А еще через семь лет на берегах реки Мулымья, близ таежного сельца Шаим зафонтанировала нефтью скважина № 6, и мастер Семен Никитич Урусов поначалу онемел от радости, а потом были и смех, и «ура», и невольные слезы счастья…

– Откуда ты этих шлюх взял? – спросил Сид, хмурясь. – Я не понимаю, где я – в публичном доме или на выставке собак.

Мы вышли из обкома в приподнятом настроении, немного, пожалуй, уставшие от обилия цифр и выкладок.

– Поверь мне, Сид, – объяснил Морти, – я мог бы и посимпатичней раздобыть, но сложно было найти шлюх, которые понимали бы по-английски, не говоря уж о «-типаже», черт побери! Тогда я подумал – да что за черт, картина самое главное! Я прав? – И он бросил умоляющий взор на остальных.

Вечером в концертном зале областной филармонии были открыты торжественно Десять дней советской литературы на Тюменщине. Писатели 11 союзных и 8 автономных республик, литераторы пяти социалистических стран Европы поднялись на сцену.

– Как там мою зовут? – захотел узнать Сид.

Читал свои знаменитые песни Илья Френкель; знакомили слушателей с новыми стихами московский поэт Виктор Боков и поэтесса-фронтовичка Юлия Друнина; сменяли друг друга на трибуне рижанин Петр Петерсон, ленинградец Вячеслав Кузнецов, Михаил Квливидзе, Раиса Ахматова, Григорий Виеру, зарубежные гости.

– Грюнхильда! – сообщил Морти с водевильной ухмылкой и подмигнул. – Делает двадцать слов в минуту и лучше всех в городе сосет член!

Было множество записок, были песни под гитару, — представьте себе! — и были шутки, дружелюбные очень в дружеском нашем многоязыком кругу.

В древней столице Сибири

Сид загоготал, а приободренный Морти, безумно ухмыляясь, решил продолжить:

Вскоре после начала праздника с тюменского аэродрома поднялись три вместительных самолета и взяли курс на северо-восток. Через тридцать пять минут машины одна за другой опустились на летное поле тобольского аэропорта. И была радость встреч с горожанами, с белокаменным Кремлем, с Иртышом и Тоболом.

– Она и глотает тоже, Сид, – как раз как ты любишь, ага?

У этих берегов четыре века назад стоял с дружиной Ермак, отсюда атаман пошел на Кучума и разбил его. Неподалеку от этих высот он попал в засаду и утонул в Иртыше. Не оттого ли герб Тобольска, основанного в 1587 году, нес на себе золотую пирамиду, украшенную знаменами, барабанами и алебардами. А синий фон герба — это Иртыш, Тобол и, может быть, синее небо над ними.

Сид, придя в превосходное состояние духа и желая заразить им молчащего Бориса, издал насмешливо-укоризненное фырканье.

Здесь, в Тобольской губернии, с 1829 по 1856 год томились в ссылке тридцать шесть декабристов, до того погребенные заживо на каторжных рудниках Забайкалья.

– «Лучше всех в городе сосет член»! Какой там на хер город? Этот резервуар? – В надежде на положительную реакцию, он посмотрел на Бориса, но тот, похоже, его не услышал, и Сид подумал, что, должно быть, сказал что-то не то. – Но это не значит, что мы в этом резервуаре целого кита в смысле кино не сварганим! – добавил он и толкнул Бориса локтем, набравшись смелости, чтобы настаивать. – Врубаешься, Царь? «Кит»? «Резервуар»? Ха-ха-ха!

В первый же день в Тобольске мы бродили по Завальному кладбищу, где похоронены Вильгельм Кюхельбекер, мятежный поэт и лицейский друг Александра Сергеевича Пушкина, где последний покой декабристов Вольфа, Муравьева, Баратынского, где бережно охраняется могила славного сына Украины поэта-революционера Павла Грабовского, завещавшего похоронить себя рядом с вечным приютом героев Сенатской площади.

Морти, понятное дело, присоединился к смеху – но слишком старательно. Б. смотрел на них, так и не снимая темных очков. То на одного, то на другого, с чем-то вроде невозмутимого сочувствия – так что Морти вдруг поперхнулся и умолк.

– Да, Сид, я врубаюсь, – сказал Борис, а затем с грустной улыбкой добавил: – «Кит», «резервуар». Колоссально. По-моему, я задумался о чем-то другом.

Потом мы поспешили к памятнику, под которым прах великого тоболяка, автора бессмертной сказки «Конек-Горбунок» Петра Павловича Ершова. Стоя у скромного монумента, вспоминали трудную и горькую жизнь поэта, умершего в тягостной нищете. «Конек-Горбунок» — книга, от которой были в восторге Пушкин и Жуковский, произведение, которое от мала до велика знала вся читающая Россия, сказка, переведенная на десятки языков, от японского до английского и испанского включительно, — так и не смогла вывезти своего создателя из бедности.

Сид и Морти энергично кивнули в знак понимания, откровенно демонстрируя свое облегчение, но когда Борис снова отвернулся, Морти настойчиво прошептан Сиду:

– Что с ним такое? Он что, под наркотой?

Вечером весь город переместился к стенам Тобольского Кремля, где над деревянным возвышением для гостей задумчиво и чуть удивленно смотрел с портрета на колокольню Софийского собора и на Прямской взвоз, и на Шведскую арку все тот же автор «Конька-Горбунка».

– Черт тебя подери, он думает! – рявкнул Сид. – Ты что, никогда не видел, как кто-нибудь думает?!

Впрочем, эта демонстрация раздраженного нетерпения вышла не слишком убедительной, а потому выражение мягкого участия отразилось на лицах обоих, когда они последовали за Борисом в дверь, помеченную как «СИДНЕЙ К. КРАССМАН. Исполнительный продюсер».

Три часа звучали здесь стихи о тоболяках и Сибири, о высокой дружбе людей, занятых трудом во имя всех, во имя детей своих и потомков. Превосходные стихи читали об этой земле Марк Лисянский, Илья Фоняков, Раиса Ахматова. Как всегда, живо и энергично выступал Виктор Боков, трогали душу талантливые строки Марка Соболя, Юлии Друниной, зарубежных наших гостей Милослава Стингла, Анны Бедэ.

Эта комната, как множество подобных ей по всему миру, везде, где снимается кино, предназначалась для функционирования в качестве нервного центра производства. Вместо трех телефонов там было пять; у одной стены имелась комбинация бара и холодильника; у другой – стереосистема и два телевизора; непомерных габаритов кушетка была накрыта будто бы какой-то разновидностью белого меха и снабжена несколькими мягкими на вид подушками из той же ткани, но разных цветов. На столе, помимо пяти телефонов, часов и прочего необходимого оборудования, стояла небольшая фотография жены Сида в аккуратной рамке.

На многих языках звучали в тот вечер слова «Сибирь», «Тобольск», «Конек-Горбунок», «Конче-Вихрогонче».

– Откуда ты, черт побери, ее достал? – спросил Сид, беря в руки фотографию и хмуро ее разглядывая.

О счастливой судьбе «Конька-Горбунка» в Польше говорил на русском языке варшавянин Игорь Сикирицкий. Двадцать лет назад издательство «Ксенжка и Ведза» напечатало полный перевод сказки огромным для этой страны 100-тысячным тиражом. Тираж раскупили в две недели. С тех пор детище Ершова появлялось на книжных прилавках еще пять раз. Сейчас готовится седьмое издание. Польские дети неоднократно радовались «Коньку-Горбунку» в кукольных театрах, вместе со своими детьми миллионы поляков видели сказку по телевидению. «Коник-Горбусек» отлично переведен (мы слышали его в Тобольске в чтении автора и оцепили точность и музыку братского стиха) и снабжен мастерскими рисунками известного польского художника Яна Шанцера.

Морти засиял улыбкой.

– Я увеличил тот снимок, который сделал на пляже. Помнишь, мы все были на пляже у Эда Вайнера? На Олд-Колони-Роуд?

Пока выступали поэты и прозаики, драматурги и переводчики, дети, пользуясь преимуществами своего возраста, пробирались на эстраду. У каждого мальчишки, у каждой девчонки были великие кипы книг. Требовались автографы и дарственные надписи, и мы не выпускали из пальцев ручек и карандашей в продолжение всего вечера.

Сид аккуратно поставил фотографию обратно на стол.

На Север!

– Боже мой, я эту блядь уже два года не видел, – пробормотал он, а затем бросил Морти: – Но мысль все равно чудесная. Спасибо, Морти.

Утром писатели были разделены на шесть бригад, у каждой — свой маршрут и свои задачи.

– Пожалуйста, Сид.

Мгновение в их голосах звучало что-то подобное сентиментальному товариществу – короткоживущий абсурд, если по правде, – пока они поворачивались, чтобы присоединиться к Борису. Тот тем временем разглядывал самую характерную деталь комнаты: большую деревянную доску графика съемки, которая почти целиком занимала одну стену.

Наш маршрут был назван «Трассой мужества», ибо его путь лежал в глубь болот и тайги, к строителям железной дороги Тюмень — Сургут.

– Ну, вот она, – с тяжелым вздохом сказал Сид. Они с Морти почтительно на нее поглазели, а Борис тем временем подошел к окну.

Разрешите мне познакомить вас с писателями, которые стали мне товарищами на длинном пути по тайге и болотам Севера.

Назначением доски было день за днем прогнозировать график съемки, а затем отражать реальное ее продвижение – все это проделывалось при помощи раскрашенных в радостные тона пластинок, колышков и дисков, которые удобно подходили к щелям и дыркам на ослепительно-белом фоне, как в некой затейливой детской игре. Поскольку никакого графика еще не существовало (сценария, по сути, тоже), доска, все еще пахнущая свежей краской, была пуста – а красные, синие, зеленые и желтые фишки аккуратно группировались в готовности под пустыми рядами белых «окон», пронумерованных от единицы до ста, олицетворяя собой дни грядущие, ненаступившие и непрожитые. Однако это качество свежести заставляло доску казаться невинной, девственной и, что самое главное, оптимистичной.

Бригадиром у нас был выбран совсем молодой на вид, ленинградский поэт Вячеслав Николаевич Кузнецов. Он многое успел повидать в жизни, завершил учение в военно-воздушной академии, служил на Крайнем Севере, издал несколько книг стихов, стал лауреатом литературной премии имени Александра Фадеева. Что бы ни случилось в пути, Вячеслав Николаевич постоянно был ровен, вежлив, общителен.

– Где ты намерен разместить актеров? – спросил Сид.

Старше всех в группе был Алесь Евгеньевич Кучар, драматург из Минска. Выступая перед читателями, он быстро устанавливал с ними контакт. Сибиряки отлично знали его фильмы «Часы остановились в полночь», «Красные листья» и некоторые другие.

– Под этим этажом, – отозвался самодовольный Морт, – у нас есть еще два – один для актеров, другой для бригады.

С Яковом Терентьевичем Вохменцевым и Венедиктом Тимофеевичем Станцевым я, полагаю, могу вас не знакомить: они уральцы, авторы многих книг — и земляки должны их знать.

Сид был дико изумлен и раздосадован.

Замыкали бригаду, по праву хозяев, тюменцы — два Николая — Кожевников и Смирнов, являвшие собой полную противоположность. Николай Павлович Кожевников, автор романов «Дороге нет конца», «Гибель дракона», «Веселая улица», был неистощим на выдумки, умел оглушительно смеяться чужим и своим шуткам, и совершенно не терпел тишины. Николай Смирнов, молодой человек богатырского роста, не в пример своему тезке, постоянно хранил молчание, то и дело что-то заносил в записную книжку и на все попытки запечатлеть его на снимках отвечал одной и той же фразой: «Я фотографироваться не люблю». Смирнов отлично знал трассу, так как работал лесорубом и путейцем в Мазурове, монтажником в пятнадцатом мостоотряде и на Салыме. Раиса Ивановна Лыкосова, как мне кажется, только начинала свой литературный путь, была сдержанна и неохотно вступала в разговоры.

– Ты что, собираешься держать актеров и «обезьян» в одном отеле?! Ты что, совсем с ума спятил?!

Но прежде чем отправиться в аэропорт, мы дважды встретились со строителями этой дороги неподалеку от Тобольска.

Сначала это был Горем-38, головной ремонтно-восстановительный поезд. Тридцать восьмой перебазировался сюда из Челябинска, и мне вдвойне было приятно встретиться с его людьми. Он строил знаменитые пути Абакан — Тайшет.

Классическое голливудское правило заключалось в том, чтобы актеры жили отдельно от технических работников («обезьян» или «горилл», как их любовно именовали). Предположительно это делалось из опасения, что исполнительницу главной роли до смерти затрахает буйная орда пьяных подсобников и осветителей, капитально сорвав таким образом наиважнейшую дату завершения картины.

Я подошел к бригадиру отделочников Ивану Семеновичу Мариненкову. Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета РСФСР Мариненков был общителен и прост и с удовольствием рассказал о самых последних событиях на сдаточном участке железной дороги Тюмень — Тобольск.

– Да уж, приятель, – бушевал Сид, – ты как пить дать из своего долбаного умишки выжил!

Потом автобус повез нас в ближнюю тайгу, где стоял в четыре линии палаточный городок харьковских студентов. В походной столовке под навесом шла наша встреча.

– Помилуй, Сид, – умолял Морти, – это же единственный отель в городе, господи Иисусе!

Строительный отряд «Авангард» оделил нас дорогим подарком: здоровенный парнище, весь мускулы, бодрость, загар, поднес нашему бригадиру большую тетрадь в берестяной обложке и под гул одобрения сказал следующее:

– Что значит «единственный отель в городе»? Этого не может быть, господи, блин, Иисусе!

— Самое дорогое у студента — зачетная книжка, ежели она, конечно, без двоек и троек. Мы дарим вам зачетку, и пусть отныне всякий ваш экзамен, всякий зачет на трассе будут отмечены здесь.

– Ну ладно, ладно, есть еще два, – скорбно признал Морти. – Но это же настоящие клоповники, Сид! Поверь мне, если мы попытаемся поселить «обезьян» в один из них, тогда они совсем… короче, это будет катастрофа, профсоюз нас убьет.

И было действительно так, скажу, забегая вперед. Писали нам на том ватмане и оценки, и пожелания, и требования — в прозе и даже, представьте себе, в стихах.

– Ладно, ладно, – сказал Сид, расхаживая взад-вперед, бурно жестикулируя и явно обдумывая большинство первых проблем производства фильма. – Мы как-нибудь это уладим. Ведь это еще не конец света, верно?

Первую отметку в нашем табеле поставили летчики. Ибо на следующий день утром мы поплыли по Иртышу в тобольский аэропорт и, выйдя из катера, увидели на летном поле не очень молодой уже вертолет «МИ-8» № 22164, а возле него четверку экипажа — сказочные молодцы, один к одному.

– Верно, Сид.

Мы летели на небольшой для аэроплана высоте. И это позволяло нам разглядывать тайгу, немеряные версты болот, утыканных стволами мертвых берез.

Указав на один из телефонов на столе, Сид сурово приказал:

Миновав реку Туртас и подлетев к Демьянке, там, где она впадает в Иртыш, вертолет описал широкую дугу — и вдруг пошло на нас, снизу верх, домами, машинами, трубами, людьми древнее таежное село Демьянское. Здесь — мы, разумеется, это знали, — обосновался центр строительного участка, или, иначе говоря, потока стройки Самотлор — Альметьевск, нефтепровода, длиной в две тысячи с лишним верст.

– Только найди еще какое-то место, где жили бы «обезьяны», Морти. Усек?



…Прекрасное впечатление произвел на нас начальник потока Анатолий Давыдович Горн. Ему сорок с небольшим, но выглядел он совсем молодо в своей белоснежной рубашке. Красив, скромен и, по всему видать, любим суровым таежным народом. В пятьдесят втором году окончил он Московский политехнический институт и двенадцать лет без двух месяцев преподавал в Стерлитамакском педагогическом институте, в Башкирии.

– Усек, Сид. – Морти подошел к столу, взял трубку ближайшего телефона и принялся ловить Липса Мэлоуна.

В 1964 году потянуло 33-летнего педагога, только что вступившего в партию, поглядеть на казахстанскую целину. А уже через год увез он сводный студенческий отряд Стерлитамака на строительство газопровода Бухара — Урал. Двухмесячное задание его ребята выполнили… за восемь суток, чем немало удивили видавших виды целинников. Так была обретена вера в свои силы и в жизненный путь, где нет ни дорог, ни городов, ни особых развлечений, где все — дело твоих рук.

Затем были в жизни Горна Каракумы, Самотлор, и вот теперь — Демьянка, Черный Сор, Тугуньям, Вах…

Сид присоединился к Борису, стоящему у окна, радостно потер ладони, затем обнял его за плечо.

В самом центре Демьянского я увидел трубы, огромные трубы, и могучие приспособления, с помощью которых их сгибали в нужных случаях. Я не мог отказать себе в радости похлопать их по крутым черным бокам и сказал: «Здравствуйте, земляки!» — ибо это была знаменитая работа моего Челябинского завода.

– Ну что, Б., взяли старт и побежали? Верно? Борис рассеянно глянул на него.

Потом до самого Сургута я встречал эти могучие стволы мирного наступления на Север, и мне было приятно и радостно оттого.

– Так ничего не получится, – сказал он.

…Третье строительное управление, сооружавшее здесь нитку нефтепровода, разместилось неподалеку от села, в аккуратных походных домиках на колесах. Нас встречали молодые люди, могучие ребята и красивые девушки, еще более прекрасные потому, что в руках у них были хлеб-соль и кедровые шишки — знаки внимания к советским литераторам.

– Чего?

На домиках красовались яркие лозунги, добрые и трогательные: «Дни советской литературы — это праздник и писателя, и читателя», «Строители нефтепровода приветствуют советских писателей и поэтов» и еще что-то в том же духе гостеприимства матушки Сибири.

– Мы не сможем снять фильм, работая в таком месте. Никогда и ни в какую.

Вскоре хозяева уселись прямо на траву, закрылись кто чем мог от лучей палящего солнца и приготовились слушать гостей.

Мы читали стихи, рассказывали о своих краях, отвечали на вопросы час и еще полчаса, и еще столько же…

Сид внимательно, словно что-то упустил, оглядел комнату.



– Ну да, я согласен, это не Тальберг-билдинг, но черт меня подери…

В конце концов поднялся с земли добрый молодец с лесенкой значков на лацкане форменного костюма (каждый год — новый значок: название ССО — студенческого строительного отряда и дата работы) и сказал, посмеиваясь в закрученные усишки:

– Проблема как раз в том, – грустно произнес Б., – что это не Тальберг-билдинг. Ты что, этого не чувствуешь? – Медленным взмахом руки он указал на что-то незримое. – Смерть. Здесь воняет смертью, приятель. Я каждую минуту ожидаю, что вон в ту дверь вползет Джо Пастернак.

Сид бросил быстрый взгляд на дверь, как будто это и впрямь было возможно. Затем он снова посмотрел на Бориса, и паника отразилась в его глазах.

— Братцы, писатели тоже не одним воздухом питаются! Пора им и перекусить что-нибудь, братцы!

– Послушай… – запинаясь, начал он, – послушай, Б…

И они потащили нас в вагон-столовую, где, кроме обычных блюд, стояли внушительные миски с вареной, жареной и заливной рыбой, и еще уха из нельмы, и еще какое-то блюдо, бог знает, как оно называется.

У стола Морти вдруг принялся громко и яростно говорить в телефон:

– Где тебя, Липс, черти носят?! Мы тут, блин, пытаемся фильм снимать! А ну в темпе неси свою жопу сюда, у нас проблема!

Здесь тоже пришлось читать стихи, главным образом о любви, разлуках и встречах, о природе, — так хотели хозяева.

– Кончишь ты эту еботню или нет? – заревел на него Сид, затем снова повернулся к Борису. – Б… – взмолился он, одну руку простирая к нему, другую прикладывая к сердцу, – что ты со мной делаешь?

Борис кивнул за окно.

В тот день мы облетели трассу стройки, пытались где-то сесть, но пилоты покачали головами: «Завязнем, недавно дожди прошли». Вскоре машина снова приземлилась в Демьянском, и мы отправились на нефтеперекачивающую станцию, чистенькую и тихую, хотя она и делает могучую работу. Сопровождал нас там главный инженер, временно начальствующий на станции, Владимир Александрович Пономарев, и мы все обратили внимание на его руки в белых шрамах ожогов.

– Взгляни вон на ту башню, Сид.

– Чего? – Сид прищурился. – На какую?

— Нефть горела, пожар тушил, — ответил он неохотно на вопрос, и мы подумали, что минувшую беду этому совсем молоденькому человеку тяжко вспоминать.

– Вон на ту, – сказал Борис с детским возбуждением. – Разве это не фантастика?

В отдалении, за городом, возвышалась темная башенка – очевидно, останки замка.

На исходе дня наш «МИ-8», куда-то улетавший заправляться горючим, опустился рядом с вагончиками, пилот прицепил к дверям лесенку, и мы сердечно простились с молодежью стройки.

– Готическая башня, Сид, – вот где должна быть производственная контора. Красота! – Он снова повернулся посмотреть из окна с мягкой улыбкой восторга на лице.

Машина тотчас стала набирать высоту, снова развернулась носом на север и пошла к Салыму.

Сид мрачно уставился на него. Позади них Морти по-прежнему на пониженных тонах разговаривал по телефону. Сид вздохнул и медленно повернулся.

«Салым» — в переводе значит «Медвежий угол», и нам казалось, что вот сейчас увидим мы с высоты крошечное походное поселение — вагончики, палатки, а то и дымки землянок, стиснутых тайгой и зыбунами болот.

– Морти, будь любезен принести свою жопу сюда, у нас проблема.

Но пока не было видно никакого жилья, только медленно плыли под вертолетом ярко-зеленые с воздуха топи, кудрявились сплошные кроны деревьев да кое-где мелькал бельник — более или менее чистый березняк с примесью осины, пихты и кедра. Еще изредка попадали в поле зрения болики, как их тут называют, — переходной тип местности между лесами и болотами.

– Не сходи с места, Липс, – лаконично сказал Морти в телефон. – Свяжусь с тобой минут через пять. – Он повесил трубку и прибежал к окну, нацепляя на физиономию радостное выражение.

– Кановиц по вашему приказанию прибыл! Нет работы слишком маленькой или слишком большой!



– Короче, так. Что ты знаешь вон про ту груду камней? – Сид указал на башню.

– Что я про нее знаю?… Я все про нее знаю. Мы уже обшарили ее на предмет натуры.

И совсем можно было бы поверить, что и впрямь эта земля — глушь, медвежий угол, трясина, если бы не рассекали ее с юга на север прямые, точно по линейке, просеки — трассы железной дороги и нефтепровода. Да и в небе мы были совсем не одиноки: в иллюминаторах то и дело мелькали самолеты разных очертаний и размеров, проплывали «МИ-8» и «МИ-6», тащившие на стальных тросах свою ежедневную поклажу.

– К черту натуру. Скажи, как производственную контору ты ее себе представляешь?

– Шутишь? Это же руины, черт побери!

Но вот авиатехник, сидевший вблизи пилотов на откидной скамеечке, ткнул пальцем вниз, и мы, по движению его губ, поняли: под нами Салым.

Сид удовлетворенно кивнул и повернулся к Борису.

– Это руины, Б.

Сверху это был совсем обычный городок, похожий на десятки других поселений — ровные квадраты домов, улицы, по которым медленно ползли грузовики, два вертолета, приткнувшиеся к высокому берегу реки.

– Прекрасно.

Однако, сойдя на землю, мы без труда убедились, что это все-таки не Демьянское, обжитое многими поколениями сибиряков. Дороги пучились огромными наростами грязи, успевшими подсохнуть после недавних дождей; вместо тротуаров шли вдоль бараков высокие скрипучие настилы; низины пахли болотом, и над ними на одной безостановочной, унылой ноте пел гнус.

Сид с Морти обменялись вопросительными взглядами, и Сид кивнул Морти. Тот откашлялся.

– Гм… вы, Б., похоже, не понимаете. Ведь там нет никакого, гм, электричества и всякой такой ерунды.

Добродушные сибирские лайки, хвост калачиком, попадавшиеся на пути, деликатно обнюхивали нас и тут же равнодушно отворачивались; они давно привыкли к гостям.

– Поставьте генератор, – сказал Борис.

В Салыме, как и везде, мы беседовали с людьми, прежде чем выступить самим. Неразговорчивые, в большинстве своем обросшие бородами строители подтверждали:

– Там нет воды.

— Да, тайга — не продерешься, да случается, ступишь на галью, она вроде чистенького зеленого лужка, да и провалишься в ту обманную красоту, дай-то бог, если только по плечи. Да, и гнус, будь он проклят, тут прямо-таки нечеловеческий, комары, право слово, с добрую ворону!

– Будем пить «Перье». Это вам полезно.

Но при всем том было ясное понимание: надо же кому-то строить железку, как без нее, на одних самолетах да вертолетах тоже не очень накатаешься и влетят такие рейсы в немыслимо большие деньги!

– Б… – произнес Сид с маниакальным спокойствием человека, пытающегося доказать, что Земля круглая, и в конце концов находящего решающий довод, – Б., там нет телефонов.

Здесь был всякий народ — и серединная Русь, и уральцы, и харьковчане, и множество людей других областей и краев Союза, прибывших сюда во имя великой цели, ибо есть в нашем человеке ненасытная страсть оставить свой след на земле.

Перезнакомившись со многими из них, обменявшись с иными «адреском на всякий случай», отправились мы в клуб на крутом берегу небольшой извилистой речки. А потом хозяева потащили нас в тайгу, объясняли всякие приметы живого лесного мира, читали следы на земле и травах.

– А если бы вы знали, через что мы прошли, пытаясь раздобыть эти телефоны! – бешено воскликнул Морти. – Я хочу сказать, там шестимесячная очередь на телефоны. Нам пришлось до самого министра добраться…

Небо нахмурилось, потемнело, опустилось на Салым, и пошел сеять дождичек-бусенец, а уже через минуту повалил с небес ливень неслыханной силы, и мы промокли и вымазались в грязи до последней степени. Экие тут дождищи непомерные! И с тревогой подумалось о людях, которые кладут насыпь и опускают рельсовые пакеты.

– Мы будем использовать полевые телефоны. В диком изумлении Сид и Морт дружно раскрыли рты. Заговорили они почти одновременно:

В Усть-Югане, куда мы на следующее утро прилетели, было чистое небо и сухо, будто на другом краю земли. Здесь тоже увидели дощатые тротуары на уровне пояса, а то и груди, тоже прогуливались по обшарпанным доскам беззвучные сибирские лайки, но сильно замечалась и разница: усть-юганцы не желали мириться с грязью улиц, были дороги посыпаны песочком; в магазинах торговали полушубками и шведскими свитерами, мясом и рыбой.

В столовой, куда нас пригласили, переливалось багровыми, голубыми, зелеными цветами невиданное сияние. Я полагаю, ресторан любого класса мог позавидовать убранству этой рабочей столовой. Все стены были украшены деревом редких пород, чеканкой, лесными русалками и зверьем, собственной местной работы. Чеканные толстяки, отдуваясь после обильных блюд, вызывали желание последовать их примеру, и мы не заставили хозяев долго себя уговаривать…

– Для переговоров с Побережьем [6]?

Тотчас после обеда руководители строительно-монтажного поезда № 384 предложили нам поглядеть на их труды, и бригада отправилась на Большой Балык, облетела обе Оби.

Борис впервые обернулся, снял темные очки, подышал на стекла и принялся протирать их своей рубашкой.

Между Усть-Юганом и Сургутом река делится на коренную Обь и ее притоку — Юганскую Обь. Сверху хорошо видна огромная панорама строительства. Обь, кое-где достигающая трехкилометровой ширины, течет медленно и величаво. В разливы она затопляет под собой пойму на 30—40 верст, и даже непосвященные могут догадаться, как сложно здесь строить мосты и мостики.

Под нами проплыли две гигантские стройки — мосты через коренную реку и ее протоку, и еще сорок семь мостиков через речушки и озера.

– Между Вадуцем и Побережьем девять часов разницы во времени, – неторопливо объяснил он, – и любой разговор, который мы будем вести из отеля, будет происходить ночью. Когда здесь ночь, там день. Врубаетесь? Так почему бы вам просто не использовать ваши долбаные чайники?

Вечером того же дня в клуб Усть-Югана набился весь свободный народ поселка и люди с трассы, и мы три часа честно отрабатывали хлеб, которым нас угостили хозяева. Записки получали дружелюбные, вполне приятные — всех нас просили, даже требовали написать что-нибудь дельное о о «Трассе мужества».

Он снова надел очки и отвернулся к окну, оставив Сида и Морти в растерянности. Сид пожал плечами.

А еще позже, уже в начале ночи, были новые встречи, без столов, накрытых красным бархатом, без полевых букетов и подарков на память, но тем не менее шумные, дружеские, где звучали наизусть и Шолохов, и Твардовский, и думал нелегкую думу Ермак, и были песни о Стране Тюмени, о ее славном настоящем и прекрасном будущем…

* * *

– Ну что? Башня так башня. Дай ему эту башню.

Из Усть-Югана в Юганскую Обь мы добирались на грузовой дрезине. Весь путь, по которому ехали, был песок, намытый из соседних озер и речек. Рядом с трассой змеились трубы, и наносы качали пульпу, засыпая песком ближайшие болотца и низинки.

Это была удивительная поездка: кряквы спокойно кормились на мелкой воде, и лоси стояли у опушек, задумчиво смотря нам вслед и покачивая горбатыми мордами.

3

Станция Юганская Обь тоже вся покоилась на белом намытом песке, и казалось, что даже дома поселка хозяйски потерты песком — такие они были симпатичные и чистенькие на вид…

Я пришел в спортивный зал, где намечалась встреча, раньше товарищей и застал здесь многих строителей.

Когда Тони Сандерс, лихой писатель из Нью-Йорка, прибыл в Лихтенштейн, первым пунктом повестки дня стало его оттрахать… по крайней мере так рассудил вульгарный Сид. Для того чтобы оторвать писателя от его романа и переключить на сценарий еще в большей степени аморфного фильма, протащив при этом через полмира, у Сида имелось множество приемов. Помимо обычного умасливания, лести, призывов к верности, дружбе, любви к искусству и обещания твердых семидесяти пяти сотен в неделю туда входило создание вопиющей фикции того, что «обстановочка здесь ништяк, приятель!». Сид ухитрился задействовать для встречи самолета карету скорой помощи, внутри которой сидели две прелестные девушки в одних трусиках и лифчиках. Девушкам дали по сотне каждой заодно с инструкциями «сделать ему как надо» по пути от взлетно-посадочной полосы до городка. В схеме, однако, в последний момент обнаружился изъян, состоявший в том, что карета скорой помощи, единственная в городке, была срочно уведена по какой-то местной надобности, а единственным доступным транспортом оказался катафалк.

Они хотели знать все — и как пишутся книги, и какой у нас заработок, и отчего проиграл Спасский, и какие у меня есть книги, кроме «Птицы-радости», которую они приобрели в местном магазине.

Потом подоспели мои товарищи, и Вячеслав Кузнецов, весело улыбаясь, взял бразды правления в свои руки.

Сид поначалу был не на шутку раздосадован необходимостью замены, с серьезным видом замечая, что «не хочет проявлять неуважения». А потому испытал великое облегчение, когда Борис от души расхохотался.

— Дорогие друзья! — сказал бригадир. — На все вопросы будут ответы, и давайте, пожалуйста, по порядку…

И мы снова читали стихи, кусочки из прозы, рассказывали о трубном заводе и партизанах Белоруссии, и отвечали, отвечали на вопросы.

– Да, Сид, вот тебе, блин, шоу-бизнес, – вымолвил Б., вновь обретя способность внятно говорить.

Потом нас проводили к вертолету, нагрузили цветами, и наш безотказный «МИ» поднял последний раз бригаду в воздух…

Нам предстояло лететь в Сургут, последний пункт трассы, откуда в Тюмень мы уже должны будем вернуться самолетом.

В любом случае Тони Сандерс вылез из столь необыкновенного транспортного средства в прекрасной форме, полностью расслабленный после долгого путешествия. Он вразвалку прошел в комнату, где его ждали Борис и Сид, а также три ведерка с шампанским на столе. Они уже вовсю пили.

В городе „Рыбное место“

На языке народа ханты Сургут — «Рыбное место». Но уже давно не осетр сибирский и не трехпудовая нельма, не щука и не язь составляют великую славу городка. Сургут — столица нефти, центр огромного нефтеносного района.

– Новости, – сказал Тони, не выпуская из рук портфель, – у меня есть название.

Здесь хорошо видны пласты веков, город будет скоро отмечать свое четырехсотлетие. Старинные рубленые дома и садочки при них, гроздья рыбацких лодок, от которых сладко пахнет смолой, и не зачерствевшие еще рыбки на куканах мальчишек, и рядом — дома, взметенные в небо, кафе, каждое на свой лад, клубы, обилие магазинов, бетонное шоссе.

– Прекрасно, – отозвался Борис, вручая ему стакан шипучки, – а как насчет истории?

На добрую сотню верст по тайге и болотам простерлась гладкая, как взлетная полоса, бетонка, и мелькали за окнами веселые вывески и указатели: «Поселок Лунный», кафе «Три карася», клуб «Романтик», «Улица Надежды» и еще одно кафе «Комарик»… Поклон тебе, безбрежный оптимизм молодости!

На небольшом том пути вспоминал я стройки, где доводилось мне работать в юности, и стройки, на ухабах которых я трясся в зрелом возрасте, добираясь до котлованов, мостовых опор и доменных фундаментов. Нет, не было там таких дорог! Впрочем, что ж удивляться, по нашей земле идет иной технический век, и могущество страны нашей возросло многократно. Но я не жалел о своем раннем времени — гордился им. Ибо не было бы ни Самотлора, ни Нефтеюганска, ни Сургута без моей Магнитки, без Уралмаша Венедикта Станцева, без Минского автомобильного Алеся Кучара!

– История может подождать… – Тони заглотил выпивку. – Ну как, вы готовы? Врубитесь… – Он – поднял пустой стакан и двинул им по воображаемому экрану:

…Станция Сургут, которую возводил строительно-монтажный поезд № 330, тоже мало походила на то, что раньше приходилось видеть. Ее сооружали в тайге, и над каждой постройкой шумели сосны и гудел окаянный комар. Дома и службы строились на долгий век, это было видно, никаких времянок, никаких ссылок на объективные трудности…

ЛИКИ ЛЮБВИ

Я по старой журналистской привычке то и дело заглядывал в записную книжку. Была там, в числе других, и такая выписка из «Тюменской правды» за 20 апреля 1965 года:


«СУРГУТСКОЕ СТАЛЬНОЕ ПОЛОТНО.
Москва, 17 (корр. ТАСС). Сегодня Государственная экспертная комиссия Госплана СССР одобрила проектное задание на строительство железной магистрали Тюмень — Тобольск — Сургут…
Сургут — одна из богатейших нефтегазовых кладовых Тюменской области. Здесь намечается добывать в перспективе 130 миллионов тонн «черного золота» в год. Именно сюда и устремится стальная магистраль. Ее длина — 710 километров. Она пересечет тайгу, болота, реку Обь. По этой трассе в район Сургутской залежи будут доставляться строительные материалы, продовольственные товары.
Новая дорога примкнет к действующей линии Свердловск — Тюмень — Омск. На большом протяжении она совпадает с трассой нефтепровода из Усть-Балыка».


Тони внимательно изучал лицо Бориса на предмет почти неразличимой оценки, тогда как тот, слегка вопросительно склонив голову набок, глазел на него, ожидая продолжения.

И была еще другая выписка, где говорилось: проектировщики давно уже думают о будущем, и, если исполнится их план, станет эта дорога частью Северо-Сибирской трассы. Тогда, взяв начало в Тюмени, устремится она к Ангаре, обогнет север Байкала и через Комсомольск-на-Амуре выйдет к Тихоокеанскому побережью. На тысячу километров станет короче путь от Урала до Дальнего Востока…

– Да? – наконец спросил он.

„Теркин“ шагает по Оби

Вечером следующих суток, закончив все дела, очутились мы где-то у берегов Оби и Тромъегана, тоже весьма мощного, ибо вобрал он в себя воды Агана, Ватьегана, Ингуягуна, Энтль-Имиягуна и еще многих других рек. Спрыгнули со сходней в катерок, принадлежащий одному из строителей, и покатили куда-то вслед за багровым солнцем, припавшим к горизонту. Однако солнце тут же ушло с неба, наступили сумерки, и суденышко наше, тарахтя и содрогаясь, резво поспешило уже на другой огонь — на багровое пламя костра, что билось посреди островка.

Писатель, по-прежнему с портфелем в руке, прошелся по комнате, энергично размахивая пустым стаканом и стремительно излагая:

— Милости просим, — сказали хозяева, — делу — время, потехе — час. Одним словом, отведайте нашей ухи, выпейте маленько — и споем песни.

– Эпизодично, врубаетесь? Истории о разных видах любви. Пять, шесть, семь видов любви – Идиллический… Нечестивый… Лесбийский… Кровосмесительный, типа брат-сестра, отец-дочь, мать-сын… Садизм… Мазохизм… Нимфомания… вы следите?

Они пособили женщинам сойти, предложили гостям рассаживаться вокруг огня, заботливо поглядели — всем ли удобно.

Но к этому моменту Борис уже не просто следил, а принялся развивать тему. Он повернулся к Сиду.

И стали опускать в котел, коим можно напитать добрую роту, множество всякой рыбы. Нельма соседствовала со щукой и язь снова с нельмой — вот такая была уха.

Мы, горожане, взирали на ту стряпню, как глядят дети на ожившую сказку где-нибудь в театре Образцова.

– Анджела Стерлинг, – сказал он. – Мы снимем Анджелу Стерлинг в роли нимфоманки, – затем снова к Тони: – Прекрасная светловолосая американская наследница из Джорджии… наследница табачных плантаций, единственный ребенок в семье… она озлоблена, потому что думает, что папаша хотел мальчика, а не девочку… папаша – очень важный южный джентльмен, мятная водка на веранде… наблюдает за тем, как лопающиеся от счастья черножопые собирают урожай… «Да, сэр, я с первого взгляда могу отличить полевого ниггера от домашнего ниггера!» Дочь сбегает оттуда, отправляется в Марокко и ебется с каждым, у кого шевелится.

Потом брали опасливо по кусочку, тщательно обгладывали косточки, складывали их аккуратненько на листья лопуха. Шуточное ли дело — настоящая рыба, не в жестяной банке, не в томатном соусе и называется не «ставрида» и не «скумбрия»…

Сибиряки смеялись:

– Прекрасно, – выдохнул Тони, – прекрасно. – Внезапно он бросил портфель и рухнул на кушетку. – Блин, эти девчонки совсем меня умотали… дай мне малость виски, а, Сидней… ну и городок, ни хрена себе.

— А что вы, ребята, деликатно так едите, як панский цуцька! — И выуживали из котла куски покрупнее.

Большой Сид сиял улыбкой, на цыпочках подбираясь к бару и только что не кудахтая, как несушка на защите своего выводка, – ибо магия началась, пошла эта загадочная творческая штуковина, Великая Мистерия… Одна минута, никакой истории – следующая, зубодробительный хит! Бог сидел у себя на небесах, и все шло как надо в мире Сида Крассмана.

— Ешьте, сколько влезет. Ну же, ребята!

И «ребята», утирая пот с чела, двигали челюстями, не забывая отбиваться от комаров, презиравших огонь. И сильно отяжелев от еды, вдруг увидели днище котла, слава тебе, господи!

4

И пошли тогда кружиться над островком песни всякие, и снова билась казачья дружина возле тобольских круч, и шел по всей стране, от Москвы до самых до окраин, великий человек Отечества, хозяин и труженик своей земли.

Проработав три дня и три ночи напролет – с помощью разумного использования инъекций витамина B₁₂, крепко приправленного скоростными амфетаминами, – Борис и Тони оказались способны выдать сценарий. Или, по крайней мере, то, что можно было показать заинтересованным отделам: художественному (для обеспечения декораций и реквизита), актерскому (для обеспечения статистов) и костюмерной (для обеспечения костюмов). От отделов в свою очередь требовалось представить оценку стоимости. Все это в конечном итоге позволяло определить надстрочный бюджет фильма – «надстрочный» означало то, что стоимость не включала в себя оплату актеров.

А после того сказали хозяева:

— Поели, попели — и поработать пора! Почитайте нам стихи, граждане!

Прорыв с бюджетом и примерным графиком был чрезвычайно важен для Сида, ибо он по-прежнему крутился как волчок, собирая все деньги вместе – хотя с приписанной к картине Анджелой Стерлинг это было по большей части вопросом праздным – простым делом принятия наилучшего предложения. Он примерно по десять раз в день разговаривал с Побережьем – чаще всего с Лесом Харрисоном, который в эти дни не на шутку тревожился насчет предстоящей встречи с Папашей и нью-йоркскими акционерами, в течение которой ему пришлось бы разгласить тот факт, что их главный актив, Анджела Стерлинг, снимается в фильме, где они не принимают никакого участия. Особенно Леса удручало то, что председательство было фактически препоручено ему в результате его «абсолютной личной гарантии» совету, что «Метрополитен Пикчерс» имеет Анджелу Стерлинг эксклюзивно.

И мы читали стихи о земле своей, о войне, о городах домен и прокатных станов, о любви и расставаниях, кратко сказать — обо всем, что есть наша жизнь — трудная, конечно! — интересная, само собой разумеется, жизнь каждого для всех и всех для каждого.

А к полночи хозяева разохотились сами и стали декламировать «Теркина» на память, да не главу одну какую-нибудь, не две, не три, а всю книгу про бойца, от первой до последней страницы.

– Бога ради, Сид, – продолжал он орать в телефон, – скажи хоть, о чем картина! Я не могу просить полтора миллиона, если не знаю, о чем картина! О какой такой она дьявольщине, а, Сид?!

Это поражало и веселило душу. Только-только до того в Усть-Югане главный инженер управления «Тюменьстройпуть», того самого, что сооружает всю эту таежную дорогу, Алексей Михайлович Борзенков тоже вот так, не заглядывая ни в какие бумажки, почти профессионально, читал народную поэму Твардовского о великой четырехлетней войне.

– Хорошо, Лес, я тебе скажу, – очень серьезным тоном отвечал Сид, – скажу тебе примерно… так-так, посмотрим, я тебе скажу… примерно, э-э, так-так, гм, примерно через девяносто минут! Ха-ха-ха! Ну как, Лес, зацепило?

И пока все слушали живой разговорный стих книги, теснились в моей голове воспоминания…

– Сукин сын! Ты что, забыл, что Папаша тебе первую долбаную работу дал?

Вот первые месяцы сорокового, военного года, и в темень погружен Карельский перешеек, только стужа потрескивает соснами, лишь снаряды воют над головами, свои или чужие — не поймешь.

Тут Сид широко распахнул глаза от возмущения. А потом принялся молотить кулаком по столу и орать.

Вблизи от передовой, прикрытый со всех сторон палатками, горит несильно походный костерок и обогреваются вокруг него разные военные люди, кто в шинелях, кто в ватниках, а кто и в дубленых полушубках, перекрещенных скрипучей кожей ремней.

– Работу?! Работу?! Первый кусок говна на лопате – вот что за работу он мне дал! Он меня на два с половиной процента валового поставил – вот что он сделал! Старый ублюдок до сих пор на Сиде Крассмане деньги имеет! – Ужаснувшись чудовищности такого положения дел, Сид чуть не задохнулся от возмущения. – Он… он преступник, – начал было заикаться Сид, но затем резко восстановился и опять стал орать: – Да заебитесь вы оба до усрачки! На хуй пошли! – Сид с грохотом опустил трубку, и как раз в этот момент в кабинет вошел Борис. – Можешь себе представить наглость этого Хрена Моржового? – вопросил Сид, указывая на телефон. – Он мне говорит, что старик Харрисон дал мне первую работу! Когда на самом деле он оттяпал мои два с половиной процента валового! Борис прилег на кушетку.

Один из бойцов — на нем прожженная там и сям шинель, лицо в жесткой рыжеватой щетине — читает вполголоса, однако душевно газету «На страже Родины», в которой о Теркине. Нет, это еще не тот «Теркин», что станет потом книгой нашей любви, книгой народа. Это — его предшественник, отец или старший брат, лихой боец Карельского перешейка, о подвигах и приключениях которого — короткие и хлесткие стихи.

– Бедный Сид, – вздохнул он, – вечно в прошлом живет.

И не ведает солдат, читающий газету, что автор стихов сидит тут же рядом, греет, как все, ладони над костром и с удовольствием слушает чтение.

– Я его на хер послал, Б., Христом богом клянусь, я это сделал.

Я не знал тогда, разумеется, что пройдет совсем немного времени и станет складываться в душе поэта замысел будущей книги. Мне и позже казалось, что для всеобъятного «Василия Теркина» нужна была Великая война и великие потрясения народа. Только десятилетия спустя нашел я, листая пятый том Собрания сочинений Александра Трифоновича Твардовского, заметки о том, как начиналась поэма. 20 апреля 1940 года поэт записал себе в тетрадку:

Борис приложил тыльную сторону ладони к закрытым глазам.


«Вчера вечером или сегодня утром герой нашелся, и сейчас я вижу, что только он мне и нужен, именно он. Вася Теркин!.. Нет, это просто счастье — вспоминать о Васе. И в голову никому не придет из тех, кто подписывал картинки про Васю Теркина, что к нему можно обратиться и всерьез. Моральное же мое право на Теркина в том, что я его начинал…»


– Сделал, значит?

В ту пору, в сороковом году, Твардовский работал в газете Ленинградского военного округа «На страже Родины», которую мы, журналисты армейской печати, вероятно, вполне справедливо считали фронтовой.

– «Бал на пляже», – все вспоминал Сид, – стоимость четыре десять, валовой шесть миллионов. Я бы сейчас деньги лопатой греб, если бы не этот хуесос старый.

Мне повезло, я добирался до передовой вместе с поэтом на попутном грузовичке, он сидел нахохлившись и грел, как все, наган за пазухой полушубка. Тогда, на страшном морозе, оружие часто отказывало, и его держали у груди для тепла, коли придется пускать в дело.

У Твардовского была отменная память, он несколько раз мельком поглядел на меня красными от усталости глазами и сказал:

– Я хочу снять Арабеллу в роли лесбиянки, – сказал Борис. – Ты можешь ее раздобыть?

— Мы где-то виделись с тобой. Где?

Мне показалось неловким напоминать ему о случайной встрече, и я неопределенно пожал плечами.

– Чего?

Мы продолжали слушать чтение солдата, пряча в ладонях огоньки папирос, — рядом противник, и снайперы у него тоже есть! Пальнут в огонь — и плати кровью, а то и жизнью за собственное легкомыслие и неосмотрительность. Это было 11 февраля 1940 года. Наша армия готовилась к наступлению по всему фронту. Мы высадились неподалеку от леса, где накапливались полки 43-й дивизии: шли последние сборы к атаке Кирки-Муолы, высоты, увенчанной могучей церковью, которую оборонял противник.

– Картина, Сидней, – объяснил Борис, не открывая глаз. – Ты еще про картину помнишь? Помнишь про лесбийский эпизод?

Войдя в лес, поспешили к его северной опушке. За ней простерлась огромная чаша поля, на той стороне которого темнела глыба церкви.

Лицо Сида прояснилось.

Мы присоединились к небольшому кружку бойцов, Александр Трифонович раздал газеты, привезенные с собой, и вот тогда я услышал строки о подвигах находчивого, никогда не унывающего трудяги — солдата по имени Вася.

– Арабелла в лесбийском эпизоде! Колоссально, Б.! Вот теперь ты круто толкуешь!

Фронтовик кончил чтение, и все стали говорить о стихах и о герое, и были возгласы: «Во дает!», «Этому палец в рот не клади!..»

Арабелла была знаменитой французской актрисой великого таланта и сказочной красоткой – лишь чуть-чуть поблекнув в свои тридцать семь лет. Будучи близкими друзьями, они с Борисом работали вместе на нескольких фильмах, по меньшей мере два из которых принесли им множество наград. Арабелла была предельно серьезной артисткой, а также – знаменитой лесбиянкой, заявив об этом публично. Более того, она много лет открыто жила с целым рядом в равной мере красивых, но последовательно все более молодых девушек.

Твардовский, который с явным удовлетворением слушал собственные стихи, теперь, когда все заговорили, стал почему-то невесел. Он хмурился, даже вздохнул и потом сказал мне потихоньку:

— А стихи-то никуда не годные. Польза, может, и есть, а все же — негодные.

Сида такой поворот дела не на шутку развлек, и он хрипло загоготал.

Он был беспощаден и к своим, и к чужим стихам и совершенно не терпел недоработанных строк.

– Да, приятель, вот это настоящий типажный кастинг! Я ей скажу, что мы ей непременно позолоченный искусственный член раздобудем! Ха-ха-ха! А когда она тебе понадобится?

И мне припомнился конец 30-х годов. Нежданно-негаданно, я очутился на заседании Президиума Союза писателей СССР. Готовились слушать главы из поэмы о Маяковском. Автора стихов обидели в печати, и президиум писательского союза, как мне думалось, хотел поддержать своего уважаемого товарища.

Поэт прочитал две или три главы (поэма была напечатана значительно позднее). Все искренне хвалили стихи, и я в душе был совершенно согласен с писателями.

– Найди ее, когда будет возможность – может статься, мы захотим начать с этого эпизода, если Никки не сумеет вовремя закончить свою касбу.

Но вот поднялся молодой человек, красивый, совсем неловкий, у него были прекрасные голубые глаза — так мне тогда казалось — и стал говорить. Это была вовсе нескладная речь — два слова — пауза, еще два слова — пауза, будто человек рубил впервые толстое, прочное дерево.

Однако меня потрясло не то, как он говорил, а что говорил. Он был недоволен стихами, изъяснялся прямо и уверенно, приводил доводы.

5

Все повернулись к нему: одни с удивлением, другие с досадой, третьи, кажется, с сочувствием.

Рядом со мной сидел Алексей Николаевич Толстой. Он откровенно дремал, подняв на лоб очки. Но тут вернул очки на место и с явным любопытством взглянул на выступающего.

Для звуковых киносъемочных павильонов Морти Кановиц арендовал массивное здание, бывшую пуговичную фабрику, на противоположном от взлетно-посадочной полосы конце Вадуца. Именно здесь Никки Санчес должен был придумать и соорудить те интерьерные декорации, которых они не смогли отыскать в городке и его окрестностях.

В эту минуту к Толстому подошел Фадеев.

— Кто это? — спросил Толстой.

— Это? Твардовский.

Рафаэль Николас Санчес. Родился в черных от дыма трущобах Питтсбурга младшим из семи мальчиков и девочки. В этой семье преобладали два главных занятия: работа на сталелитейном заводе и игра в бейсбол. Однако ни одно из них, похоже, не привлекало юного Рафаэля, который отдавал явное предпочтение играм в куклы, камешки и классики со своей сестрой и ее школьными подружками. Немного позже Рафаэль перешел к попыткам нарядиться в их одежду.

— Г-м… Кто же он?

Меня это удивило. «Страна Муравия» была напечатана год назад, о ней много говорили и писали. (Замечу, что даже у нас, на Урале, «Челябинский рабочий» опубликовал восторженную рецензию Якова Вохменцева, того самого, с которым мы теперь сидели у обского костра).

Теперь, в возрасте тридцати пяти лет, Никки Санчес считался одним из лучших художников-постановщиков (или «производственных дизайнеров», как он сам это называл) в мире и уже работал с Борисом на нескольких ударных фильмах. На протяжении многих лет Никки продолжал упорно предпочитать женскую одежду мужской – хотя все-таки сумел ограничить свою демонстрацию этого пристрастия, по крайней мере на публике, ношением бесконечного разнообразия кашемировых шалей мягких пастельных тонов, сандалий и обтягивающих брюк, где совсем не было карманов, зато молнии были где угодно, но только не спереди. Манеры Никки, надо полагать, в порядке сверхкомпенсации за предельно подлое питтсбургское детство и субпролетарский уровень образования, были преувеличенно декадентскими – вплоть до периодических обмороков. Он обожал Бориса, ревновал его к Тони Сандерсу и всеми фибрами души ненавидел Сида.

Фадеев ответил Толстому:

— Молодой поэт. Чрезвычайно талантлив.