Тем временем к разъезду Потанино отправился отряд Евтеева. Семьдесят боевиков, вооруженных винтовками и пулеметами, молча залегли у насыпи.
Добравшись до разъезда, машинист уменьшил скорость, остановился и затем дал задний ход, сжимая состав.
В ту же минуту Данилов отцепил вагоны с пушками и боеприпасами, а стоявший наготове у разъезда запасной паровоз взял их и потащил назад, к городу.
Еще минутой позже Алексей Поваляев выстрелил из винтовки в офицерский вагон, и тотчас зачастили пулеметы и залпы челябинцев.
Машинист эшелона, «спасая теплушки с людьми», помчался на восток, к Кургану.
…Принесенные винтовки быстро спрятали в тайный подпол дома и тут же убрались с Чумлякской.
– Мальчик, вообще-то мой муж погиб, и что-то мне не нравится твой тон, – сухо отрезала мама. – Не я притащила сюда этих монстров. Если бы у меня хватало мастерства, чтобы дрессировать подобных тварей, мне бы платили куда больше, чем в вашей маленькой захудалой колонии.
Начинался новый день борьбы и смертельного риска. До освобождения Челябинска оставалось не две недели, как полагал Колчак, а сорок считанных часов.
– Что еще за монстры? – вмешался Хуан, поднимаясь с места. – О чем вы говорите? Пол мертв? Не может быть. – Он нервно хихикнул. – Шутка какая-то тупая. Зачем так шутить?
– А ты попробуй выйти за дверь! Я собственноручно тебя пристрелю, – довольно спокойно проговорила Кора.
Конечно, выйдя за дверь, Хуан неизбежно привлечет внимание к нашим скромным персонам, а второго шанса на спасение у нас может и не быть.
Хуан замер и вытаращил глаза. Очевидно, он поверил Коре. В этот момент она серьезно выросла в моих глазах. Это она с виду тихоня, не знающая ни черта про собственную планету, но, как говорится, в тихом омуте…
ГЛАВА 25
Мама и Мишель молча сверлили друг друга взглядом. Мишель наконец сдался и отвернулся.
ВОСТРЕЦОВ АТАКУЕТ КАППЕЛЯ
– Как скажете, – буркнул он, качая головой. – Но кто-то за это заплатит!
Второго июля 1919 года в рукопашном бою наткнулся на пулю и тут же был заколот белыми командир 242-го Волжского полка Леонтий Петров.
– Мы уже платим, все и сразу, – заметила мама таким мягким голосом, что я сразу поняла, насколько все плохо. Так она говорит, только когда всерьез пахнет жареным.
Все ожидали, что на место покойного назначат пожилого и энергичного офицера Сеничкина, без колебаний перешедшего в семнадцатом на сторону революции. Однако полк, по желанию командарма, вручили Степану Сергеевичу Вострецову.
– Мам! – Мой голос звучал пискляво и испуганно – оклик ребенка, которому очень нужно услышать от старших, что монстра в шкафу не существует. Сглотнув комок в горле, я заговорила снова – на этот раз почти нормальным голосом: – Мам, Виолу защитила пыльца, так ведь?
Она повернулась и посмотрела на меня.
Не прошло и года с того дня, когда возле Дюртюлей красная разведка встретила странного офицера с Георгиевскими крестами, которого чуть позже хотел «поставить к стенке» юный комиссар Васюнкин.
– О чем ты?
Много воды утекло с тех пор, и кровь лилась ручьем и не одна тыща бойцов полегла на поле боя, где адски грохотала война.
– Монстр не напал на Виолу, потому что вокруг нее клубилась пыльца, верно? Она ведь маскирует все запахи. Я не видела глаз у той твари. Возможно, она не напала из-за того, что не почуяла Виолу. У нас есть пробы пыльцы в лаборатории, мы можем…
Рябоватый помкомроты, штурмовавший закованный в холода Бирск, давно уже стал легендой в армии, ибо его мужество и риск жили в ладу с осторожностью, осмотрительностью и умом.
– Нет. – Мама устало потерла лоб пальцами. – Дело не в пыльце. Черт возьми, Джон… – Она будто не могла произносить имя отца, не чертыхаясь. – Я не должна была разгребать все это в одиночку. Не должна!
Все знали: Вострецов начал войну в малом чине и те должности, что были потом, заслужил трудами и кровью. Воюя с германцем, он пропадал неделями в разведке, залечивал раны и контузии в походных госпиталях, водил пехоту в штыковые атаки, загораживал путь трусам, бежавшим от схваток, — и всегда его голова была на кону, однако прочно держалась на плечах.
– Мам?..
Бой проверяет солдат смертью и увечьем, и оттого нервы и зрение обострены — и фронтовик мгновенно видит, с кем имеет дело.
Виола шагнула ко мне, и я снова оказалась между ней и Корой. Она не могла взять меня за руку, ведь я все еще держала мачете, поэтому положила руку мне на плечо. Держалась за меня как за соломинку.
Мама посмотрела на нас и робко улыбнулась.
Вострецов никому, себе — прежде всего, не делал поблажек и мог исполнить любой воинский труд с полным знанием.
– Мои девчонки, – сказала она. – Мои самые-самые. Вы хоть понимаете, как сильно мы вас ждали? Как много трудов приложили к тому, чтобы вы появились на свет?
– Нам это обязательно слушать? – нерешительно вмешалась Лин. Алиса шикнула на нее. Все остальные в комнате молча смотрели на нас с мамой.
В Челябинск Степан Сергеевич вел полк с совершенной твердостью не только потому, что вообще верил в свою планиду, но еще и оттого, что хорошо знал город, где когда-то набивал руку у кузнечных горнов.
Где-то поблизости от нашего дома вышла на охоту пара существ, которых я никогда раньше не видела, и в любую минуту они могли начать охоту на нас. По-хорошему нам бы сесть в квадроцикл и мчать в поселок, где намного безопаснее, но мы почему-то этого не делали. Мы – семеро испуганных подростков, ждали помощи от единственного взрослого в комнате, но взрослый, похоже, сам не знал, что делать. Мама лишь смотрела на меня и Виолу так, будто никогда нас раньше не видела, будто никогда больше и не увидит. Мне стало больно от ее взгляда.
Вострецов наступал на Челябинск с запада, от Шершней. Он весело ежился, представляя себе, как вырвется на Южную площадь, повернет на Христорождественскую (сейчас ее зовут, кажется, Большая улица), а затем просочится по привокзальным улочкам и переулочкам к станции. Эти улочки, тупички и дворы он исходил великое множество раз и знал здесь каждую халупу, каждую водоразборную колонку, каждое мало-мальски заметное дерево и даже куст. Верно, это было давно, когда он жил и кузнечил тут. Но едва ли мостовые и дома изменились, они, чай, просто постарели, обветшали, осыпались, стали угрюмей и темнее.
Наверное, Полу тоже было больно, когда та тварь рвала его на части. Нужно пошевеливаться.
Но я не могла пошевельнуться.
Комполка знал, что еще в сорока верстах от Челябы начдив-27 Павлов и комбриг-3 Хаханьян (его полки, как известно, шли на острие наступления) обсуждали способы связи с подпольем и план совместных действий. Тогда же по надежному адресу послали связного, и тайный Челябинск условился с ним о паролях и схеме восстания. Теперь в роще, что приткнулась к Южной площади, полк встретят, должны встретить проводники. Они укажут лучший путь к станции, то есть маршрут, где нет засад и заранее подготовленной обороны.
– Когда Виола заболела, мы были в ужасе. Думали, это что-то заразное, и вся семья в опасности. Она была так напугана. Мы не хотели, чтобы ее запирали в карантинной палате, вдали от нас. Единственное, что ей хоть немного помогало, – сон в обнимку с сестрой. – Мама улыбнулась. Одной лишь мне в этой комнате. – Когда ты обнимала ее, Оливия, ей становилось легче дышать, она почти не плакала… будто бы становилась сильнее. Мы думали… какое-то время… что все-таки она поправится.
В шесть утра выскочив на площадь вслед за своей разведкой, Вострецов никого не увидел, и лицо его побледнело от досады. Конь, почуяв шенкеля, взял было с места в карьер, но в следующее мгновение, ощутив тугой удар узды, поднялся на дыбы.
– Но ведь так и вышло, мам, – ответила я. – Виола здесь, с нами.
Сестра молчала.
Успокоив жеребца, Вострецов достал из грудного кармана потемневшую от времени вересковую трубку, набил ее табаком из кисета, чиркнул спичкой. И тотчас лицо его утонуло в клубах дыма. Степан Сергеевич курил эту люльку с прямым чубуком и на привалах, и в бою, и на постели, и еще бог знает где, за что получил прозвище «Трубка», которое знала вся дивизия.
– Вам было по три года. О, наши милые девочки… Однажды мы пришли проведать вас, и Виола не двигалась… не дышала. Ты обнимала ее крепко-крепко. Ты все никак не хотела ее отпускать, кричала, не переставая. И тогда Джон… ох, Джон…
Как только он поджег табак, из-за деревьев рощи вышли два приметных человека чиновного обличия и решительно помахали руками.
Мама осеклась. По щеке покатилась слезинка. Мне хотелось обнять ее. Или ударить, я не знаю. Сделать что угодно – лишь бы она замолчала. Чудовища в лесу, пылающий шаттл в горах, исследовательский корабль на орбите – все это вдруг перестало казаться мне таким уж опасным. Теперь меня больше всего пугал рассказ матери. Как же так… нет, невозможно. Не может этого быть. Я отказывалась верить.
– Джон сказал, что у нас осталось много данных Виолы, – продолжала мама. – У нас были снимки мозга, сделанные врачами, когда мы пытались выяснить, что с ней не так. У нас были записи ваших снов. Мы хорошо знали ее… да и потом, ей было всего три годика. Было бы гораздо сложнее, будь она старше.
Небо на востоке только-только бледнело, но все вокруг можно было сносно рассмотреть.
– Перестань, – прошептала я.
– Не так уж трудно сделать модель трехлетнего ребенка. Конечно, речь все-таки о человеке, но со стороны такой ребенок выглядит, как настоящий. И если постепенно наращивать вычислительные мощности, ребенок может расти, учиться и развиваться… прямо как настоящая Виола.
Один из встречных подошел к безбожно дымившему всаднику и сказал, усмехаясь:
– Моя сестра и есть настоящая Виола, – прошептала я, задыхаясь. Мне хотелось кричать. Вопить на весь мир. Удивительно, что я вообще способна издавать какие-то звуки.
— Дожили, слышь: спички прикурить нету. Одолжи огня, командир.
– Словом, тот монстр не тронул твою сестру, потому что Виола не живая. Она – синтет. Андроид.
Виола крепче сжала мое плечо. Я посмотрела на нее. Она не расстроена, не смущена: просто грустна. Наверное, она не хотела, чтобы истина открылась.
Это был пароль, и Вострецов, повеселев, отозвался: «Прижигай от трубки!» В тот же миг он соскочил с коня и обнял связных так, что у них затрещали кости. Отступив на шаг, представился:
– Так ты знала? – спросила я.
— Краском Вострецов. Степан Сергеевич.
Связные назвались, в свою очередь:
— Федор Кузьмич Белов.
— Готлиб Гансович Проза.
Степан Сергеевич прекрасно знал, с кем имеет дело. Особый отдел армии заранее осведомил командира волжцев, кто его встретит у березовой рощи.
Оба подпольщика были примечательные люди. Готлиб Гансович Проза, партиец с десятого года, до чешского мятежа руководил Омским губернским совдепом. Уйти из города он не успел и вскоре, посильно изменив внешность, устроился в филиале шведской торговой фирмы по продаже сельхозмашин и орудий. Шведы колебались, надо ли брать в это смутное время человека без роду и племени, но Проза отлично владел шведским и русским языками, и у фирмы просто не было выбора.
Уже скоро Готлиб Гансович стал одним из опорных людей дела. Он был не только переводчик, но и монтер, инструктор, механик по установке машин.
Как только подпольщик укоренился в фирме, к нему явился Иван Алексеевич Медведев (Разницын), товарищ по партии, ее ветеран. Большевику грозил арест.
Проза взял Медведева к себе подсобным рабочим, и партийцы, прикрывая друг друга, избежали тюрьмы и смерти.
Что касается Федора Белова, то он появился в Сибири в конце мировой войны. Дважды раненный в рукопашных, солдат, не снимая погон, занимался посильным трудом: с отрядом ополченцев косил и прессовал сено, покупал и отправлял фронту скот.
Служба привела его в Омск. Там Белов отправился в шведскую фирму, договориться о покупке пресса. Вот тогда, в шестнадцатом году, они и познакомились, Проза и Белов, довольно скоро установив, что принадлежат к одной партии. Однако Медведев в ту пору был в поездке, и свести знакомство с ним не удалось.
Прошло несколько лет. На Урал медленно надвигалась весна, календари показывали апрель 1919-го. Это было черное время подполья: белые только что разгромили кассу взаимопомощи стрелочников, которой управляли большевики, и партийный Центр Челябинска.
Белов теперь служил коммерческим конторщиком в багажной кассе станции Челябинск. Как-то к окну кассы подошел суховатый, немногословный человек, огляделся, сказал, посмеиваясь:
— Что ж ты загордился, Федор Кузьмич, старых друзей не признаешь?
Белов, услышав характерный акцент Прозы, весело ахнул, однако кассу тотчас не покинул: за ними могли наблюдать филеры.
— Зачем изволили пожаловать? — полюбопытствовал он тихо.
Быстро выяснилось, что Готлиб Гансович «изволил пожаловать» в Челябинск для установки чаемешальной машины на одной из развесочных фабрик. Это была легальная причина приезда. Но был и тайный партийный приказ.
Западносибирские большевики посылали в помощь челябинцам надежных людей — надо было как можно скорее возрождать подполье после ужасного провала.
Узнав, что запасные части для чаемешалки еще не прибыли из Омска, Проза сообщил Белову адрес местной явки и добавил: познакомит его там с весьма примечательным человеком.
В восемь часов вечера Федор Кузьмич явился на Уфимскую, 20, в небольшой деревянный дом.
Навстречу гостю поднялись Проза и плечистый коренастый человек, в жилетке, с черной окладистой бородой.
— Иван Алексеевич Медведев, — представил его Готлиб Гансович. — Он же — Разницын.
Медведев был одет живописно. Кроме жилетки, на одном плече висела поддевка, яловые сапоги блестели от жира; на голове красовалась фетровая шляпа, а во рту торчала трубка, обкипавшая дымом. И Белову нетрудно было догадаться, что эта купецкая одежда избрана с умыслом, в целях конспирации.
Подпольщики быстро договорились о совместной работе. Иван Алексеевич в одеянии купца и Федор Кузьмич в форме железнодорожника будут ходить вместе, наблюдать за врагом, запоминать, то есть делать все, чтобы раскрыть планы белых и помочь своим.
Снова Проза приехал сюда во второй половине июля; 26-я и 27-я стрелковые дивизии красных выходили уже на ближние подступы к Челябинску. Двадцатого июля Колчак приказал форсировать эвакуацию города, полагая, что у него в запасе еще семь-десять дней. Коммунисты стремились всеми силами доказать адмиралу, что он заблуждается.
В частях Колчака бушевала паника. Бежали на восток, под штыками отправляли железнодорожников и оборудование заводов.
Белов должен был уехать из Челябинска вместе с багажной кассой. Он явился со всеми в вагон, положил свой узелок с рубахой и хлебом на полку, а за минуту до отправления соскочил с подножки вагона и ушел на конспиративную квартиру Медведева на Лесной
[79] улице. Здесь его уже ждали хозяин явки, Проза и казначей, захвативший с собой для нужд партии все наличные деньги станции.
Двадцать второго июля в окно домика постучали. Проза вышел на крыльцо и увидел монаха в черной сутане, из-под нижнего края которой замечались пропыленные и странные в этом случае сапоги.
— Могу ли я видеть госпожу Тамару Каллистратовну Святосельскую? — поинтересовался чернец.
Услышав, что Святосельская выехала в Екатеринбург двенадцать дней назад, святой отец полюбопытствовал, какой сегодня день?
Ему сказали «вторник», и монах, весело качнув головой, заключил:
— Вторник и суббота, считает вся Россия, легкие дни.
– Знала, – ответила она. – Уже давно. Не сразу поняла, но было так много нестыковок. Мне велели изображать больную, оставаться в кровати. Так у меня появилось много времени на раздумья… общение по переписке. Я ввязалась в это, чтобы получить ответы на вопросы о самой себе – не говоря притом никому, для чего мне нужна их компания. Прости меня, Оливия. Я очень хотела сказать тебе…
Это был тайный язык, и они обнялись тут же на крыльце.
Войдя в дом и отдышавшись, незнакомец назвал себя: Богословский (Виноградов), сотрудник политотдела 5-й армии.
– Так я и знал! – Мишель вклинился между мной и Корой, разделяя наши переплетенные пальцы. Он толкнул меня в грудь, и я отшатнулась назад, к Виоле, инстинктивно защищая ее от него. Как ни странно, но мне стало легче. Она все еще моя сестра. Если то, что говорит мама, – правда… Нет, не может быть! Но, вообще-то, она никогда не лгала мне раньше, да и зачем ей плести небылицы в такой ситуации, еще и таким серьезным тоном? Да и пусть. Пусть даже – правда. Не имеет значения, наплевать. Виола – все еще моя сестра. Какой бы она ни была внутри, она – родной мне человек.
Это был тот самый посыльный, что, перейдя линию фронта, принес челябинскому подполью известие о железном марше красных полков.
Мишель все наступал, заставляя меня сделать еще шаг назад.
…Вострецов снова опустился в седло и подозвал к себе командира разведки. Проза и Белов
[80] предупредили бывшего челябинского кузнеца, что наступающих могут встретить засады у рощи и городского кладбища, и Степан Сергеевич послал туда разъезды. Но оказалось, что белые уже убрались, и батальоны беспрепятственно пошли к станции.
– Я знал, что все ложь! – Он ткнул в меня пальцем. – Андроид? Член семьи? Это ненормально. Неправильно, черт побери! Тебе не место среди нормальных людей, если такие вещи для тебя приемлемы. Не место…
Сейчас главное заключалось именно в этом: заблокировать «железку», по которой надеялся укатить на восток разбитый Колчак.
Я оттолкнула его руку, решив не дожидаться, пока он ткнет меня пальцем в глаз. Мишель сжал руку в кулак, похоже, готовясь меня ударить. Но я не двинулась с места, заслонив собой сестру.
Это, впрочем, было ясно всем и, прежде всего, рабочим «Столля», мастерских, Копейска.
– Попробуй тронь, – мягко предупреждаю его я. – Потом пощады не жди.
Сдержав на одну минуту коня, Вострецов вслушался в утренние звуки города. На юге, сначала нестройно, затем все дружнее и гуще загремели выстрелы, слышался визг гранат, раздавались тревожные свистки паровозов.
– Профессор Шипп, скажите, чтобы он перестал! – вмешалась Кора.
Степан Сергеевич удовлетворенно покачал головой: станция и завод «Столля» начали восстание.
Еще выстрелы слышались на Александровской площади
[81], там тоже шла, надо полагать, сильная схватка.
– Я в первый раз вижу этого паренька, – ответила мама. – Сомневаюсь, что могу ему что-то запретить. Нам нужно сейчас предельно сосредоточиться…
Вострецов вывел волжцев за рощу, оставил здесь заслон и, приказав комбату-3 Федорову поспешать к нефтяным и оружейным складам и депо, остальные роты повел на станцию.
Однако он не стал торопиться, а увлек бойцов на боковые, хорошо ему знакомые улочки и, со странным чувством радости и тревоги, утвердился в голове боевого порядка. Близ «Столля» спешился, жестом подозвал командира конной разведки Гришку Кувайцева, сказал, похлопывая себя плеткой по сапогам:
– Если ты хотела, чтоб мы сосредоточились, не надо было ничего говорить о Виоле! – выпалила я, не сводя глаз с Мишеля.
— Не торопясь — на станцию! Освети мне ее, Григорий Иваныч!
— Не торопясь? — удивился Кувайцев.
– Другого раза могло не представиться, – жестко парировала мама. – Эти существа – по сути, высшие хищники. Все в них заточено на убийства. Ты сказала, что не видела у них глаз. Что еще ты заметила?
— Не торопясь, — подтвердил комполка. — А что медлить и топтаться не надо, — сам знаешь.
— Все понял! — повеселев, крикнул комвзвода и взлетел в седло. — Не изволь сомневаться, Степан Сергеевич!
Ненавижу такие вопросы. Стараясь не терять Мишеля из виду, я ответила:
Здесь, в батальоне, шедшем на станцию вместе с Вострецовым, были комиссар полка Николай Великосельцев и помкомполка Михаил Рашке. Вострецов покосился на боевых товарищей, на рябоватой физиономии бывшего челябинского кузнеца возникла хитрая усмешка, и он крикнул вдогон разведке:
— Стой, Кувайцев! Назад!
– Они двигаются быстро. Слишком быстро. Значит, им нужно очень много энергии. То есть они должны быстро убивать, быстро питаться и быстро двигаться дальше, продолжая охоту. Не думаю, что они млекопитающие – если судить по земным меркам.
Недовольный разведчик, круто повернув коня, осадил его перед начальством.
— Ну, что еще, Степан Сергеевич?
– Я не видела, чтобы они что-то ели, – подала голос Виола.
Подавая рукой знак, чтоб задержался, Вострецов сказал Великосельцеву:
– Конечно, они не млекопитающие, – встрял Мишель. Похоже, он поступился своей воинственностью, чтобы блеснуть умом. – У них нет шерсти.
— Просьба у меня к тебе, комиссар. Вели говорить.
– Существуют млекопитающие с почти незаметным волосяным покровом – особенно среди тех видов, что встречаются на планетах земного типа, – заметила мама. – Оливия права. Они двигаются на манер насекомых. Быстрых и крупных, невероятно опасных насекомых.
На вид добродушный, но твердый, как железо, Николай Николаевич Великосельцев уже достаточно хорошо изучил Вострецова. Он усмехнулся, проворчал:
– Мне это не нравится, – захныкала Лин. – Мне все это не нравится. Вы пугаете меня. Вы же взрослая! Зачем вы меня пугаете?
— Говори, Степан Сергеевич.
— А просьба такая: покомандуйте тут с моим помощником, а я погуляю, душу отведу. Все ж я, хоть и маленько, а челябинский пролетарий!
Хуан попытался успокоить ее, но случилось непоправимое: атмосфера в комнате и без того была напряженная, а теперь стала враждебной по отношению к нам. В этот раз Мишель без шуток замахнулся на меня. Изловчившись, я заломила ему руку за спину – если верить моему опыту, это жуть как больно. Мишель взревел, взмахнул свободной рукой, вот только метил уже не в меня – вместо этого он схватил Виолу за волосы.
Комиссар покачал головой, полюбопытствовал:
— А ежели я возражать стану, все одно отправишься?
Раздался оглушительный треск маминого электрошокера. Волосы мои взметнулись в стороны, кожа напряглась, и на мгновение все озарила яркая вспышка. Виола крепче стиснула мое плечо. Алиса пронзительно взвизгнула, заглушив все остальные звуки.
Мишель застыл на месте. Я медленно отпустила его руку и отошла.
— Все одно.
Мама направила на него электрошокер. Раздался щелчок – это Кора взвела курок, взяв Мишеля на мушку. Тот вытаращил глаза от испуга.
— Тогда валяй! Тебя ведь не сдержать, как борзую в виду близкого зайца!
Помолчал, сказал суховато:
– Да что с вами такое?! – закричал он. – Почему это я здесь – плохой парень?
— А знамя я тут оставлю. Сам понимать должен.
– Ты пытался ударить мою дочь, – пояснила мама.
— Добро, — согласился Вострецов и крикнул знаменщику: — Расчехли, чтоб видела Челяба, кто идет!
– И схватил за волосы мою сестру! – добавила я.
Знаменосец и два его адъютанта развернули полотнище, и на его кроваво-красном поле загорелись под первыми лучами солнца золотые слова и цифры:
– Да какая она тебе сестра! – Он мерзко хихикнул. – Она же робот!
«РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ПОЛКЪ 242 ВОЛЖСКИЙ.
МОСКВА. ЗАМОСКВОРЕЦКИЙ РАЙОНЪ».
Виола ничего не сказала – лишь стыдливо отвернулась.
Я покачала головой.
В полку, кроме москвичей, были и питерцы, и симбирцы, но так уж получилось, что знаменем части стал стяг 2-го Московского полка.
– Нет. Она моя сестра, и мы собираемся отсюда убраться. В квадроцикле нам всем хватит места – фиг с ними, с ремнями безопасности.
Полюбовавшись флагом, Степан Сергеевич прыгнул в седло, и тотчас конники во главе с «Трубкой» поскакали к станции. Впереди и на флангах зорко неслись разъезды.
Я сделала паузу и пересчитала присутствующих. Хотя нет, все мы не влезем. Три человека спереди, три сзади, а нас восемь. Вездеходов больше нет – на своем папа уехал утром в колонию, а мамин остался в лесу. Когда она нашла нас на болотах, его при ней не было. То есть, убегая от одной из тварей, она, должно быть, потеряла его.
Близ водокачки жидкими залпами стрельнула по ним белая застава, и Степан Сергеевич первый вырвал шашку из ножен. В другое время он укорил бы разведку, что ввязывается в неположенный ей бой, но тут полагал — иного пути нет и можно потешить душу смертной веселой гульбой!
Я встряхнула головой повторила тверже:
Взвод иссек белых клинками и снова рысью пошел к станции. Оборачиваясь на ходу, чтоб определить, велики ли свои потери, Вострецов увидел, что его догоняют пулеметные тачанки. Это, конечно, Рашке, беспокоясь за «Трубку», подкреплял его огневыми средствами.
– Нам всем хватит места. – Если мне удастся соорудить что-то вроде прицепа – так оно и будет. – Виола, неси кислород… – Я осеклась. Посмотрела на сестру – она улыбнулась.
Отряд влетел на станцию, «максимы» стащили на землю, и пулеметчики тотчас легли за броневые щиты.
– Мне не нужны кислородные баллоны, – ответила Виола. – Мне ничего не нужно, кроме ежедневной подзарядки. Не волнуйся обо мне, лучше о себе подумай. Я уже однажды умерла, забыла? Не рекомендую тебе повторять мой путь.
На путях и платформах бушевал переполох. Бежали бог весть куда обезумевшие офицеры, свистели и толклись на рельсах паровозы, плакали и кричали в теплушках офицерские жены, оставленные мужьями, пытались наводить порядок военные и гражданские власти, бессмысленно палили из винтовок казаки охраны, то тут, то там темнели убитые.
– Значит так, робота мы оставим здесь, – заявил Мишель.
– Мишель, – шикнула на него Кора.
Гром хорошо различимого боя слышался лишь близ вагонного депо, где подполье Якова Рослова в упор сокрушало белых.
– Технически я андроид, – заявила Виола. – Разница есть. Роботы по большей части не обладают интеллектом – они созданы для выполнения определенных задач, а не для того, чтобы развиваться как личность. Я – такой же человек, как и ты. Просто неорганический.
В какую-то минуту звук боя сгустился, почти спрессовался в сплошной гул, и Вострецов увидел, как навстречу Рослову несутся каппелевцы и казаки.
Я вздрогнула, когда она это сказала – ничего не могла с собой поделать.
Один из георгиевских кавалеров, не останавливаясь, швырнул гранату в пулеметчика волжцев. Раздался взрыв, и красноармеец мгновенно умер. И тотчас, будто это был сигнал для эшелонов, задергались вагоны и пошли по стрелочным улицам. Степан Сергеевич упал у «максима» и подтянул к себе пулемет. В ту же секунду уцепился за его рукоятки и, резко повернув ствол, поймал в прицел паровоз головного состава, вдавил оба больших пальца в гашетку, так что побелели запястья, и длинная очередь свинца слева направо и справа налево прожгла локомотив. Машина мгновенно окуталась паром, будто испустила дух, дернулась и замерла.
– Омерзительно, – процедил Мишель.
Закрыв сибирский выход со станции, красные стали стрелять по платформам, не трогая, впрочем, теплушек и классных вагонов, где могли быть дети и женщины, а то и походные госпитали.
Хуан встал с дивана.
Но на станции, на крышах домов и теплушек, за укрытиями — тоже не младенцы какие-нибудь, тоже понюхали пороха на веку, — и полетели в красных белые сталь и свинец.
– Погодите, если она… если эта штука – искусственная, она может пойти и привести нам помощь, верно? Мы можем запереть двери и подождать, пока она не вернется с колониальной охраной.
Несколько казачьих офицеров сделали отчаянную попытку увести со станции бронепоезд. К нему подцепили платформы с орудиями, почтовые вагоны с секретной перепиской. За реверс стал машинист с погонами поручика.
– Ну уж нет! – возмутилась я. – Я не пущу Виолу в колонию одну, даже думать брось!
– Почему? – спрашивает Алиса. – Мы же знаем, что ей ничего не грозит.
Состав быстро набрал скорость и пошел по уцелевшей стрелочной улице на восток. Он уже почти вышел за пределы станции, когда к стрелке на его пути бросился подпольщик Никита Курмышкин. Это был человек Ивана Терентьевича Данилова, и он получил от своего командира железный приказ: спустить бронепоезд под откос. Стрелочник перевел рукоять перед самым носом машиниста, и тот не успел затормозить. Громадная бронированная машина пошла по одной колее, вагоны — по другой, и вот уже все колеса соскочили с рельсов и стали перегрызать шпалы, как спички, сокрушать столбы, деревья, будки. Теперь была окончательно закупорена сибирская линия, а также закрыт выход на Екатеринбург.
– Меня можно сломать, – заметила Виола. – Но…
Внезапно Степан Сергеевич крикнул своего порученца и, велев ему лечь за пулемет, кинулся к бронепоезду. Из будки паровоза по наступающим бил из нагана бесстрашный, а может, пьяный офицер.
– Никаких «но»! – отрезала я и добавила, ткнув пальцем в Хуана: – А ты не вздумай впредь мою сестру называть «этой штукой»!
Вострецов несколько минут наблюдал за ним из-за водокачки и, подождав, когда неприятель истратил все семь патронов в барабане и стал заряжать оружие, пошел навстречу застрявшему бронепоезду.
Тут что-то грохнулось на крышу нашего дома – явно что-то большое. Мы все притихли.
Однако офицер успел заполнить патронник и выстрелил в краскома. Пуля врезалась в водокачку.
– Лови, – шепнула мама, протянув мне электрошокер. Я взяла его чисто автоматически и передала Виоле мачете, с которым не расставалась с самой поездки. Она придвинулась ближе ко мне, и меня охватила радость: все-таки у меня, Виолы и Коры было хоть какое-то оружие, когда у других – пустые руки. Никто не тронет мою сестру. И Кору тоже. Похоже, она на грани паники. Меня терзала вина – кто-то должен присмотреть за ней. Кто, если не я?
Степан поднял пятерню, и над путями, перекрывая шум боя, прогремел его иерихонский бас:
Умру – но буду ей надежной подругой до конца.
— Коренев, а Коренев! Повремени чуток!
Все мы внимательно посмотрели вверх, прислушиваясь, как за первым ударом последовало несколько легких постукиваний, как будто кто-то испытывал кровлю на прочность. Я вспомнила о когтях монстров, которых мы видели. Похоже, они могли прорвать все что угодно. Солнечные батареи и кровельное железо их не остановят.
Огонь из будки прекратился.
— Жизнь наша временна, оно так, — усмехаясь, пробасил краском. — Однако ж, чо те торопиться на тот свет? Эту голову отсечем, другой не приставишь.
– Дай пистолет! – прошипел Мишель.
– Нет, – твердо ответила Кора и прижалась ко мне. Я огляделась, и с ужасом заметила, что мама куда-то ушла. Место, где она только что стояла, пусто. Мы одни.
Может быть… может быть все это – не на самом деле. Может, это ужасный, затянувшийся кошмар, и мой мозг одну за другой прокручивал эти кошмарные сцены, но в любой момент я проснусь, и наступит утро. Рано или поздно все это пройдет.
Убедившись, что офицер его слушает, закричал снова:
Но кошмар не проходил, и я не просыпалась. Жуткий скрежет доносился сверху – будто существо на крыше проверяло, насколько легко будет прорваться внутрь. Кора, Виола и я теснее прижались друг к другу, готовые биться насмерть. Перспектива выглядела неизбежной. Алиса, Хуан и Лин с ногами забрались на диван – безоружные пред лицом собственной надвигающейся гибели. Перепуганные приходом крупного хищника мелкие зверьки – вот кто они сейчас.
— Ты меня знаешь, Коренев. Кидай оружие — и быстро ко мне. По старой дружбе поладим, сибиряк!
Но Мишель – настоящая темная лошадка. При нем нет оружия, но, судя по всему, он твердо намерен биться. Я беспокоилась, что он попытается отнять у нас оружие ради битвы, в которой не сможет победить. Мне бы не хотелось одновременно сражаться и с внутренним, и с внешним врагом. И где-то в глубине моего сознания билась предательская мысль: лучше бы это Мишель, а не Пол дал деру тогда в лесу. Было бы намного проще, не будь его сейчас с нами.
Андрей Коренев был однополчанин Степана, в свое время он командовал ротой в 14-й Сибирской пехотной дивизии. Меньшевик, убежденный и последовательный, он чуть ли не по каждому политическому вопросу спорил с Вострецовым до хрипоты, видя в нем вожака нищебродья, голытьбы.
И еще мне нужно было найти маму.
— Ну, бросай оружие! — повторил Вострецов. — И беги сюда, пока я не приказал взорвать бронепоезд.
Как будто прочитав мои мысли, она вышла из коридора, соединявшего гостиную с нашими спальнями и кабинетом, который она делила с отцом. В руках – серый рюкзак с логотипом морской пехоты. Вещица явно видала виды: на постромках – пятна, тут и там дыры, но выглядит так, будто перенесет еще сотню передряг. Рюкзак мама протянула мне.
На блестящие наезженные рельсы со звоном упал наган и в следующее мгновение с подножки спрыгнул офицер. Вострецов приложил руку к фуражке.
— Командир 242-го Волжского полка красных, — представился он колчаковцу.
– Мне очень жаль, что пришлось все рассказывать тебе в таких вот обстоятельствах, – сказала она. – У нас с папой был план… рассказать тебе на восемнадцатилетие. Мы оба хотели, чтобы у тебя было время подумать… Принять все это. Ты заслужила, чтоб было так, а не иначе. Простишь меня?
— Начальник бронепоезда русской армии поручик Коренев, — криво усмехнулся пленный.
К Вострецову, привлеченные необычной картинкой, уже подходили однополчане — адъютант Паша Одинец, помощник Степана Сергеевича Михаил Рашке, приведший на станцию батальоны Волжского полка.
Ее слова звучали так, будто она прощалась со мной. Я инстинктивно взяла рюкзак и прижала к себе – он был довольно тяжелый.
— Ну вот что, — сказал уралец, не любивший предисловий. — По закону войны я должен тебя расстрелять, Коренев. Но посколь ты выполнил мой приказ и сдался, и как ты однополчанин мне, предлагаю тебе небольшую должность в моем штабе. Возьмешь?
– Не понимаю, о чем ты…
Офицер сплюнул почти сухую слюну на стальное полотно, скривился ядовито.
— Не был я холуем у вашего брата и не буду, Степка.
– Позаботься о своей сестре. А она всегда будет заботиться о тебе. Вы – семья, что бы кто ни говорил. Держитесь друг друга. – Мама повернулась к Виоле и печально улыбнулась. – А вот тебе не следовало так рано догадываться обо всем!
— Ну, как хошь, — не стал настаивать Вострецов.
И кивнул Одинцу.
– Извини, мам, – вздохнула Виола.
— Отведи в плен. И пусть покрепче сторожат фронтового дружка моего!
– Не извиняйся. В семье Шипп дураков не рождалось.
Стихал, умолкая, четырехчасовой бой, мамаево это побоище, где много крови потерял Колчак, не считая тысячи паровозов, трех бронепоездов, двадцати орудий и пулеметов и многих сот пленных. Нет, конечно, не одни волжцы доконали здесь полки Каппеля, — геройски дрались бывший полк Степана Сергеевича, Петроградский, и челябинское партийное подполье, «Столль» и «чугунка».
Шум сверху усилился. Кора ахнула и крепче прижалась ко мне. Все произошло так быстро. Каких-то три дня назад я могла только мечтать о такой близости, а теперь… о-хо-хо, ирония судьбы жестока.
В самом конце боя к Вострецову подбежал Яков Рослов, сказал со слезами на глазах:
– Я люблю вас обеих, – сказала мама, и, прежде чем я успела ответить, шагнула к нам, обняла нас с Виолой за плечи и прижала к себе. Потом, отпустив нас, решительно шагнула к двери.
— Близко ли твоя медицина, друг? Помоги. Пуля в живот попала Александру Ивановичу Феоктистову. Старшой моей подпольной десятки. Герой без упрека.
С одной стороны – я прекрасно понимала, что она задумала. С другой – я потрясена, я не понимаю, зачем она распахнула дверь, вышла во двор и замахала руками над головой, будто сигналя садящемуся шаттлу.
Однако в ту же минуту рядом оказался кузнец Савелий Абрамов
[82], стащил с головы фуражку.
– А вот и я, чудище! – крикнула она. – Профессор Кэтрин Шипп, сделана полностью из натурального мяса! Цып-цып-цып, иди ко мне!
— Не надо врача, Яков Михайлович. Вечная ему память.
Тварь низверглась с крыши, двигаясь так быстро, что казалась блестящим черным вихрем. Мама вскрикнула. Монстр схватил ее и с шипением потащил в сторону, потом запрокинул голову, готовясь челюстями нанести первый удар.
Люди, окончив бой, сходились в кучки, оживленно перебрасывались фразами, смеялись и покрикивали, стараясь освободиться от страшного нервного напряжения боя.
Виола схватила меня за локоть, и я отвела взгляд.
К Вострецову, ведя коня в поводу, явился Кувайцев, кинул ладонь к фуражке:
– Бежим, – шепотом скомандовала сестра.
— Имею сообщить анекдот, командир.
И мы побежали. Все мы, семеро. Я, моя сестра, Кора и одноклассники, приглашенные на вечеринку. Мы убегали от монстра, убивавшего мою мать. Убегали от жуткого шипения и криков. Убегали, не оглядываясь назад, как бы сильно нам не хотелось, потому что впереди – будущее, а позади – ничего.
И посмотрел в повеселевшие голубые глаза кузнеца синими глазами рязанщины.
Наше прошлое умерло.
— Не волынь. Докладывай.
О, мама…
— На путях — штабные вагоны Каппеля. Пустые. Один набит. Беляки.
— И что ж тут смешного, хотел бы я знать?
Я не смогла спасти тебя.
— Закрючились — и визжат. Бабенки с ними. Пьяненькие.
— Закрючились, говоришь? Сейчас раскрючим!
И мне оставалось лишь надеяться, что ты смогла спасти всех нас.
Все отправились к осажденному вагону с облупленным малиновым крестом. Вострецов пудовым кулаком постучал в дверь.
— Не откроем, не откроем! — стенали женские голоса. — Они убьют нас!
Чей-то начальственный баритон увещевал:
— Без паники, господа, прошу вас… Тут явное недоразумение… Какие, к дьяволу, красные!
Глава одиннадцатая
— А ты вылезь и погляди, — посоветовал Кувайцев.
Снова сильный визг женских голосов:
На пределе возможностей
— Не смейте открывать! Они же узурпаторы!
— Ах, узурпаторы… — помрачнел Вострецов, не поняв этого слова, но угадав, что ругательство. — Тогда конец вам всем, падлы.
Оставить квадроцикл во дворе было самым умным нашим поступком за весь день. Я бросила шокер и мамин рюкзак на дно, вставила ключ в замок зажигания и запустила двигатель, не дожидаясь, пока все сядут. И вовсе не потому, что я жестокая – я-то знаю, что Кора с Виолой помогут остальным забраться.
И крикнул громко и четко, чтобы слышали в плененном вагоне:
— Адъютант Одинец, клади динамит под колеса. Поджигай шнур, чтоб всех к чертовой матери на распыл!
Нас слишком много. Даже без мамы – нас слишком много. Лин как самая маленькая забралась между передними и задними сиденьями и обвила руками колени Хуана, чтобы не вылететь наружу, когда машина рванет с места.
Порученец, понимая полезную игру командира, закричал в том же духе:
— Ложу взрывчатку и зажигаю шнур спичкою… Зажег!
Кора дождалась, пока все кое-как утрамбуются, и, едва перебивая шум двигателя, сказала:
В несчастном вагоне все враз стихло, как в гробу, и тут же взвыл хор голосов, баритон громче всех:
– Гони!
— Сдаемся… Сдаемся… Тушите!..
Я вдавила газ до отказа, наплевав на все правила безопасного вождения; пусть они останутся тем, чьих мам не сожрали хищные космические монстры.
Двери, повизгивая, открылись, на землю первый спрыгнул генеральчик, толстенький, в красных пятнах волнения, — потом оказалось — начальник снабжения корпуса. За ним вылезли корпусной инженер и казначей. А медицинским девочкам рыцарски помогли спуститься красные герои, бережно приняв их в свои объятия, ибо они были смазливые, черт бы их всех побрал!
Ворота слишком уж близко к передней части дома; мы привлечем внимание, если поедем туда (если еще не привлекли).
Пашка Одинец тут же впрыгнул в вагон, сунулся в салон, вернулся к Вострецову.
– Держитесь крепче! – крикнула я и помчала прямо на забор.