— Ежели красный, так чего ты меня, дурак, связал? Я тоже красный.
У себя в комнате она села на диван, сложила руки на коленях ладонями вверх. Как будто что-то держала. Вентилятор воздуховода гудел негромко и неровно. Как ветер в бутылочном горлышке. Бездумная, идиотская музыка. Она задумалась, замечала ли прежде его звук, – и сразу забыла. В голове было пусто. Будет ли иначе, налетит ли поток, унесет ли ее с собой? Или просто она теперь такая. Пустая.
Мы на радости забыли, что он связанный, и обнимаем родненького в неудобном его таком положении.
Она не обернулась на стук в дверь. Кто бы там ни был, уйдет. Однако не ушли. Дверь на несколько сантиметров приоткрылась. И еще немножко. Саид, решила она. Или кто-то из адмиралов. Или какой-нибудь служащий вроде Гормана Ле просит разделить с ним тяжесть потерь и сомнений. Она ошиблась.
Ладно, пошли в штаб, допросили нас, приодели маленько — и по взводам. И угодил я в команду пешей разведки 4-го Петроградского полка. Не куда-куда, а в разведку!
Кики уже не была малышкой. Внучка – самостоятельная взрослая женщина, хоть и юная. Кожа темная, как у отца, а глаза и нос от Ашанти. В цвете глаз отблеск Арджуны. Авасарала скрывала, как могла, но Кики не числилась среди ее любимиц. Ей трудно было терпеть критичную наблюдательность внучки. Кики прокашлялась. Женщины долгую минуту глядели друг на друга.
Вскорости доказал я делом, на что гожусь, и приняли меня в Российскую коммунистическую партию большевиков, очень большая честь, браток!
Говорит мне однажды командир разведки:
– Зачем пришла? – спросила Авасарала. Надеялась, что заставит ее уйти, – не вышло. Кики закрыла за собой дверь.
— Ты теперь форменный большевик, товарищ Мокичев, и должен пример показать.
– Мама обижается, что ты опять перенесла встречу, – сказала она.
Я отвечаю:
Ладони Авасаралы дернулись. Пальцы распрямились, ладони остались как были. Жест бессильного раздражения.
— Так точно. В чем дело?
– Она тебя прислала мне выговаривать?
— Переплыви, на чем можешь, Белую, явись в деревню Малые Мышты и погляди, что и как?
– Нет, – ответила Кики.
Я каблуками щелкаю.
– А что тогда?
— Есть поглядеть!
– Я за тебя беспокоюсь.
Надеваю пиджачок, брючишки потертые и прочее, что надо, и гребу на тот берег в плоскодонке, лучше сказать — в душегубке: одни дыры. Пока добирался, — потонула. Спасибо — у берега.
Авасарала злобно фыркнула.
Пришел в деревню Мышты, огляделся — бойцы. Наши? Белые? Ничего еще решить не успел — гляжу и глазам не верю. Идет мне, Мишке Мокичеву, навстречу не кто иной, как Мишка Мокичев, то есть мой любимый двоюродный брат, и рядом с ним другие наши кыштымские парешки.
– Что обо мне беспокоиться? В данный момент я самое могущественное лицо в системе.
– Именно поэтому.
Я им безразлично говорю:
«Не твое собачье дело», – подступило к горлу, но этого Авасарала не сказала. Боль в солнечном сплетении ушла глубже, вдавливаясь в кости и хрящи. Перед глазами все расплылось: слезы выступили, а малое тяготение не спешило стянуть их на щеки. Кики стояла у дверей, смотрела беспристрастно. Школьница перед директором в ожидании выговора. Она молча, помня о малой лунной гравитации, прошаркала к Авасарале, села рядом, опустила голову бабушке на колени.
– Мама тебя любит, – сказала она. – Просто не умеет выразить.
— Привет, господа белосолдаты!
– Не ее дело меня любить, – ответила Авасарала, перебирая пальцами волосы внучки, как перебирала дочери, когда все были моложе. До того, как мир под ними раскололся. – Любовь всегда оставалась по части твоего дедушки. Я… – У нее перехватило дыхание. – Я его очень любила.
– Он был хороший человек, – сказала Кики.
Они отвечают:
– Да.
Она все водила кончиками пальцев по волосам внучки, прослеживала светлые полоски кожи. Слезы в глазах просыхали. Не падали, а когда она их сморгнула, новых не выступило. Она рассматривала ушную раковину Кики, как когда-то ушко маленькой Ашанти. И Чарнапала, когда тот был маленьким. Пока он не погиб.
— Обидный он, твой привет. Нас силой мобилизовали.
– Я делаю все, что могу, – сказала Авасарала.
И меня ни о чем не спрашивают. В ту пору многие, как и я, в опорках скитались: иные от частей отбились, иные из переделок всяких домой брели.
– Я знаю.
– Этого мало.
Позвали меня земляки к себе в избу и прожил я там два дня. И выяснил вот что: служат они все во 2-м Казанском полку, а на флангах у них — 1-й Воткинский пехотный полк и 6-й ударный.
– Я знаю.
Странный покой наплывал на нее. В нее. На миг рядом как будто оказался Арджуна. Как будто муж читал ей лучшие из стихов, а не нелюбимая внучка стала свидетельницей ее слабости. Каждый обладает собственной красотой и проявляет ее по-своему. Авасарале трудно было любить Кики, потому что они с внучкой так похожи. Точь-в-точь, если честно. Слишком любить ее порой представлялось опасным. Авасарала знала, чего стоит быть такой, как она, и, видя в Кики себя, слишком боялась за девочку. Испустив долгий вздох, Авасарала тронула Кики за плечо.
Тогда объявляю:
– Ступай, скажи матери, что мне надо кое-что доделать, а потом перекусим вместе. И Саиду скажи.
— Пора мне домой, земляки. До повиданьица.
– Он-то меня и впустил, – призналась Кики, садясь прямо.
– Он сует нос куда не надо и завел привычку ковыряться в моем дерьме, – отрезала Авасарала, – но на сей раз я рада.
Переплыл Белую ночью, спрятал плотик в кустах и — к своим.
– Ты его не накажешь?
Весь мой доклад красные на карту перенесли и через сутки — атака. Как на тот берег выскочили — налет на тыл 6-го ударного. В полку паника, бросает он нам шестнадцать подвод трофеев — и с глаз вон! 2-й Казанский отскакивает к Красному Яру, и Воткинский — за ним.
– Еще как накажу, – объявила она, а потом, удивляясь самой себе, поцеловала Кики в гладкий, без морщин, лоб. – Просто на этот раз не со зла. Ну, иди, у меня еще дела.
Тогда вызывает меня вновь командир и говорит:
Авасарала ожидала, что тушь расплылась по щекам, а оказалось – ничего. Карандаш для век, засунуть на место выбившуюся прядь, и она снова стала собой. Вывела на экран сообщение Холдена, прокрутила его, пока собиралась с духом под взглядом маленькой камеры терминала.
— Выше похвал твоя боевая, бесстрашная работа, Мокичев. Прими благодарность командования, коммунист! Но вот тебе еще приказ: следуй за белыми полчками, Михаил, и не спускай с них глаз. По истечении времени доложишь самую суть.
Я отвечаю: «Слушаюсь!», надеваю штатское — и чуть не бегом за беляками. Вскоре выясняю: Казанский — в Красном Яру и на берегах Щучьего озера. Укрылся в избах и шалашах.
Когда выскочило предложение ответить, Авасарала расправила плечи, представила, будто смотрит Холдену в глаза, и включила запись.
Добираюсь до брата, говорю: заплутался, карты нет, стреляют кругом — снова к тебе.
Ведет Мишка Мокичев-белый Мишку Мокичева-красного в свою избу, где квартируют бойцы. Обозрел я горницу: шесть винтовок и пулемет «кольт».
– Прискорбное известие. Фред был хороший человек. Не идеал, но кто идеален? Мне будет его недоставать. А что делать дальше – не вопрос. Ты тащишь свою унылую жопу на Тихо и все там налаживаешь.
Вечером, слышу, шепчутся земляки меж собой: «Этот пришлый Мишка непременно красный лазутчик. И потому пошли в плен. На кой черт Колчак нужен!»
Я одобрил их разговор, сказал: помогу. Станет ваш полк отступать, а вы — в го́лбец и сидите тихо, как мышь под веником. Красные пожалуют — знак дам.
Мишка, брательник, соглашается:
Глава 30
— Это дело. Тем паче — зажгло меня. Тиф, стало быть.
Филип
Ночью ушел я к своим, доложился. Новый приказ: опять бегом в Красный Яр и по сигналу ракет — белая, красная, белая — стрелять из пулемета в белом тылу.
«Пелла» тащилась на трети g. После долгой невесомости даже треть отдавалась в коленях и позвоночнике. А может быть, ныли синяки от страхолюдных перегрузок оставшегося позади боя.
Примчался к брату, хватаю «кольт», тащу на улицу.
Проигранного боя.
Мишка испугался даже: «Что такое?!»
Я объясняю: «Лезьте в подполье. И ведите себя воздержно, Не ворохнись, гляди».
Филип стоял в камбузе с миской марсианской рисовой лапши с грибами в руке, искал, куда присесть, но все места были заняты. «Кото» пришлось хуже, чем «Пелле»: снаряд рельсовой пушки продырявил реактор и расколол корпус от носа до кормы. Большинство известных Филипу кораблей на том бы и скончались, но марсианский флот строился для боев. В тонкий до прозрачности отрезок секунды «Кото» зарегистрировал попадание и сбросил сердечник, оставив беспомощную команду выживать на запасных батареях.
Волоку пулемет на молебный дом, нерусский вроде бы, рассвета жду.
«Шинсакуто» откололи от группы, загнали и оставили отбиваться от торпед, выпущенных единым флотом и Церерой. Если бы «Росинант» добил «Пеллу», «Кото» так и болтался бы в пустоте. Возможно, с одними мертвецами на борту, когда отказали бы восстановители воздуха и команде осталось бы задыхаться, цепляясь друг за друга в смертной панике. Но сейчас они все были на «Пелле», спали в койках по очереди с хозяевами, занимали места на камбузе и старательно отводили глаза от ищущего среди них места Филипа.
Вот и небо чуть побледнело, серое стало, пожелтело. И в ту же минуту просекают рассвет белая, красная, белая. Наши, выходит, в атаку кинулись.
Его команда тоже была здесь. Люди, с которыми он летал еще до того, как все началось. Ааман, Мирал, Вингз, Карал, Джози. И они тоже отводили глаза. Не больше половины оделись в форму Свободного флота. И «Кото», и «Пелла» перешли на простую функциональную одежду, какую могла бы носить любая команда, да и те, что в форме, закатывали рукава и не застегивали воротничков. Филип ощутил на себе собственный, хрустящий от свежести, застегнутый под горло мундир и впервые почувствовал себя дурачком. Словно ребенок, нарядившийся в отцовский костюм.
И чуть не сразу белячишки по площади побегли. Влепил я им сверху вниз от чистой души три длинных очереди и еще короткими додал.
Гул разговоров отгораживал его, как стена. Филип замешкался. Он мог бы просто унести еду к себе в каюту. Они не нарочно его прогоняли. Просто сейчас всем тесно, и проигранное сражение еще саднит. Филип сделал шаг в сторону коридора, собираясь уйти. Он правда собирался. Но остановился, оглянулся, проверяя, не освободился ли где краешек скамьи. Нет ли для него места.
А вскорости вылетают к молельне красные вершники, клинки на солнце пылают вовсю.
И встретил взгляд Мирала. Тот кивнул и – со вздохом, как показалось Филипу, – подвинулся, освободив ему место. Филип не кинулся со всех ног, как маленький, но заторопился, опасаясь, что место займут.
Ну, ты знаешь, какая она, рубка. Если сам в деле, оно еще терпимо, в горячке-то. А ежели сбоку на это глядеть — страшно даже до потери сознания.
Карал сидел напротив Мирала, обоих зажимали с двух сторон незнакомцы. Темнокожая женщина со шрамом над верхней губой. Худощавый мужчина с татуировкой на шее. Пожилая женщина – белые короткие волосы и кривая, враждебная усмешка. Один Карал показал, что заметил Филипа, да и тот только крякнул и кивнул.
Пожилая, как видно, продолжала разговор, начатый до его появления, вещая с заученной непринужденностью пропагандиста.
Иных беляков посекли, другие сбежали, и кинулся я — пулемет на горбу — в знакомый дом.
– Кон мис койо на «Шинсакуто», флот Цереры там навсегда. Земля вне Земли.
Открыл голбец, кричу в темноту:
– Навсегда – это долго, – заметил Мирал, уставившись в стол, как в книгу. – Можно думать, что знаешь на год, два, три года. Абер дальше только дерьмовое гадание.
— Честь и почтение всем без исключения! Хватит — наелозились!
Притащил кыштымцев к комиссару полка.
– Я будущего не вижу, – возразила женщина, – зато вижу, что сейчас, кве но?
— Прошу любить и жаловать. Земляки.
Филип отправил в рот ложку пересоленной лапши. Он слишком долго ждал, лапша совсем размякла. Пожилая усмехнулась, словно что-то доказала, поставила локти на стол так, чтоб видна была татуировка с рассеченным кругом АВП на запястье. Словно напоказ выставила.
Военком ответствует:
– Я только говорю, может, нам пора где-нибудь победить, да? На Церере. На Энцеладе. Похоже, если мы кому напинали задницу, так сола Мичо Па, да и то не слишком.
— Проверим — любить будем. Если рук своих не чернили — милости просим. Пусть воюют. Не жалко.
– Мы разбили Землю, – сказал Филип. Это было задумано, как реплика в сторону, случайный вброс в разговор. А прозвучало пронзительным оправданием – Даже для его ушей. Слова легли на стол, как непоправимо поломанная вещь. Пожилая женщина тонко, ехидно улыбнулась. Или ему это только показалось. Так или иначе, она откинулась назад, убрала локти со стола. И встала, ушла с таким видом, словно доказала свое, что бы она там ни доказывала.
Не прошло и недели — выделили из нашего 4-го Петроградского полка батальон — двести пятьдесят штыков, — и в рейд.
Карал кашлянул, покачал головой.
Пролезли мы тихо в белый тыл, но тут же беда нагнала: напоролись на два белых полчка, и подступили они к нам, как волки, со всех сторон.
Командир наш, паря молоденький, говорит, будто паклю жует:
– Но те преоккупе, Филипито.
— Грозные красные герои! Здесь, правее Петухово, наступает последний парад, и надо нам красиво умереть!
– С чего бы мне беспокоиться? – с набитым ртом буркнул Филип.
Десять белых атак отбили мы в те сутки, сами дважды в рукопашную лезли, но понятно, уважаемый Александр, — два белых полка на один наш батальонишко — худо. И еще, к беде нашей, патроны сожгли.
Карал неопределенно повел рукой: из-за всех и каждого.
Построил в лунном свете остатки отряда краском, трясется, как воробей на морозе, сообщает:
– После боя каждый рассказывает свое, так?
— Мы всё сделали, что сумели, и нет на нас ни вины, ни измены. Спасайся, кто может.
– Да, – кивнул Филип. – Бист бьен. Я понял.
И возникли у нас, призна́юсь тебе, паника, шум, крики.
Мирал с Каралом переглянулись – он сделал вид, что не заметил. Остальные – из команды «Кото» – помалкивали.
Кое-как переорал я всех.
– Хой, койо, – заговорил Мирал, тронув Филипа за плечо. – Закончишь, помоги мне с ремонтом, да? Все вылавливаю какую-то дрянь между обшивками.
— Наш командир — дурак и трус, и нечего его слушать! Бежать нам некуда, ибо мы в белом тылу. Ежели вразбежку — всех выловят. А сообща — может, и пробьемся. Команду беру на себя.
Филип кончиками пальцев отодвинул миску.
Как шли, сколь крови пролили, — о том неохота мне говорить, браток. А все ж вырвались из удавки и обнял меня комиссар в сладостный час возврата к своим. А после вышла мне и награда — дорогой душе орден Красное Знамя. И взводным назначили, тоже отметь в своей памяти, товарищ Лоза.
Однако не все на войне — удача. Однажды на марше, ночью, возле деревеньки Колесниково, свалились на нас георгиевские кавалеры генерала Гайды. Они тоже воевать умеют, сволочи, ничего не скажешь, браток!
– Уже закончил. Пойдем, мы.
Считай, чуть не всех наших, побили, осталось сколько-то живых, и, гляжу я в сильной досаде, — руки вверх тянут. Не все, но многие.
«Пеллу» покалечило не одним попаданием, а плотным облаком снарядов ОТО. Лучше бы прямым. Выше кабины и командной палубы все было укреплено и выгнуто в расчете как раз на такое попадание. Снаряд мог сбить кусок обшивки и наделать шуму, но внутри все осталось бы цело. А так – когда пули потоком рвали борт – вышло хуже. Пострадали крепления маневровых и ОТО, датчики и наружные антенны. По всем наружным частям словно прошлись наждаком, счистив все, что торчало. Их ОТО ослепли, но пробившая защиту торпеда не сработала. Взорвись она, расколола бы корабль пополам, и той старой сучке пришлось бы ждать милости внутряков или тонуть в испорченном ее же морщинистой задницей воздухе.
Мне, сам понимаешь, нельзя: коммунист, командир, и Красное Знамя на зеленой рубахе.
Помолотили они меня прикладами, знак ордена выдрали из гимнастерки. Партбилет тоже. Кричат: «Стань вот тут, на отшибе, падла!»
И все же удар торпеды оказался достаточно силен, чтобы взломать наружную обшивку. Их ожидала долгая нудная работа – выискивать все оторвавшиеся осколки. Оставить горсть металла и керамики бренчать между корпусами, когда включатся маневровые, – значит напрашиваться на смерть. Поэтому Филип с Миралом надели скафандры, проверили другу у друга герметичность, баллоны и восстановители и заползли в пространство между обшивками. Марсианские корабли были изящны и упорядочены, все помечено надписями с датами последнего осмотра и сроками замены. Филип осветил белым огнем своего фонаря погнутую пластину наружной обшивки и рваную прореху, в которую виднелись звезды. Плоскость галактики сияла на черном белым и золотистым облаком. Не хочешь, а засмотришься.
Кто-то советует:
— Чего жалковать? Клинком — и все дела!
Совсем другое дело, когда видишь звезды, а не точки на экране. Филип всю жизнь прожил на кораблях и станциях. Но увидеть миллиарды немигающих огоньков собственными глазами ему доводилось, только выходя наружу для ремонта или при операциях. Зрелище всегда бывало красивым, а порой и тревожащим. Но в этот раз оно как будто что-то обещало. Бесконечная бездна открывалась, окружала их, нашептывала, что вселенная – больше, чем его корабль. Больше, чем все корабли вместе взятые. Пусть человечество поднимет свой флаг на тринадцати сотнях точек – это будет даже не одна стотысячная. Вот империя внутряков, за власть над которой они сражаются и умирают. Еще сотня планет в десятки раз дальше – и это меньше ошибки округления в сравнении с тем, что смотрело сейчас на него.
— Не-е, — отвечает другой, — к карателям его. Они объяснят, кто есть Маркс, а кто — императорский дом. А нам об них руки мозолить неинтересно.
Вскоре и впрямь передали меня и еще других казачью.
– Хой, Филипито, – позвал по выделенному каналу Мирал. – Давай сюда. Вроде нашел что-то.
Те, первым делом, вопрос:
– Комме. Момент.
— Кто коммунисты и кто добровольцы? Шаг вперед!
Мирал скорчился у силовой подводки к сенсорной установке. Луч его фонаря шарил по внутренней обшивке. На ней блестела короткая яркая царапина. Когда Мирал провел по ней перчаткой, осталось пятно. Значит, керамика.
Все стоят, молчат, я тоже.
– Хорош засранец, – похвалил Филип, скользя фонарем вдоль проводки. – Куда теперь?
Тогда любопытствуют:
– По следу, – бросил Мирал, карабкаясь вниз по трапу из скоб.
— Кто из вас Мишка Мокичев, член рекепе?
Выскакивает тут один кыштымский наш, руки по швам, глазами начальство жрет.
Доберутся до Паллады – проведут полный осмотр. Есть аппараты, вдувающие азот и аргон во все закоулки корабля и выдувающие все, что в них застряло. Но все, что можно, лучше сделать заранее. И еще, подумалось Филипу, между обшивками, кроме них, – никого. Пока идет работа, здесь самое уединенное место на всей «Пелле». Побыть одному – достаточная причина продолжать работу.
— Дозвольте доложить, господин казак!
Мирал негромко, победно ахнул. Филип потянулся туда, где примостился его напарник. Мирал, сняв с пояса клещи, занялся поврежденным участком проводки, вытащил осколок и улыбнулся так, что видно было даже сквозь маску шлема. Заноза оказалась не больше ногтя, с одной стороны зазубренная, с другой гладкая.
Я думаю: «Ах ты, мизгирь! Недоглядел я тебя!»
– Большой, – присвистнув, оценил Филип.
— Валяй! — разрешает ему казара.
– Си но? – согласился Мирал. – Оставь эса бастардо, носился бы здесь пулей, да?
— Так что сообщаю: Мишка Мокичев убит вашими в честном минувшем бою. И отозваться теперь не может.
– Одним меньше, – сказал Филип. – Посмотрим, сколько еще найдется.
— Ты отлаял, собака? — усмехается казак. — Не стану пытать, кто тут Мокичев, хотя знаю, здесь он. А оттого не стану, что придумал забаву для вас.
Мирал, сжав кулак, согласился и запихнул осколок в карман.
И командует:
– Знаешь, когда я был твоих лет? Пил тогда, я. Пил с койо, вечно толковавшим, в каких заварухах побывал. Он во многих побывал. Любил подраться, думаю.
— По порядку номеров рассчитайсь!
– Угу.
И каждого, кому выпал первый, пятый, десятый и далее номера, — вон из строя.
Филип спустился пониже, поводил лучом по чехлу маневрового двигателя. Он не понимал, к чему клонит Мирал.
Было двенадцать душ, и я сверх того. Сунули нас в чулан, не то, что лечь, стать негде. Склабятся: «Ночью погоним на луну выть».
– Тот койо говорил, когда начинается заварушка, это чаще оттого, что другой ублюдок стыдится, са-са. Может, и не хочет разбивать себе кулаки, но не видит другого выхода, чтоб команда не сочла слабаком.
А главный ихний, офицер, папиросочку закурил, пыхает:
Филип за своим щитком шлема поморщился. Может, Мирал говорит о Церере? Филипа до сих пор иногда тревожил тот случай. Не само по себе насилие, а вспышки унижения от мысли, что девушка из бара его бросила. Ему не хотелось бы на этом останавливаться.
— Ежели кто жизнь себе желает сберечь и краскома Мокичева указать — крикни стражу. Она мигом тут.
– Кве са, эс, – буркнул он в надежде этим и отделаться.
Но Мирал продолжал:
Не прошло, однако, и часа — офицерик тот явился. «А ну, говорит, сосун, айда со мной!» А я ерошусь:
– Я только говорю, когда человек чувствует, что потерял лицо, да? Он скажет, чего и не думает. И поступает не так, как хотел бы.
«Я как хотел, так и поступал, – подумал, но не сказал Филип. – И снова поступил бы так же».
Но наждак пришелся по больному месту, а он уже раз сегодня повел себя как паршивый мальчишка. Лучше думать своей головой. Только оказалось, Мирал говорил вовсе не о том.
– Твой отец? Он хороший человек. Астер до мозга костей, да? Просто ублюдок Холден для него как заноза. А аллес
[16] иной раз собьют с ног, и аллес потом наговорит лишнего. Не хорошо и не плохо. Так устроены люди. Не принимай близко к сердцу.
— Ладно, дедушка, айда. И покорная просьба: заткни себе горло, не ори!
Филип застыл. Обернулся.
Втаскивает он меня в горницу, казачью кидает, осведомляется:
– Не принимать близко к сердцу? – Это был вопрос. Требование объясниться.
— А чего ж ты, Мокичев, свою родову забыл и не отзываешься? Мы тебя сразу признали: орденок — вон гляди — из твоей гимнастерки выдран!
– Да, – сказал Мирал. – Твой отец сказал, не подумав.
А я ему говорю безбоязно:
— Знаешь, какие буквы на заборе рисуют? Вот ты и есть это самое!
Филип направил луч на Мирала, осветил немолодое лицо в шлеме. Мирал сощурился, поднял руку, заслоняя глаза.
Тогда начинают меня кулаками и сапогами мять, видят, что мало, и загоняют мне в бок стальной прут или шомпол, не вспомнить уже. Решил я — аминь наступил! — и сознание — вон.
– Что он сказал? – спросил Филип.
Они, чай, веселятся: запластали насмерть! Прут из меня выдрали — пригодится, дескать! — за руки-ноги ухватили, и на помойку.
* * *
А часом позже хозяйка — туда же. Плеснула ведро и тем, представь себе, меня оживила. Оклемался я — и в стон. Муж крестьянки, добрая душа, услышал, достал из грязи, отмыл маленько.
Жилье Марко было не то что чистым – безупречным. Стены сияли свежей полировкой. Темные пятна, всегда нараставшие на скобах у двери от прикосновения сотен рук, начисто выскоблены. На мониторе ни пылинки. Сандаловый ароматизатор из воздуховода не совсем заглушал запахи дезинфектанта и противогрибкового средства. Даже шарниры койки сверкали в мягком освещении каюты.
А тут развиднелось, и казара на двор. Увидели картинку эту лихую — и мужика к стенке. Прямо при жене и убили.
И сидящий за монитором отец выглядел самим совершенством. Волосы чистые, идеально уложены. Мягкая каштановая бородка подстрижена так аккуратно, что наводила на мысль о подделке. Мундир будто впервые надет. Хрустит от чистоты каждой складкой. Идеально застегнут, словно своей скрупулезностью и силой воли Марко рассчитывает подтянуть по той же мерке остальную команду. Будто власть Марко над системой концентрировалась в нем самом. Каждый атом на своем месте.
Меня ж и тех, что в сарае томились, за околицу повели. Выходит, не на луну уже выть, а на солнце.
С монитора говорил Розенфелд. Марко уловил слова «к любым случайностям», на которых Марко оборвал видео и обернулся к нему.
– Да? – Филип не разобрал, что слышалось в отцовском голосе. Спокойствие, да. Но у Марко имелись сотни разновидностей спокойствия, и не всякая означала, что все в порядке. Филип остро вспомнил, что после боя они еще не разговаривали.
Я идти не могу — изгорбатили совсем. Товарищи тащат, советуют вслух: «Держись до последнего. Недолго уже».
– Пообщался с Миралом… – начал Филип, скрестив руки и прислонившись к дверной раме.
Марко не шевельнулся. Не кивнул, не отвел глаз. Под его темным взглядом Филип чувствовал себя обнаженным, терял уверенность, но отступать было нельзя. Не раньше, чем он спросит.
Еще к месту не дошли, половина наших «Интернационал» запела. Казара их клинками по голове. Вот так, на ходу, и померли.
– Говорит, ты сказал, что это я виноват?
– Потому что так и есть.
Я требую:
Ответ прозвучал просто и деловито. Без горячности, без насмешки и без укора. Но Филипа словно ударили в грудь.
– Ага, – сказал он. – Бьен.
— И меня убейте, сволочи!
– Ты был канониром, и они ушли. – Марко хирургически четким жестом развел руками. – Что за вопрос? Или ты хочешь сказать, что ошибся я, решив, что ты справишься?
Филипу нелегко было вытолкнуть слова из горла.
– Не я загнал нас под снаряды, а? – сказал он. – Канонир, я. Не пилот. И рельсовой у меня не было, да? У пинче Холдена была.
А они хохочут со злобой:
— Прежде смерти не помирай! Из тебя еще жил надергать надо!
Отец склонил голову к плечу.
Подвели нас к увалу, лопаты под нос сунули.
– Я всего лишь сказал, что ты не справился. Теперь ты мне объясняешь, что и не должен был справиться? Что так и надо?
— Копайте себе домовину!
Эта разновидность спокойствия Филипу была знакома.
А я говорю:
— Мне не к спеху. Ройте сами.
– Нет, – сказал он. И поправился: – Нет, сэр.
Стал меня фельдфебель, или кто уж он там, мордовать, чую — душа пузыри пускает.
– Хорошо. И то плохо, что ты завалил дело. Нечего теперь скулить.
– Да, – сказал Филип, хотя на глазах у него были слезы. – Я не скулю, я.
– Так признай это. Будь мужчиной. Скажи, что завалил дело.
А прочее казачье — в хохот. «Чо, дескать, мало бьешь?». Фельдфебелишка усмехается криво: «Да больше не стоит, к тому же притомился я, господа казаки». И тоже лыбится, падла.
«Не я, – подумал Филип. – Я не виноват».
То ли он кулаки об меня и впрямь обтрепал, то ли обрыдло ему, свернул цигарку и дым — мне в глаза.
– Я завалил дело.
— Отставить! — кричит офицеришка ихний, усищи торчком. — Не красные мы, закон чтим. Кто перед смертью покурить желает?
– Ну и ладно, – кивнул Марко. – Я занят. Будешь уходить, закрой дверь.
И тащит из галифе портсигар, золотой, а может, под золото крашенный.
– Ага, ладно.
Я беру папироску, говорю:
Филип не успел отвернуться, а Марко уже занялся монитором. Его голос прозвучал тише вздоха:
— И ты покури, вашбродь, как тебе скоро тоже в землю черед.
– Слезы и оправдания для девчонок, Филип.
Он усмехается.
– Извини, – сказал Филип и задвинул за собой дверь.
— Это как?
Он шел узким коридором. Слушал голоса из лифта. Голоса с камбуза. Две команды в помещениях для одной, а он сейчас не стерпел бы никого рядом. Даже Мирала. Особенно Мирала.
— А так: где Волга, а где ты? Вы от нее бежите и бежать будете. Пока всех вас до единого не изведем. Помяни мое слово.
А он, казара, ухмыляется.
Он мной прикрывается, думал Филип. Так сказал Мирал. Они не удержали Цереру, потом его оскорбила Па своим уходом. А когда они собрались показать, что со Свободным флотом шутки плохи, три волка не сумели завалить сраного «Росинанта».
— Ты-то, Мокичев, меня не кончишь, еще не докурю — ноги задерешь.
Достал он револьвер, крутанул барабан — и мне в живот, с двух шагов…
Марко унизили. А дерьмо сносит против вращения, только и всего. И все-таки под ребрами у Филипа ныло, как от удара. Он не виноват. Он виноват. Он не скулил и не оправдывался. Только вот именно этим он и занимался.
Щелкает выстрел, и — хочешь верь, хочешь нет — я стою, а казачишка — навзничь, как с корня срезан.
Он включил свет в каюте. Его койку грел один из техников. Разбуженный, тот заморгал на свет, как мышонок.
И тут вылетают к увалу конники — звезды на буденовках зарей горят! Потом уже узнал: красный Московский отдельный эскадрон.
– Кве са?
Каратели — на коленки: «Простите бога для, мы по нужде убивали, нас офицер понуждал!»
– Я устал, – сказал Филип.
Однако наши казару не пожалели и — голова за голову! — побили всех. А меня — в госпиталь, на чистую коечку. И орден мой, и билет — подумать только! — у беляков отняли и воротили по принадлежности.
– Найди другое место, – посоветовал техник. – У меня еще два часа.
Ладно, думаю, голова на плечах — шапка найдется. Подлатался маленько — и снова на фронт. Только-только в окопы залез — завалило меня землей до потери сознания. Оклемался, выбрался из той могилы и — на́ тебе! — колчаковцы возле. А я — близ пулемета и деваться некуда: болото окрест. Замок из «максима» выхватил — и в трясину его.
Филип уперся пяткой в койку, качнул ее. Техник, чтобы не перевернуться, выставил руку и стал отстегиваться.
Неково больше делать! Ступай снова в плен, Михаил Мокичев!
– Ладно, – буркнул он. – Если так устал, ложись на хрен.
Отняли у меня колчаки снова и орден, и партийный билет, и, скажу тебе откровенно, уважаемый друг, стало на душе кручинно совсем. Ведь всякому терпению — мера! Сколько же колотиться в беде!
Бормоча себе под нос, мужчина собрал одежду и вышел. Филип запер за ним дверь и забрался в койку, не сняв провонявшей потом и вакуумным герметиком формы. Слезы подступали к глазам, но он их проглотил, загнал боль поглубже, заставил найти себе другое место.
Оказалось: недолго. Полковничек у них там один, говорит:
Марко не прав. Отец стыдится, что упустил Холдена, Джонсона и Наоми. Так сказал Мирал. Мужчины, когда стыдятся, говорят то, чего не думают. Поступают, как не поступили бы с ясной головой.
— Которые партийные — тех к стенке, без следствия и суда.
Стали мы в одноряд на берегу речушки плюгавой, к смерти приготовились. Офицеришка платочком махнул: «Пли!»
Не Филип завалил дело. Марко ошибся, вот и все. На этот раз он неправ.
Как понял я, что пуля в меня уткнулась, хлоп на спину и глаза на лоб завел. Левый сапог кровью налит, а я, поверь, в радости: малое горе — пуля в ноге. Живой же!
Присыпали меня маленько землей, валяюсь без звука, зубами и то не скриплю.
Слова возникли в голове отчетливо, словно прозвучали. Филип никогда не слышал от нее этих слов, но произнес их голос матери. «Знать бы, в чем еще он неправ».
Долежал до вечера, встать хочу — не умею: вроде новорожденного телка, ноги не держат. Кое-как водрузился на четвереньки и к воде: попить.
Тем часом один старик ехал на быках, сено вез. Увидел меня, бедолагу, умыл, напоил, в сено упрятал.
Глава 31
Три дня я у него в подполе спал и жил без голода. А на четвертый вошли в сельцо красные, взяли меня в лазарет, а старику-спасителю — благодарность в приказе и коня нестроевого сверх того.
Из лазарета списали по чистой: «Езжай домой». Еду. На станции Ольховка вижу: военные поезда стоят. Любопытствую: чей полк? Отвечают: Минский. Я нашел его командира, спрашиваю: «Пускай старики воюют, а я — в кусты?» Усмехается комполка и зачисляет меня, без сомнений, в пешую разведку. И вновь война. Мы на них, на белых, то есть, они — на нас. Сплошной вертёж!
Па
Скажу коротко: война — она война и есть. Еще два раза дырявили пули, и контузию я не минул, и снова вышло мне награждение — часы.
Евгения никак не годилась под оперативную базу. Не астероид, а рыхлая груда мусора и черного камня на общей орбите. Астероиду и вращающейся вокруг него крошечной луне не хватало ни силы тяжести, чтобы плотнее сбить этот мусор, ни тепла, чтобы его сплавить. Дюнаретам вроде Евгении нечего было предложить строителям: ни твердой основы для площадки, ни внутренней структуры для зацепки. Даже шахту здесь было не вырыть – слишком быстро смещались и распадались ткани астероида. Построй на нем купол – воздух уйдет в рыхлый грунт. Попробуй раскрутить – развалится на части. От научной станции, построенной три поколения назад Землей и давно заброшенной, остались руины – бетон-герметик и раскрошившаяся керамика. Город-призрак в Поясе.
А потом еще клинком меня задело — и списали совсем окончательно к маме в Кыштым, чтоб сидел на завалинке и семечки лузгал.
Вот так и оказался я в Уральском партизанском отряде, где лес и чистый воздух отечества быстро меня излечат. На том и закончу рассказ, уважаемый Александр.