бы провокацию, протянул руку и переключил рубильники на консоли перед ним, после чего находившееся рядом электронное звуковое реле с фырканьем ожило.

– Мэттью…

– Что?

Сначала «шум» казался просто совокупностью магнито-атмосферных помех, к которым мальчики с возрастом привыкли, возможно, здесь их усиливало чрезвычайно резонантное пространство, в которое они погружались всё глубже. Но сейчас в эфире начали проступать человеческие тембры и ритмы  — не столько речь, сколько музыка, словно сумрачные лье, над которыми они пролетали, были связаны с помощью песни. Линдси, офицер по коммуникации, прижал ухо к прибору Теслы, напряженно прищурившись, но, в конце концов, покачал головой:

– Это хорошо, что ты заступаешься за эту девочку, ведь ее оскорбляют неоправданно и несправедливо. Я знаю, она важна для тебя, знаю, потому что ты слишком много говоришь о ней, но не переходи грань! Ты же едва на ногах стоишь.

 — Слишком невнятно.

– Знаю.

  — Они зовут на помощь, — заявил Майлз,  — это ясно, как божий день, и достаточно отчаянно. Они взывают о помощи, потому что на них напали полчища враждебных гномов, и зажгли красные сигнальные лампы, расположив их концентрическими кругами.

– Знаешь и все равно дерешься?

 — Вон они!  — воскликнул Чик Заднелет, указывая поверх кормовой части правого борта.

– Да.

 — Тогда нечего обсуждать,  — объявил Рэндольф Сент-Космо.  — Мы должны приземлиться и помочь им.

Долорес ждет продолжения, но мне хочется сбежать. Я должен пойти к Хэрри и лично убедиться, что его нет в комнате, что он не оставил записку, не написал сообщение.

Они спустились на поле битвы, кишевшее крохотными солдатами в шлыках, в их руках, как оказалось, были электрические арбалеты, периодически стрелявшие молниями слепящего зеленоватого света, спорадически озарявшими поле боя со смертоносностью мерцающей звезды.

– Это все, что ты можешь мне рассказать? – наконец спрашивает Дол, а я хмурюсь.

  —  Мы не можем атаковать этих парней, - начал протестовать Линдси, - они ниже нас, а в Правилах применения силы четко сказано...

– Послушай, я невероятно устал.

 —  В чрезвычайных ситуациях решение по своему усмотрению принимает капитан,  — ответил Рэндольф.

– Что с тобой происходит?

  Сейчас они парили над металлическими башенками и балюстрадами чего-то вроде замка, где горели багровые огни бедствия. Фигурки, которые можно было рассмотреть внизу, смотрели вверх на «Беспокойство». Майлз рассматривал их в ночной бинокль, стоя на посту управления судном, его зачаровал вид женщины, удерживавшей равновесие на высоком балконе.

– Я просто хочу пройти к себе! – грублю я.

 — Клянусь, она прекрасна!  — в конце концов, воскликнул он.

– И потому кричишь на меня? – повышает она тон, а я уже готов взвыть изо всех сил.

Их судьбоносное решение приземлиться тот час же вовлекло их в политические интриги региона, и в результате они поняли, что украдкой подбираются к грубому нарушению Директивы относительно Невмешательства и Погрешности высоты, которое легко может стать причиной официальных слушаний и, возможно, даже лишения полноправного членства в Национальной организации. Для ознакомления с подробным отчетом о том, как они впоследствии чудом избежали внимания со стороны безумного Легиона Гномов, бессовестного потворства одного международного горнопромышленного картеля, плотской безнравственности, охватившей королевский двор Хтоники и, в частности, принцессу Плутонию, и почти неотразимом обаянии подземной монархини, которая, подобно Цирцее, воздействовала на умы экипажа «Беспокойства» (в особенности, как мы увидели, на Майлза), читателей мы отсылаем к роману «Друзья Удачи» во внутренностях Земли»  — по каким-то причинам это наименее привлекательный роман в серии, автор похож на морализатора из Танбридж-Уеллс, Англия, выражающего недовольство, часто довольно сильное, моим безобидным скромным внутриземным скерцо.

– Нет, я не кричу, просто хочу отдохнуть.

После поспешного бегства от враждебных полчищ коренастых туземцев, за сутки по наземному времени «Друзья Удачи» пролетели через внутреннюю полость Земли и вылетели через ее Северный портал, оставшийся позади маленьким кругом света. Как и в прошлый раз, все отметили уменьшившийся размер планетарного выхода. Это был мудреный способ управления, как выяснилось, нужно было определить точный район на быстро расширяющемся светящемся периметре, где они могли с наименьшими затратами времени оказаться возле шхуны «Этьен-Луи Малю», несущей членов экспедиции Форманса к судьбе, которую едва ли многие из них выбрали для себя добровольно.

– Мэттью…

– У Ари проблемы.

– Хэрри сейчас с ней?

Я неожиданно медленно киваю:

– Да, он с ней, и, я думаю, мы останемся у нее на пару дней.

– Что?

– Ты ведь не против?

Мой излюбленный прием: спрашиваю у Дол позволения, и ей кажется, что она за меня принимает решения. Выходит так, будто я снимаю с себя ответственность, а она чувствует себя старшей в доме, в итоге позволяя мне то, чего я и хотел добиться.

– Мэтт, я не думаю, что это хорошая идея. Зачем уходить из дома? Разве нельзя помогать Ари, ночуя в собственной спальне?

– Ей нужна поддержка.

– И когда это ты стал хорош в поддержке? – Я закатываю глаза, а Дол эмоционально разводит руки в стороны. – Ты со мной не согласен? Очевидно же, что ты не из тех, кто сидит в комнате и крепко держит за руку.

– А может, из тех, – быстро нахожусь я.

– А может, и нет. К тому же в школе возобновляются занятия.

– Что? – переспрашиваю я и замираю. Этого мне только не хватало. – С чего вдруг?

– С того, что вам нужно учиться, северное крыло привели в порядок. – Долорес деловито вздергивает подбородок и глядит на меня строго, пусть совсем и не умеет строго глядеть, однако для нее это останется страшной тайной. – И не выдумывай! Ари – взрослая девочка. Она сама со всем разберется. К тому же у нее есть семья, она не сирота, чтобы ты с ней носился.

– Мы с Хэйданом все равно пойдем к ней, – ровным голосом говорю я и замечаю, как лицо женщины вытягивается от удивления, – мы можем решить этот вопрос по-хорошему. Ты позволяешь мне сделать то, что я считаю нужным, и спокойно уходишь на работу. Или по-плохому: мы ссоримся и не общаемся все те дни, что я проведу дома у Монфор. Решать тебе. – Пожимаю плечами и слежу, как уголки губ Долорес опускаются все ниже.

Я никогда не относился к Долорес как к матери. Я знал, что мой отец полюбил новую женщину, и долго не мог даже смотреть на нее, встречаться с ней взглядом. Потом я принял тот факт, что жизнь идет дальше и мой отец не ответственен за то, что случилось с мамой. Но мои чувства никогда не были теплыми, они были нейтральными. Я ужинал с ними, обсуждал свое будущее и ездил в кино. Но я не видел в Долорес своего родителя, и слова ее редко для меня что-то значили.

Дол берет с комода сумку, вешает на плечо и, направляясь к двери, говорит:

– Вынеси мусор!

Она уходит, дверь хлопает. Становится невероятно тихо, тихо даже в моей груди, будто бы у меня нет сердца, которое издавало бы глухой звук и билось в такт разгоняемой крови. Я поддаюсь эмоциям всего на несколько секунд, во время которых наваливаются сомнения, воспоминания об отражении в Веруме, усталость, мои жалобы и нытье, что все слишком сложно, слишком трудно. Но потом я успокаиваюсь.

Я разжимаю кулаки, выпрямляю спину. Долорес считает, что я груб и замкнут, но я веду себя так лишь потому, что это может спасти жизнь мне и моим близким. Это имеет смысл, пусть даже родные этого смысла не видят.

Поднимаюсь на второй этаж и на ходу смахиваю с лица капли пота. Чужая футболка пахнет какими-то травами в духе Монфор. Я порываюсь снять ее, а потом решаю, что мне нужно разобраться с Хэйданом, а потом уже приводить себя в порядок. Надеюсь, брат сидит в комнате и ждет меня с распростертыми объятиями.

На самом деле я удивлен, что так привязался к этому очкастому парню. У него ведь явно не все дома. Но я волнуюсь, переживаю и веду себя как его мамочка.

Решительно открываю дверь в комнату Хэрри и замираю на пороге, увидев пустую постель. В груди у меня холодеет, сосредоточенно осматриваюсь, изучаю разбросанные на столе вещи, раскрытый портфель под кроватью, брошенный на стуле телефон. Непохоже, что Хэйдан решил сбежать, ведь он не взял с собой ни одной нужной вещи.

Неожиданно я улавливаю в воздухе странный звук – звук тихого и неровного дыхания. Хмурясь, перевожу взгляд на высокий шкаф с деревянной жалюзийной дверью, переношу вес с одной ноги на другую и настороженно прислушиваюсь. Если демоны вдруг решили, что выпрыгивать из шкафов – великолепная идея, позаимствованная почти из всех фильмов ужасов, я умываю руки. Это даже не страшно. Это глупо! Тем не менее здравый смысл советует мне подхватить с пола биту, которую мой отец вручил Хэйдану на случай, если тот вдруг подастся в спорт, но которую Хэрри упорно брал с собой в лес, когда выслеживал ведьм и прочую нечисть. Я сжимаю биту и крадусь к шкафчику, а затем резко дергаю на себя дверцу.

– Хэрри? – Руки безвольно падают, я округляю глаза, когда вижу брата, забившегося в угол темного шкафа. – Что ты… что ты делаешь?

Откидываю биту, приближаюсь к Хэйдану и кладу руки на его трясущиеся плечи. Я давно не чувствовал ничего подобного: стыд и страх одновременно. С одной стороны, мне неприятно видеть брата сломленным и потерянным, совершенно отстраненным, будто бы у него совсем нет сил бороться. Но, с другой стороны, мне становится страшно: а что, если ужас так прочно засел в его мыслях, что он больше никогда не станет прежним?

– Хэрри, какого черта ты сидишь в шкафу? – Брат не поднимает голову, шатается от несуществующих порывов ветра и кусает губы. – Я серьезно, это странно, слышишь?

– Тут лучше, – едва слышно отвечает он, а я замираю.

Он ответил, вымолвил два слова, не заикаясь, не шепча. Мне вдруг становится так паршиво и приятно одновременно, что я пугаюсь своих эмоций. Наверное, я схожу с ума.

Сажусь рядом с братом. Хэрри заметно расслабляется.

– Я тут ездил с Джейсоном в логово цыган утром, пытался узнать что-нибудь об Ари. Не могу сказать, что поездка оказалась плодотворной. Но мы определенно сдвинулись на пару сантиметров. Например, ты знал, что Джейсон оборотень? – Улыбаюсь и с удивлением отмечаю, что Хэйдан морщит потный лоб. Любая реакция сейчас важна! – И я тоже удивился, но уверен, ты бы еще и был счастлив. А я перепугался. Но… – запинаюсь я, – …там произошло много страшных вещей. Ари едва меня не убила. Она на себя совсем не похожа, Хэйдан. А еще, оказывается, есть зеркало, в котором отражаются только всякие ублюдки и демоны. Так вот, я там тоже отразился.

Усмехаюсь и замолкаю. Мне так тошно. Я собирался об этом не думать, но только и делаю, что раз за разом прокручиваю в голове эти мысли.

– Мне не хватает твоих шуток, – едва слышно шепчу я, рассматривая темные дверцы шкафа, сжимаю кулаки, словно это соединяет меня с реальностью, не дает уйти в себя и остаться в глубинах фантазии навечно. Что делать? Какой план?

Я неуверенно оборачиваюсь и вижу, что Хэйдан смотрит на меня. Очки он не надел, оттого глаза у него совсем другие, более яркие и живые. Он не произносит ни слова, а мне вдруг становится легче. Словно он все-таки рассказал очередной анекдот или сморозил для меня – специально, по заказу – полную глупость. Я криво улыбаюсь и киваю:

– Пойдем! Нам пора собираться. Мы переезжаем к Ари на время.

Брат ничего не отвечает, послушно выползает из шкафа. Правда, не так уверенно, как мне хотелось бы, но все же. Хэрри обхватывает плечи, смотрит по сторонам и поджимает губы, будто бы ожидая угрозы, нападения. Я волнуюсь за него.

– Перестань, все в порядке! – Я хмурюсь. – Не думай ни о чем плохом, хорошо? Ты собери вещи, а я схожу в душ. На мне чужая футболка, да и лицо все в дряни какой-то.

Хэйдан, как мне кажется, кивает, и я быстрым шагом направляюсь к себе в комнату.

Принимаю душ, смываю с лица и с шеи кровь. Ссадины горят под напором воды, и я стискиваю зубы, оперевшись лбом о запотевший кафель. Гляжу на розовые потоки под ногами и громко сглатываю, невольно окунаясь в свое прошлое. Я помню запах крови очень хорошо. Было время, когда я каждый день приходил домой в подобном состоянии, и мне приходилось выползать из душевой почти без сознания… Однако тогда все было проще, если честно. Тупая боль не позволяла мне жить нормально. Мама умерла, и я думал, что предам ее, если начну есть, спать или даже дышать. Сейчас боль смешалась со многими чувствами: с виной, ответственностью и страхом перед неизвестным. Сейчас я понимаю, что от меня многое зависит, и это невероятно раздражает.

Выйдя из ванной, переодеваюсь в черные джинсы и черную рубашку. Так кровь едва ли будет видна, а я не сомневаюсь, что прольется ее достаточно. Запихиваю в спортивную сумку несколько футболок на смену, учебники, так как не собираюсь пропускать уроки и не хочу угодить впросак с зимней аттестацией. Подхватываю на ходу куртку и иду к Хэрри. На удивление, брат ждет меня, подперев коленями подбородок. Я даже вскидываю брови, когда понимаю, что Хэйдан застелил постель и собрал вещи.

– Ты метеор, – замечаю я, – готов идти?

Он поднимается, а я киваю. Он отлично держится, надевает очки, волосы заправляет за уши, а я не сдерживаюсь от смешка. Ох уж эта его любовь к странным прическам!

Я беру биту – вдруг пригодится? – и забираю из гостиной новый лук. Не помню, куда я спрятал запасной комплект стрел, возможно, я еще вернусь за ним.

Уже на улице я вспоминаю, что Долорес попросила меня вынести мусор. Стягиваю брезент с машины и бросаю к прочим вещам биту и лук. Я уже и забыл, сколько здесь добра: острые наконечники, палки, изолента.

– Где ты все это нашел? – изумляюсь я, но Хэрри отводит взгляд. – Ладно, я молчу, забыли. Слушай, – хлопаю рукой по ржавому корпусу, – я должен мусор вынести.

Брат коротко кивает, открывая дверцу, а я возвращаюсь в коттедж. Каким бы крутым и диким подростком я ни был, мне становится стыдно за то, как я поговорил с Дол. Она не сделала ничего дурного, и она не виновата в тех неприятностях, что крутят передо мной своими жирными задницами. Придется извиниться, но как же я ненавижу это делать.

Я выбрасываю мусор, едва не сваливая на асфальт старые баки. Отряхиваю руки и почему-то радуюсь, что сделал доброе дело, – плюс к карме. И я действительно думаю, что совершил нечто правильное, как вдруг вижу на левой стороне дороги Джил.

Проклятье.

– Мэтт! – кричит она и машет мне, а я ощущаю ядовитую желчь, как по команде прокатившуюся по пищеводу. Дерьмо, неужели я не заслужил хотя бы час без ссор и выяснения отношений? Я ведь не скажу ей ничего такого, что она хочет услышать.

Джил бежит ко мне в шифоновом платье, которое развевается от слабого ветерка, а я отворачиваюсь. Потом вновь смотрю на нее, пытаясь выглядеть нормально. Выходит паршиво.

– Мэтти, – говорит она, едва не врезавшись в меня лбом, – куда ты пропал, я тебя после больницы никак найти не могу! Тебе лучше? Как мама?

Все ее слова сливаются в один сплошной шум, я не улавливаю интонацию, не слышу даже завершения фразы. Просто стою и пялюсь на нее, словно превратился в статую.

– Эй, – Джил крутит перед моим лицом рукой, – ты здесь?

– Да, я… я здесь, и я в норме.

– Как же хорошо, что все в порядке!

Джиллианна неожиданно обнимает меня, прижимается щекой к моей груди, а я тихо выдыхаю, понятия не имея, что я должен ей сказать, чтобы описать хаос, происходящий в моей жизни. Медленно отстраняюсь, а она прищуривает голубые глаза.

– Ты чего?

– Я просто… Нам с тобой надо поговорить… наверное.

– Наверное? – Джил складывает руки на груди и морщится, будто впервые слышит мой голос. – О чем ты хотел поговорить?

– Сейчас все очень сложно. И я… понимаешь, мне нужно…

– Невероятно, – ядовито шепчет она, – ты собираешься поговорить об Ари.

– Я хотел поговорить о нас.

– Из-за нее.

– Подожди…

– Чего подождать? Пока ты расскажешь мне о том, что дело не во мне, а в тебе?

– Собственно, – начинаю я и киваю, – это я и хотел сказать.

– Ты сошел с ума? – громко восклицает Джил и неожиданно усмехается, сощурив от злости глаза. Я виновато отворачиваюсь, а она подается вперед и прикладывает холодные ладони к моей груди, замораживая все, что и так находится в анабиозе. – Мэтти, ты ведь и сам понимаешь, что ведешь себя глупо. Ты ведь не собираешься… не собираешься…

– Что? – Гляжу на девушку, а она отшатывается, как будто я дал ей пощечину.

– Не притворяйся, словно не понимаешь, о чем я, – срывается шепот с ее губ, а я лишь отвожу взгляд, сжав до скрипа челюсти.

Я пытаюсь придумать, что мне сказать, как сказать, я не хочу ранить ее чувства, ведь Джил так много для меня сделала, она была рядом, когда все отвернулись. А потом вдруг понимаю, что ничего к ней не ощущаю: ни тяги, ни страсти, ни желания. У меня внутри больше нет того, что когда-то заставляло держать эту девушку за руку. Чувства просто испарились, исчезли, а я даже и не понял, когда именно, мне не было больно и одиноко. Я просто встретил другую девушку, и все.

– Ты собираешься сказать хоть что-то? – не своим голосом разрывает тишину Джил, а я перевожу на нее виноватый взгляд, потому что в отличие от любви вина разливается по моим венам и бурлит где-то в легких, словно ядовитая жидкость.

– Я не знаю, что сказать.

– Придумай.

– Ты этого хочешь?

– Да, черт возьми, я хочу, чтобы ты хотя бы попытался объяснить мне, чем я хуже и почему ничего для тебя не значу! Я плохо к тебе относилась? Сказала что-то не то?

– Не говори ерунды.

– Ерунды?

– Да, Джил. Ты не должна пытаться меня понять, не должна спрашивать. Я все равно не знаю, что тебе ответить. Понимаешь? – Нервно взъерошиваю волосы и отхожу. Девушка поджимает губы, ее глаза наполняются слезами. Не могу смотреть на нее, но не имею права не смотреть. Я обязан из уважения найти правильные слова!

А если происходящее сейчас уже неправильно, не может быть правильным?

– Просто моя жизнь изменилась, Джил, – наконец говорю я, собрав в кулак волю, – я уже не тот Мэтти, не тот человек, который тебе понравился. Такое бывает. Со всеми.

Девушка обхватывает ладонями плечи и говорит:

– Ты прав! Когда я тебя встретила, ты был сломлен, одинок, но ты не был жестоким.

Она прожигает меня обиженным, блестящим от слез взглядом, а затем уходит, робко сжав в пальцах замерзшие руки. Я наблюдаю за ней очень долго, даже когда она уходит, я стою возле мусорных баков и не шевелюсь, пытаясь осознать то, что сделал. Я ведь любил эту девушку, хотел уехать вместе с ней, держать за руку, провожать до колледжа и встречать после занятий. Я хотел всего этого так сильно, но ничего не почувствовал, когда все мечты превратились в ненужный хлам. Как это случается? Кто знает, в какой именно момент ты сам окажешься тем ненужным хламом, который просто выкинут из своей жизни?