Возбужденный и довольный, он говорил о том, как его багрово-красные почтари далеко в России, за Уральским хребтом, будут выводить голубят чистой немецкой крови.

— Я буду дарить вам дойчэ шаутаубэн![63] — с гордостью заключил Пауль.

Я замахал руками:

— Что ты, что ты! Я не могу взять таких дорогих голубей! У тебя только одна пара почтовиков, остальные беспородные птицы.

— Это есть ничего! — заторопился Пауль. — Я буду достать другие.

Полковник взял мальчика за плечи:

— Не довезет майор твоих птиц до России. Да и некогда ему заниматься с ними: война.

— Завтра — нет война! — убежденно возразил Пауль.

— Так то завтра! — засмеялся Петр Андреевич. — А он — военный, его сегодня убить могут.

— Да нет! — возразил я полковнику. — Не в том дело. У Пауля только одна пара почтарей. А он собирается отдать их заезжему человеку. Я не могу взять.

Я говорил это совершенно честно. Мне, и в самом деле, очень хотелось иметь багрово-красных немецких почтовиков. Ах, каких прекрасных летунов я вырастил бы у себя дома, спарив немцев с вишневыми московскими почтарями! А там, чем черт не шутит, скрестил бы с ними уральских чаек[64] и получил бы птицу, отлично берущую высоту! Одним словом, я размечтался.

Но, взглянув на мальчика, вспомнил, что это его единственное богатство, — и отказался.

Пауль сначала огорченно вздохнул, а потом стал упрашивать меня с таким жаром, что я не выдержал.

Хотите удивляйтесь, хотите нет: я согласился принять этот необыкновенный подарок. Люди, которые не любят птиц, едва ли поймут меня. А любой голубятник одобрит мое решение и так, без длинных объяснений.

Я, разумеется, понимал, что ждет меня. Нет, не избежать насмешек фронтовиков! Не преминут они потешиться над приятелем, таскающим за собой клетку с птицами. Но ведь, и в самом деле, не сегодня — завтра конец войне, меня демобилизуют, вещей у меня кот наплакал. Довезу птиц!

Пауль, узнав, что я согласен, захлопал в ладоши. С серьезным, с важным даже видом он стал рассказывать о замечательных качествах выставочных почтарей. Мальчик сообщил, что в 1900 году немецкие любители птиц решили усовершенствовать своих почтовиков «по линии красоты». Что это за линия — никто толком не знал. Однако все сошлись на том, что новая птица должна иметь круглую голову, даже круглее, чем у английского и антверпенского выставочных почтовиков. Многие годы совершенствовали немцы новую породу. После первой мировой войны «голубь красоты» уже считался одной из лучших птиц Германии.

— Шён![65] — поднимая птицу над головой, торжествовал Пауль. — Красивый глаза!

Действительно, глаза у птицы были большие, слегка выпуклые, очень выразительные.

— Я вам и клетка буду дать! — восклицал мальчик. — А если мама купить зерно, буду вам зерно дать.

Мы уже знали, что мама Пауля отправилась в ближнюю деревню, где у нее была родственница. Жена расстрелянного учителя надеялась выменять на столовое серебро немного пшеницы или пшена.

Мы поднялись из подвала и прошли в сад. Было уже совсем темно. Стрельба в центре города нарастала.

Полковник отвел меня в сторонку и сказал:

— Ты стелись, а я пройдусь в штаб армии, узнаю обстановку. На сон грядущий.

Пока Петр Андреевич отсутствовал, мы поделились с Паулем планами мирной жизни. Он непременно хотел стать учителем, идти по тропинке отца.

Полковник вернулся быстро.

— Звонили из твоего штаба, — сообщил он. — Ты должен быть завтра в полдень на месте. Из Берлина лучше выехать до солнца. Доберешься не спеша. А теперь спать, не мешкая.

Пауль попросил разрешения переночевать с нами — и устроился на брезенте рядом со мной.

Я долго не мог уснуть, разглядывая в чистом апрельском небе яркие звезды и слушая, как постепенно угасают последние выстрелы кровопролитной многолетней войны.

Пауль тоже не спал. Тесно прижавшись ко мне, он шепотом рассказывал о своем отце, умном, спокойном и храбром человеке, ненавидевшем Гитлера, фашизм, войну.

Наконец мальчик повернулся на бок и сонным голосом пожелал мне доброго сна. Я сказал, что мы уедем от него на исходе ночи.

Он не понял меня.

— Вир фа́рэн ин дэр нахт ам, — повторил я по-немецки.

С Пауля сон как ветром сдуло. Он очень расстроился, вскочил и куда-то убежал. Вернулся с легким деревянным ящиком. Одна из его сторон была покрыта мелкой железной сеткой. Волнуясь, Пауль все время спрашивал, хорошо ли будет птицам в таком садке.

Потом он снова исчез и принес-одного за другим багрово-красных выставочных почтарей. Посадив их в ящик, Пауль лег рядом со мной.

Он долго вздыхал и тяжело ворочался.

— Тебе не жалко птиц, которых ты отдал мне?

— Нет.

— Правда?

— Да.

— Спасибо, Пауль. Может, и я когда-нибудь подарю тебе птиц. А что? Теперь Москва и Берлин будут дружить, а не ссориться. Ну, давай спать, парень...

Казалось, я еще не успел как следует закрыть глаза, а Ваня Туров уже тряс меня за плечо. На востоке чуть розовела полоска зари, в лицо дул прохладный предутренний ветерок.

Пока мы с полковником умывались, Ваня разогрел мотор машины, уложил в багажник походное наше имущество.

Пауль поставил ящик с птицами на заднее сиденье и стал прощаться с нами.

Я пожал мальчику руку:

— Всего хорошего, Пауль.

— Лэбэн зи воль![66] — сказал он огорченно.

Ваня включил скорость, и машина, выйдя на улицу, медленно покатилась по городу.

Я не выдержал и обернулся. У знакомых ворот темнела одинокая фигура мальчика, и я еще раз помахал ему рукой: «Алэс гутэ, алэс гутэ, Пауль!»[67].

Мы довезли полковника до штаба армии, обнялись на прощанье, и машина, резко развернувшись, помчалась в сторону зари. Вскоре мы повернули на северную дорогу и на большой скорости понеслись к морю.

Восход солнца встретили далеко от Берлина. Все шло превосходно: стояло тихое весеннее утро, дорога была мало повреждена войной, и наша машина мягко и быстро неслась на север. Конечно же, мы доберемся до штаба значительно раньше назначенного мне времени.

Под мирный шелест ветра, летевшего навстречу машине, я размечтался, как мальчишка. То-то позавидуют красным почтарям голубятники моего города, когда я вернусь с войны! То-то будут выпрашивать голубят из-под невиданных птиц!

В это самое мгновение мои фантазии прервал сильный толчок. Автомобиль запрыгал по дороге, как лягушка, которой отдавили лапу. Ваня немедленно выключил скорость и нажал на тормоз. Мы выскочили из машины.

Одно ее колесо совершенно сморщилось. То ли в баллон попал гвоздь, то ли по старости истерлась камера, но в ней сейчас не было ни капли воздуха.

Ваня Туров, маленький коренастый солдат, ушедший на фронт в первый же день войны, относился ко всему на свете с философическим спокойствием.

Он достал из багажника домкрат, снял колесо, разбортовал его и принялся напильником и наждаком тереть то место камеры, в котором обнаружил прокол. При этом он что-то безмятежно мурлыкал себе под нос.

Довольно быстро Ваня приготовил кусочек резинки, намазал ее и часть камеры клеем. Я решил, что мы скоро отправимся в путь, но тут заметил тень неудовольствия на лице Турова: начавший накрапывать дождь мешал работе, заплатка отставала от камеры.

Посмотрев на тучи, которые ветер гнал в нашу сторону, Ваня поморщился. Но тут же снова запел вполголоса, перекинул камеру через плечо, взял клей и напильник и кивнул мне на одинокий двухэтажный дом, стоявший неподалеку:

— Я туда.

Подымив из трубки, я услышал голубиное воркованье и решил покормить птиц. Но вспомнил, что все продукты мы отдали Паулю. Ну, ладно, ехать осталось совсем мало, попотчую почтарей на месте. А пока напою птиц.

Достал из багажника канистру с водой, пустую консервную банку, поставил питье в садок птицам. Голуби напились и повеселели. Огненный почтарь заходил вокруг голубки в тесноте ящика.

Ветер разогнал тучи, стало светлее. Но Ваня почему-то не возвращался. Я решил пройти в дом.

«Хорошо еще, — думал я, шагая к жилью, — что у нас пустяковая неисправность. А случись серьезная поломка, — что тогда? На этой пустынной дороге не скоро дождешься помощи».

Ваню я нашел в одной из комнат нижнего этажа. Он сидел на подоконнике и курил. Камера с заплаткой лежала на полу, сохла.

Дом был, по-видимому, совершенно пуст. Сильно затягиваясь махоркой, Ваня показал глазами наверх и сказал безразличным тоном:

— Там немец лежит...

— Какой немец?

— А кто ж его знает? Раненый, надо полагать. Бросили свои, вот и дожидается смерти.

— Ну хорошо, ты ставь баллон, а я пойду — поговорю с ним.

Я поднялся на второй этаж и в первой же комнате увидел немца. Он лежал на полу, разметав руки, тяжело дышал, хватая воздух ртом. Веки глаз были крепко сжаты, изредка какие-то бредовые слова слетали с языка.

Я приподнял его голову, влил в рот несколько глотков вина. Он открыл глаза, и мне показалось, что в них появилось осмысленное выражение.

— Ви ист ир бэфи́ндэн?[68] — спросил я немца.

Он ничего не ответил, а засмеялся надтреснутым отрывистым смехом. Вероятно, снова бредил, только теперь с открытыми глазами.

У него было особенное, необычное, даже, пожалуй, красивое лицо. Огромные черные глаза под высоким обрывистым лбом горели чахоточным пламенем, на желто-серой коже лица тлел нездоровый румянец.

Под глазами лежали синие тени.

Человек умирал, это было видно. Чахотка или какая-то другая болезнь душила его. И еще мне показалось, что он очень голоден.

Внезапно он попытался приподняться на локтях. От непосильного напряжения на лбу у него выступил пот. И вдруг глаза немца застыли, стали еще шире, и он со стоном повалился на пол. Почему он так странно смотрел на мою фуражку?.. Ах, черт возьми, он же впервые увидел, наверно, красную звезду!

Я походил по комнате, набивая трубку табаком.

Вернувшись к немцу, бросил на него взгляд и вздрогнул от неожиданности. Он смотрел на меня совершенно осмысленным пристальным взором, сверлил меня глазами. Старался, видно, внушить себе, что это явь, а не сон.

И когда я уже совсем решил, что передо мной солдат или офицер противника, раненный в боях и брошенный своими, немец, задыхаясь, зашептал по-русски.

— Товарищ, — шептал он, и слезы крупными каплями катились из его глаз, — здравствуй, дорогой товарищ... Я теперь буду жить... Правда?

Он снова закрыл глаза и несколько минут лежал без движений. Только изредка по телу его пробегала дрожь.

Отдохнув, открыл глаза и произнес с печальной улыбкой:

— Сваренной рыбе вода не помогает. Слишком поздно.

— Погодите, — остановил я его, — сейчас принесу вам чего-нибудь поесть и напиться.

И я поспешил к машине, совсем забыв, что весь хлеб и консервы мы отдали перед отъездом Паулю.

Копаясь в багажнике, я надеялся все-таки найти что-нибудь съестное. Удалось отыскать только маленький пакетик с сахарином. Сунул его в карман, налил из канистры воду в кружку и понес ее больному.

Он чуть кивнул головой, благодаря за сахарин и воду, отпил немного из кружки.

— Кто вы такой и как попали сюда? — спросил я его.

Он ответил не сразу. Отпил еще воды и попросил у меня папиросу.

— Но вам нельзя, — заметил я больному.

— Прошу вас. Теперь все равно...

Он жадно закурил, несколько раз с наслаждением затянулся и стал говорить. Часто останавливался, вытирая рукавом липкий пот на лбу.

Вскоре в комнату зашел Ваня Туров. Хотел, вероятно, сообщить, что ремонт окончен, но услышал слова больного и замер на месте.

Вот что нам удалось узнать из отрывочного и бессвязного рассказа немца.

Он был ближайшим помощником и секретарем Эрнста Тельмана, вождя Коммунистической партии Германии, гамбургского портовика. Когда в тридцать третьем году председателя компартии схватили национал-социалисты и бросили в Моабит, он, секретарь Тельмана, ушел в глубокое подполье и еще многие годы делал свое партийное дело.

Арестовали его, когда он слушал московское радио. С тех пор, семь долгих лет, он провел в подвалах гестапо, в аду, где его били железными прутьями и жгли огнем. Его били, пока он мог стоять и говорить. Потом загоняли иголки под ногти, давили голову колодками.

Наконец от него отступились. Так ему показалось. Пытки уже не повторялись, кончились бесплодные допросы.

Вскоре он узнал, в чем дело. В камеру вошел надзиратель, сказал тихо:

— Послушай, парень. Скоро тут будут русские. Мы проиграли войну, и теперь ничего нельзя сделать. Я не люблю коммунистов, как ты не любишь нас. Но все хотят жить. Поэтому давай столкуемся. Я помогу тебе выжить, а ты потом скажешь своим, что я не палач. Ты же знаешь, я не трогал вашего брата...

Узник с ненавистью посмотрел на тюремщика, сказал, задыхаясь от радости и гнева:

— Уйди! Дай мне хоть сдохнуть без тебя!

Свобода к нему приходила поздно. Он гнил заживо, на спине уже появились пролежни.

Однажды вечером в камеру вбежал надзиратель, шепнул:

— Ты не трусь, парень! Сейчас я постреляю! Так надо.

Выпустил несколько пуль в потолок, кинул, убегая:

— Лежи тихо! Ваши входят в город!

Сколько был без сознания — не помнит. Очнулся в дороге. Везли его незнакомые люди в штатском. Из их отрывочного разговора он понял, что это местные крестьяне и русское командование поручило им отвезти больного не то в ближнюю деревню, не то в госпиталь.

В пути ему стало совсем плохо, его положили в этом доме и обещали вернуться через несколько часов. Но никого нет второй день. Наверно, что-нибудь случилось...

Долгий рассказ утомил больного. Он лежал, закрыв глаза, и пот блестел у него между бровями.

Я вспомнил, что даже не спросил у него имени.

— Как ваша фамилия, товарищ?

Немец не ответил, лежал беззвучно, и мне показалось, что он мертв.

Ругая себя за то, что так неосмотрительно переутомил человека, я прислонил ухо к его груди и радостно вздохнул. Услышал звуки тихого прерывистого дыхания. Больной спал.

Изредка он вскидывался во сне, шептал, облизывая серые губы:

— Ихь хабэ дурст...[69]

Мы обменялись с шофером взглядами и вышли в соседнюю комнату.

— Что будем делать, Ваня?

Туров пожал плечами:

— Жалко. Хороший мужик, кажись.

«Что же делать? — спрашивал я себя. — Везти больного нельзя — он не выдержит дороги. Остаться с ним и подождать, пока ему станет лучше, тоже не могу. Меня ждут в штабе, я военный человек и не могу нарушить приказ... Значит, бросить человека и уехать?.. Нет, черт возьми, так нельзя...»

Но другой голос подсказывал мне совсем иные слова: «А вдруг он никакой не секретарь Тельмана, а просто выдумал это, увидев советского офицера. Мало ли нам приходилось видеть немцев, которые, попав в плен, тыкали себя в грудь: «Ихь бин ми́тглит коммуни́стишэн парта́й...»[70].

Но стоило мне припомнить лицо немца, его чистый высокий лоб, его лицо, истерзанное мучениями — и становилось стыдно своих подозрений.

Что же все-таки делать?

— Ваня, ты не заметил, не встречалось ли нам по дороге какое жилье? А то, может, довезти человека туда, а?

— Нет, не встречалось, — отвечал Ваня. — Вы сами не хуже меня знаете.

Я действительно знал это не хуже Турова. Так что же делать?

Мы спустились вниз и прошли к машине. Может, на нашу удачу выйдут к шоссе местные жители и мы поручим больного их заботам. А потом сюда подъедут наши военные врачи.

Но дорога была совершенно безжизненна. Ни одной живой души, ни одной автомашины!

— В ногах правды нет, давайте посидим, — возвестил Ваня и уселся возле баранки.

Я расположился на заднем сиденье и тревожно посмотрел на часы. Еще можно поспеть в штаб к нужному часу, если ехать очень быстро.

Ехать или не ехать?

Я бросил рассеянный взгляд на садок с голубями, стоявший рядом со мной. Почтарь похаживал вокруг голубки, подметал хвостом дно ящичка и ворковал. Голубка кланялась почтарю.

«А что, если... — вдруг пришла мне в голову мысль, — а что, если отправить почтарей с запиской?»

И так мне стало жалко этих птиц, что слов нет! Я ведь успел многое намечтать. Даже наметил, кому в родном городе подарю голубят от них. Нет, никуда я не выпущу почтовиков!

И говоря себе это, я уже знал, что отправлю птиц с письмом. Ведь человек умирает, разве можно так жадничать!

— Отсюда до Берлина, — уже прикидывал я, — около ста километров. Голубь пройдет это расстояние за час — полтора. Десять минут потребуются Паулю, чтобы сбегать в наш штаб и попросить машину и врача. Еще два часа на дорогу — и к вечеру они будут здесь...»

Я совсем было потянулся за голубем — и опустил руку.

«Как же так, — шептал мне кто-то в ухо, — ты хочешь выпустить дареных птиц, даже не зная твердо, ради кого».

Другой, тоже недобрый голос, поддакивал первому: «И голубь, и голубка могут не долететь до Берлина. Они заплутаются и останутся жить у какого-нибудь мальчишки. Тот попросту порвет письмо — и дело с концом».

— Ну, что скажешь, Ваня?

— Знаете что? — ухмыльнулся Ваня, отлично знавший о моей любви к птицам и разделявший ее. — Пускайте голубей с письмом, не царапайте себе душу.

— Скажи-ка ты, какой знаток душ... — ворчал я для видимости.

И уже решительно достал из ящичка багрово-красного, блестящего и тугого, будто литого почтаря.

В самый последний раз рассматривал я рубиновое сияние его пера. Короткая, крепкая, приземистая фигура не делала голубя менее грациозным. Глаза горели, как жар. Широкая выпуклая грудь, короткий и узкий хвост, прекрасный овал головы — все в этом голубе заставляло быстрее биться сердце любителя птицы.

Я вздохнул, передал Ване почтаря — и стал писать записку. Затем достал из фуражки иголку с ниткой, проколол одно из рулевых перьев в хвосте голубя и пришил записку к перу.

Почтарь беспокойно рвался из рук.

Наконец, я разжал ладони. Красный гонец в одно мгновенье вскочил на ножки и со свистом ринулся в небо.

Через минуту он скрылся из вида.

— Ну, вот теперь мы можем ехать, Ваня.

Шофер покосился на меня, проворчал:

— А если заплутается? Что тогда?

— Не должен заплутаться вроде бы...

— Нет, выпускайте уж и голубку. Так вернее.

Ваня долил воды в радиатор и, видя, что я все еще медлю, сказал с неудовольствием:

— Пускайте, пускайте! Что уж вы? Жалеть не приходится — человек помирает.

И по тому, каким тоном было сказано это неистребимое и вечное слово «человек», я понял, что война, и в самом деле, кончена, что не сегодня-завтра мы будем по-новому произносить слово «немец», которое так долго пытались позорить фашисты.

И я стал писать депешу, точно такую же, как и раньше, чтобы отправить ее с голубкой.

— Смотрите! Смотрите! — вдруг закричал Ваня, когда я уже пришил записку к перу птицы. — Смотрите, это ведь наш почтарь носится!

Ваня угадал. Разыскивая свой дом, почтарь не сразу выбрал верное направление. И вот теперь он молнией промчался к морю, развернулся и опять шел к нам.

В то мгновение, когда он поравнялся с нами, я мягко подкинул в воздух голубку.

Она, точно камень из рогатки, взлетела в воздух, увидела голубя, и оба они захлопали крыльями, радуясь весне, друг другу, свободе.

Теперь, вдвоем, они быстро стали набирать высоту — и вот уже превратились в крошечные красные флажки на синем небе.

Мы с Ваней стояли возле машины и, задрав головы, следили за трепетанием этих маленьких флажков победы.

— Дойдут!

— Должны дойти! — убежденно подтвердил Ваня.

И, решив так, мы побежали в дом, все объяснили больному, простились с ним и кинулись к машине.

— Гони, Ваня, что есть духу! — сказал я шоферу, задирая голову и стараясь отыскать в небе моих птиц.

Туров весело подмигнул мне и, стараясь успокоить, философски заключил:

— Ну, чего нет, того и не надо.

Мы летели сломя голову. Выскочив к Балтийскому побережью, повернули на восток. Я с тихой радостью всматривался в горизонт. Где-то там была Россия, родные милые места, мой дом и понятный до мелочей язык.

Всего хорошего, Пауль! Прощай и ты, неизвестный товарищ! Дай бог вам счастья, дорогие люди!

ПЛАТА ЗА ЛЮБОВЬ

Когда человеку нравится травка, или птица, или еще что-нибудь, то его всегда тянет к людям, которые любят то же самое.

Так завязываются знакомство и дружба и нередко переписка, если люди живут далеко друг от друга.

Я тоже пишу и получаю письма из разных углов нашей страны, из других государств. Голубятники всякого возраста сообщают о своем житье-бытье, о разных забавных историях и поучительных фактах из жизни птиц.

Одну такую историю, с разрешения автора писем, хочется вам рассказать, потому что она мне нравится самому.

Вот эта история.

* * *

Гринька пылко любил голубей, а мама Гриньки ужасно их ненавидела. Ни сын, ни мать не могли толком объяснить своих чувств. Мальчишке было простительно — ему в то время стукнуло только семь лет. Правда, он считал, что это зрелый возраст, но все-таки не для разных там объяснений. Другое дело — покататься верхом на палочке, изобразить из себя трамвай или дирижабль. Это пожалуйста. Здесь никто не мог упрекнуть мальчишку, что он малявка: Гринька с величайшим усердием и серьезностью занимался своей игрой.

А Варваре Петровне, Гринькиной матери, стыдно просто ругаться на голубей и ничего не объяснять. А ругалась она крайне несдержанно. Уверяла, например, что голуби — это все равно как скорпионы, как крысы, и уж если кто связался с птицами, тот непременно кончит жизнь в тюрьме, или его, может быть, вышлют на необитаемый остров.

Слово «тюрьма» для Гриньки было в ту пору совсем безликое, пустое, а необитаемый остров — вовсе напротив — сияло всеми красками радуги и даже пахло великолепнейше. Плохо ли жилось Робинзону Крузо, — просто смешно! Он, Гринька, совсем не возражает пожить среди океана, в скалах и зарослях. Однако, по зрелом размышлении, Гринька Журин мог согласиться на остров только при одном непременном условии: если там ему разрешат держать голубей.

Мальчишке не разрешали. И он с завистью поглядывал через щелки чужих заборов на сказочных пестрых птиц, клевавших зерно и раздувавших зобы возле голубятен. Ах, каким неслыханным богатством обладали оборванные, немытые, краснощекие мальчишки — владельцы «омичей» и «сорок»! Гринька мог бы поклясться, что, не заревев, подержит ладонь над свечкой, только бы ему позволили завести своих птиц.

Но вы поймете всю сложность Гринькиной жизни, если учтете, что даже позволение еще ничего не решало. Ведь голубей не давали просто так, за здорово живешь! Даровых птиц он мог бы, как-нибудь исхитрившись, спрятать от мамки. Например, на чердаке или под домом, куда надо проползать через узкую щель на пузе. Мамке ни за что туда не пробраться, в темную сырую духоту.

Гринькин отец не вернулся с гражданской войны. С деньгами у мамы, конечно, туго. Но все-таки она могла бы отсчитать двугривенный на пару птиц, если б хотела. Только какое же «хотела»! Ведь голуби для нее хуже скорпионов и крыс.

И вот с такими печальными мыслями Гринька один раз торчал у неплотно прикрытой калитки чужого двора. Вздыхая, он рассматривал красных, желтых, белых и всяких других птиц, которых кормил тихонький, невысокий ростом дяденька. Господи, какой это был наисчастливейший мужчина! Голуби садились ему на плечи, клевали пшеницу с рук — и ворковали, ворковали...

Если бы Гриньке — одну пару, только одну! Мама вообще добрая, но она, конечно, сочиняет про скорпионов, и не только взрослый Гринька, но даже самый мелкий мальчишка может рассмеяться в ответ на такое ее слабое сочинение. Ах, если бы Гриньке только одного голубя и только одну голубку!..

Глубоко увлеченный своими размышлениями, он даже не заметил, что калитка совсем открылась, рядом появился дяденька и сцапал его за руку.

Обнаружив это, Гринька сразу на всякий случай заныл и стал, сбиваясь, объяснять, что он не собирался делать ничего плохого. Но мужчина не слушал его, а вел за руку к голубятне.

— Нравится? — спросил он, кивая на стаю.

— Хы! — хмыкнул Гринька, удивляясь такому наивному вопросу и все еще подозревая, что его будут ругать. — Голуби же!

— А что — голуби? — полюбопытствовал мужчина.

— Хы! — еще раз ухмыльнулся Гринька. — Летают, и красивые. Это все знают.

— Скажи-ка, — весело покачал головой мужчина. — Такой маленький, а уже понимаешь.

Он заглянул в большие голубые глаза мальчишки, засмеялся и спросил внезапно:

— Хочешь — подарю пару?

Гринька сразу нахмурился и отошел на шаг в сторонку. Этот мужчина считает его, наверно, полным дураком. Но Гринька уже не грудной и усвоил: в этом мире никто ничего бесплатно не дает. Значит одно из двух: или дядька издевается над мальчишкой, или хочет получить за голубей что-нибудь взамен. Например, деньги. А денег у Гриньки — кот наплакал, поскольку известно, что коты, если плачут, то очень редко.

— Ну, что ж не отвечаешь? — придвинулся к нему мужчина. — Или не нужны птицы?

Гринька отступил еще на шаг и на всякий случай вывернул карманы своих штанов. Пусть этот хитрый человек видит, что у мальчишки нет никаких денег и тут не больно-то поживишься.

Но, взглянув в лицо невысокому дяденьке, Гринька заколебался. Лицо было доброе, с карими глазами и улыбалось.

«Нет, не похож на тюремщика», — подумал Гринька и, хитро прикидываясь маленьким, спросил:

— А как это — «подарить»?

— Ну как?.. Вот возьму пару птиц и отдам тебе. Просто так.

— Без денег? — уточнил Гринька и даже замер от волнения.

— Понятно, без денег. За деньги не дарят, а продают.

Что там было дальше, Гринька не помнит, хотите верьте, хотите нет!

Очнулся он уже на улице. Бежал домой во всю прыть, а за пазухой испуганно укали настоящие теплые живые голуби. Он прижимал их легонько к животу, ощущал под ладонями округлые трепетные тела и все не мог поверить в счастье, свалившееся на него неизвестно как.

Но у самого дома замедлил бег и даже пошел шажком. Мысли у него разбрелись: и радостные, и не очень радостные — куда спрятать птиц и чем кормить их?

Гринька тихонечко вошел в свой двор, пробрался в сараюшку и спрятал птиц под ржавым прохудившимся ведром. Ведро для верности накрыл поленьями и рогожным мешком.

Теперь можно спокойно и как следует все обдумать. И Гринька стал думать. Нет, чердак явно не годился! Мама редко поднимается туда, но ведь поднимается! Если она увидит голубей — конец. Птиц ему больше не видать, как своего затылка. А от этого с Гринькой может случиться горячка, малярия или даже скарлатина. С такого горя и взрослый заболеет, а он, Журин, все-таки маленький, что там ни говори.

И Гринька снова стал думать.

Оставалось одно-единственное место — под домом. Правда, и под домом — не так просто. Там, в глубокой норе, живет Ласка, сибирская лайка, здоровенная собачина, ростом почти с Гриньку. Она оттуда сторожит дом.

Попробуй-ка, вытури ее! Она, небось, такой крик поднимет, что оглохнешь. С глухотой, конечно, можно помириться, дело не в ней. Хуже другое. Услышит мама, и тогда вся затея немедленно рухнет, как крепость из поленьев.

Однако никакого другого выхода не было, и Гринька, вздохнув, пошел к норе. Но именно в это самое время его осветила замечательная прекрасная мысль. Тогда Гринька тишком пробрался в кухню, выудил из кастрюли кусок горячего мяса и, остудив его, вернулся к норе.

— Ласка, а Ласка! — позвал он собаку. — Иди, я тебе полопать принес.

И он показал дыре кусок мяса. Откровенно сказать, Гриньке самому очень хотелось съесть это мясо, оно редко бывало в доме, но ведь каждому понятно: без потерь в таком большом деле не обойдешься.

Ласка выскочила из дыры, стряхнула с себя мелкий мусор и, смеясь во всю огромную пасть, уставилась на мальчишку.

Помахивая куском мяса перед носом собаки, Гринька пошел в сарай.

Зайдя туда, он запер дверь на крючок, завязал на шее у Ласки веревку и второй ее конец прикрепил к своему колену. И скорей стал сооружать собаке новую квартиру. Повалил плашмя большой ящик из-под стекла, накидал в него разных тряпок: пусть лайке будет мягко. Потом вколотил в землю огромный крюк и, отвязав веревку от колена, замотал ее за крюк.

Подумав, вздохнув и почесав затылок, отщипнул немножечко от куска мяса, отдал эту малость лайке, а остальное мясо опять потащил на кухню и опустил в кастрюлю.

Теперь оставалось устроить гнездо голубям. Гринька затолкал в нору картонную коробку, раньше положив в нее охапку сена, и снова помчался в сарай. Вскоре уже он топал оттуда, волоча в обнимку старую ватную куртку, оставшуюся от отца.

Окончив приготовления, Гринька с величайшими предосторожностями перенес своих птиц под дом.

Заткнув лаз в нору ватником, побрел к матери.

Вы не думайте, что если мальчишке семь лет, то он вовсе простофиля и ничего не понимает. Нет, Гринька прекрасно все понимал! Сейчас вы в этом убедитесь сами.

На кухне мамы не оказалось. Она сидела в комнате и быстро стучала на швейной машинке. Шила сыну школьный костюм, потому что — и это вы тоже должны знать — Гринька через месяц уже будет не просто какой-нибудь там Журин Григорий, а ученик первой группы двенадцатой образцовой школы! Конечно, теперь уже, когда есть голуби, школа ему не очень-то нужна, но раз такой порядок — бог с ним! — Гринька пойдет в школу.

— Ты это мне шьешь, мама? — спросил он самым что ни на есть ласковым голосом.

— Тебе, сынок.

— Спасибо, мама.

Варвара Петровна удивленно покосилась на сына, но ничего не сказала.

— Очень красивая форма, — заметил Гринька и даже пощелкал языком. — Ни у кого нет такой.

— Правда? — обрадовалась мать. — Тебе нравится?

— Еще бы! — пылко воскликнул Гринька. — Очень дорогая материя.

— Ну, не очень, — совсем оттаяла мать, — но все-таки красивая и прочная.

Гринька сел на табуретку рядом с матерью и стал следить за тем, как она ловко крутит ручку машинки. Потом сделал строгое лицо и вздохнул.

— Ты о чем, сынок?

Гринька вздохнул еще раз, посильнее и поглубже.

— Я ночью, мама, заснуть никак не мог, а потом выглянул в окно и вижу: кто-то через забор лезет. Около сарая.

— Господи! — испугалась мать. — Кто же это?

— Не знаю, — скучающим тоном сообщил Гринька, — может разбойники, а может просто так — пьяный какой-нибудь.

— Какой ужас! — всплеснула руками мать. — Что же нам теперь делать?

— Я уже придумал, — быстро отозвался сын. — Надо привязать Ласку возле забора, а конуру сделать в сарае. И ни один разбойник не сунется.

Мать обняла Гриньку, поцеловала в запыленный льняной хохол:

— Умница!

— Ну, это просто, мама, — скромно сказал Гринька. — Это каждый догадается.

— Ну, пойди тогда, сынок, и устрой все. А я не могу, мне шить надо.

Гриньке не терпелось сказать, что все уже сделано, но он побоялся испортить дело и смолчал.

Оставив мать, забежал на кухню, взял кусок хлеба, налил воды в блюдечко и понес еду и питье птицам.

Полдня пролежал Гринька на пузе, рассматривая птиц, кормя и лаская их.

Лежать было неудобно, потому что голова, грудь и живот впихивались в нору, а все остальное оставалось наружи. Но это было совсем несущественное неудобство. Просто о нем даже и говорить не стоило!

Зато какое счастье испытывал Гринька! Он не только разглядел каждое перышко голубей, не только сосчитал каждое черное пятно на оперении своих «сорок», но даже не раз потрогал перья у них на спинках. Уж не говоря про то, что попоил и покормил хлебом.

Он бы еще пролежал сколько угодно, ввинтившись в дыру, как шуруп в стену, если б его не отвлекли.

А отвлек Гриньку его старинный приятель Ленька Колесов. Тот самый Колесов, который совершенно открыто держит на чердаке своего дома шесть замечательных голубей, по десять копеек штука. И знает о голубях все, даже то, как они вылупляются из яиц.

Приятель потыкал Гриньку прутиком в ноги, и Журин, как обожженный крапивой, выпятился из норы. Он был готов в эту минуту зареветь от отчаяния: думал, что прутиком тыкает мать.

Увидев Леньку, облегченно вздохнул, и губы сами собой поползли вверх, в улыбку.

— Ты чего там делал? — поинтересовался Колесов. — Собаку лизал?

Колесов немножко грубоват, но сейчас Гринька совершенно не обратил внимания на его насмешку.

— Со-оба-ку... — протянул он и сощурил глаза, заранее представляя себе, как ахнет Ленька, узнав, в чем дело. — Погляди сам.

Колесов вполз в нору, побыл там минуту и раком выбрался на волю.

— Ничего птица, — важно заключил он, отряхиваясь от земли, — пятнадцать копеек пара.

— Пя-ятнадцать... — недовольно сморщился Гринька. Было просто безобразно ставить рядом такое богатство, как голуби, и такой пустяк, как деньги.

Ленька пошевелил про себя губами, шмыгнул носом и буркнул:

— Салага!

— Это почему же я салага? — обиделся Гринька,

— Слетят у тебя птицы.

— Как слетят?

— А очень просто, выскочат из норы и — в крылья,

— Что же делать?

— Оборвать надо.

— Как это?

— Давай птиц. Покажу.

Гринька слазил в дыру, достал голубей и передал их Леньке.