Однако с 8 января 1945 года мы все знали, что самые трудные бои нас ожидают на Востоке.

Несмотря на провозглашение принципа «безоговорочной капитуляции» и директив плана Моргентау (который еще более ухудшил написанный и отредактированный Борманом приказ фюрера, предписывающий уничтожить эвакуированные промышленные предприятия[259]), мы все же надеялись, что немецкая земля на Западе не окажется полностью превращенной в руины.

Нам было известно, что на Востоке все будет иначе.

Советы были остановлены на линии Вислы в июле 1944 года. С той поры они сосредотачивали огромные силы и средства, беспрерывно поставляемые им западными союзниками. Рузвельт и Сталин договорились начать одновременно наступление на Востоке и Западе 20 января 1945 года. Как я уже писал, Черчилль попросил Сталина ускорить наступление, так как наше контрнаступление в Арденнах нарушило англо-американские планы.

Сталин начал наступление только лишь 12 и 14 января, бросив в бой 225 пехотных дивизий и 22 танковых корпуса.

Генерал Гудериан рассчитал соотношение сил, свидетельствующее о преимуществе советских войск:

Несмотря на все это, необходимо было сражаться. Это был вопрос жизни и смерти. В «Мемуарах солдата» Хайнц Гудериан, тогдашний начальник Генерального штаба сухопутных войск, отвечавший за руководство действиями войск на Восточном фронте, пишет, что первое советское вторжение в Восточную Пруссию оказалось предсказанием судьбы, которая ожидает немецкий народ в случае, если он не сможет удержать приближающуюся волну.

В развалинах лежало 700 лет труда и цивилизации. Гудериан констатирует: «Перед лицом такого будущего требование безоговорочной капитуляции было жестокостью, преступлением против человечества, для солдата, кроме того, еще и позором».

18 января 1945 года штурмбаннфюрер фон Фелкерсам оказался вблизи расположенного на северо-восток от Познани Иновроцлава. Там, в центре семидесятипятикилометрового фронта, растянувшегося между Вислой и Вартой, он принял удар неприятеля. На этот фронт ринулась тридцать одна пехотная дивизия и пять танковых корпусов, при поддержке многочисленной артиллерии и сильной авиации.

Я с беспокойством следил из Фриденталя за ходом операции с помощью радио. У меня не было возможности помочь ему людьми, поэтому я послал две дюжины грузовиков с продовольствием и боеприпасами — он добивался их с 18 января. Когда через два дня мне стало известно об окружении Иновроцлава, я создал себе условия, дающие возможность наблюдать вблизи за ходом сражения. Я доверял показаниям Фелкерсама в тактике; он взял на себя командование всеми подразделениями в окруженном городе. Однако информация, поступавшая ко мне с других участков фронта, доказывала, что превосходство неприятеля действительно было сокрушающим. «Охотничье подразделение Восток» и остатки других подразделений составляли лишь горстку солдат перед лицом огромной массы вражеских войск. Я был готов совершить недисциплинированный поступок и приказать моему батальону тотчас же отступить после получения сигнала тревоги.

Адриан фон Фелкерсам, бесспорно, принадлежал к числу наиболее элегантных и сохраняющих хладнокровие искателей военных приключений. В 1945 году ему пошел двадцать седьмой год. Он был рослым, худощавым молодым человеком с серыми глазами. Чтобы изобразить более точно его портрет, я приведу историю, которую он рассказал мне как-то вечером во Фридентале. За подвиг в той операции он получил Рыцарский крест:

«Это было в июле 1942 года на Кавказе. Хотя я и являлся всего лишь лейтенантом дивизии «Бранденбург», в этой операции мне требовалось сыграть роль майора Трухина из НКВД, прибывшего прямо из Сталинграда со специальными инструкциями (позволю себе окутать их туманом тайны) и подразделением, насчитывающим 62 человека. В большинстве своем оно состояло из жителей Прибалтики, бегло говоривших по-русски. Остальными были выбранные лично мной судетские немцы. Мы особо не гордились формой НКВД, но ничего не поделаешь, особенно если противник не соблюдает военное право. Мы оказались во главе 17-й армии Рихарда Роффа, а, точнее, 13-й танковой дивизии генерала Трауготта Герра, достигшей в Армавире трубопровода Ростов — Махачкала — Баку. Нас десантировали вблизи населенного пункта Белореченска, находящегося в 50 километрах на северо-запад от Майкопа — крупного нефтедобывающего центра. Мы получили два задания: максимально облегчить нашим танкам захват Майкопа и обеспечить (по мере возможности) охрану от уничтожения оборудования, предназначенного для добычи нефти.

Разведка сообщила мне, что в соседней деревне расположились биваком остатки разбитых советских частей. Они оказались отрезаны от своих подразделений, и в неоднородных группах вспыхивали ссоры. Они состояли из кубанских казаков, украинцев, небольших отрядов киргизов, черкесов и туркменов (они все были мусульманами), а также грузинов, русских и сибиряков, общей численностью примерно 700–800 человек. Присоединиться к отступающим частям стремились только русские и сибиряки, но они находились в меньшинстве; их офицеры были взволнованы. Но мое внимание больше всего привлекло то, что, кроме лошадей и верблюдов, они имели грузовики и бензин. Вскоре мой план был готов.

На рассвете мы окружили деревню и, стреляя в воздух, атаковали ее. Разбудив и разоружив всю компанию, мы с окриками «Давай! Давай!» вытолкали всех на главную площадь. Там мои верные товарищи «из НКВД» окружили всю группу и прикрывали меня, когда я вскочил на капот одного из грузовиков и сымпровизировал речь.

После констатации факта, что мы обнаружили их всех спящими блаженным сном в то время, когда советской родине необходима бдительность каждого ее защитника, я крикнул: «Что здесь происходит? У нас здесь что, дезертиры?! У нас предатели! Вы что не понимаете, товарищи, что наш гениальный отец народов, наш великий товарищ Сталин, все предусмотрел? Почему фашисты дошли до Кавказа? Я скажу вам! Чтобы погибнуть здесь, все до одного! Эти горы будут их могилой!»

В этот момент несколько казаков позволили себе сделать саркастические замечания, рассмешившие одного из них. По-моему знаку его схватили двое моих товарищей-«энкаведистов».

— Его убить, товарищ майор?

— Через минуту, товарищи. Ему не помешает послушать. Отведите!

Я продолжал свою речь. В конце приказал:


«Большинство из вас заслужило смерть! Мне хочется верить, что вы позволили обмануть себя нескольким омерзительным гадинам. Я знаю их, так как мы хорошо информированы. Вы должны поблагодарить нас за то, что мы не позволили вам совершить мерзкое преступление — предательство советской родины! Все казаки на правую сторону! Туркмены, грузины и остальные на левую сторону! Украинцы туда! Все остаются на площади до моего возвращения. Казаки двигаются вперед».


Мои люди сразу же разделились на группы; около тридцати из них осталось на площади. Остальных мои «энкаведисты» сели в грузовики и реквизировали два легковых автомобиля, после чего я сказал, чтобы казаки двигались вперед. После 45 минут интенсивного марша мы подошли к оврагу. Я вышел из легковой машины и подозвал атамана.

— Ты хочешь присоединиться к немцам? — спросил я. — Мне об этом известно. Ведь тебе ведомо о том, что вместе с немцами сражаются несколько казацких частей? Скажи правду.

— Зачем вы мне это говорите, товарищ майор?

— Думаешь ли ты, что твои люди последуют за тобой?

Он не ответил.

— Слушай. Спрячешься здесь на час или два. В деревне останутся только украинцы. Тогда иди в направлении Анапы — присоединись к толпе дезертиров из Красной Армии и дойдешь к немцам.

— Что это за игра, товарищ?

— Через минуту услышишь стрельбу. Лежи и не шевелись. Все подумают: да, НКВД их расстреливает! Сейчас понимаешь?

Я вернулся в деревню, где всем была слышна «стрельба». Мне пришлось объяснить русским офицерам и офицерам-сибирякам, что здесь необходимо оставить украинцев и солдат-кавказцев, так как ими «займется» другое подразделение НКВД, которое вскоре должно прибыть. Русские и сибиряки вскочили на грузовики, а я двинулся вперед за ними, с этого момента располагая моторизованным спецподразделением.

Утром 2 августа мы добрались до главной дороги и влились в огромный поток автомобилей, движущихся прямо на юг. Царил неописуемый хаос. На пересечении дороги с железнодорожной линией Армавир — Туапсе настоящие подразделения НКВД напрасно старались справиться с паникой. Я представился их командиру, которым оказался подполковник в скверном настроении.

— Кто вы? — спросил он.

— Майор Трухин из бригады Жданова, товарищ полковник.

— Откуда вы едете и с какой целью?

— Мы едем из Сталинграда со специальным заданием, товарищ полковник. 124-я бригада.

Лицо полковника посветлело. Он никогда не слышал о 124-й бригаде и специальном задании. Опыт подсказывал ему сохранять осторожность.

— Наконец-то вы здесь! Мы ждем вас со вчерашнего дня. Как видите, кавалерия и танки направляются нами на Туапсе, а транспорт — в район Майкопа. Пехота там также перегруппировывается. Направляйте вашу колонну на Майкоп и, пожалуйста, обращайте внимание на пехотинцев. Возможно, что фашисты внедрили в их ряды шпионов. Я рассчитываю на вас!

— Можете на меня рассчитывать, товарищ полковник!

В Майкопе я остановил колонну вблизи квартиры командования НКВД. На лестнице мне встретился один из русских офицеров, выехавших из деревни впереди нас. «Я уже представил рапорт по этому вопросу, — бросил он мне мимоходом. — Вас ждут».

Генерал НКВД сердечно принял меня. У меня оказалась такая репутация, что он даже не спросил о моих документах и приказе к прибытию. Несмотря на это, я показал их ему. Движением руки он дал мне знать, что это лишнее.

— Вы были правы, — сказал он. — Эти казаки прирожденные предатели. Я приглашаю вас сегодня вечером, с этого момента вы являетесь моим гостем и будете жить как положено.

Услышав эти слова, я подумал, что меня разоблачили. Но нет! Генерал реквизировал для нас просторную и удобную виллу с гаражом. Нам повезло, так как в набитом беженцами Майкопе невозможно было найти квартиру. Таким образом мы могли реализовать наши планы в самом центре позиций противника. В моем распоряжении оставалось шесть или семь дней до прибытия наших танков. Необходимо было максимально использовать их.

После тщательного обыска виллы мы удостоверились, что там нет микрофонов, но о наших делах все равно разговаривали только при работающем радио. Моих оба заместителя — прапорщик Франц Куделе, иначе лейтенант Протов, а также сержант Ландовски, иначе лейтенант Очаков — превосходно играли свои роли. В Майкопе царил хаос: боялись нас. Наше подразделение оставили в покое, однако малейшая неосторожность кого-нибудь из моих людей могла все испортить. В течение первых двух дней я вынужден был собрать нескольких моих солдат, которые не проявляли достаточной бдительности:

«Вы забыли чему вас учили в Алленштейне?[260] Товарищ Вуйшкин, измените наконец это добродушное выражение лица, которое может погубить вас и всех нас! Вы — сотрудник Народного Комиссариата Внутренних Дел, и никогда не забывайте об этом. Товарищ Лебедев, прекратите ухаживания за продавщицами бывшего универмага, у вас другая задача. Я уже говорил вам, что к слову «фашистская» вы должны добавлять «вонючая крыса» или что-то подобное. За исключением нескольких случаев, вы произносили «фашист», как будто говорили «сапожник» или «механик по ремонту автомобилей». Так нельзя! Когда вы употребляете слово «фашист», вначале необходимо его злостно высмеять. Затем нужно посмотреть вашему собеседнику прямо в глаза и приглядеться подозрительно. Он тем более испугается, что, не зная точно, кем является этот «фашист», будет чувствовать себя виноватым и сбавит тон».

После двух ночных приемов у генерала Першола и большого количества совместно выпитой водки мы уже были с ним в хороших дружеских отношениях. Нам пришлось вместе посетить оборонительные позиции. Единственным действительно грозным участком этих позиций было пересечение дороги с железнодорожной линией — там оказалась сконцентрирована вся артиллерия в три эшелона вглубь территории, плюс выкопаны противотанковые рвы. Генерал спросил у меня, что я думаю об оборонительных позициях, только на этот раз откровенно!

— Товарищ генерал, оборона подготовлена отлично. Однако при условии, что фашистские танки поедут по этой дороге и к тому же один за другим. Но что будет, если они появятся со стороны вон тех полей подсолнечника или вон из-за того холма!

Генерал задумался и ответил:

— Точно такое же замечание я сделал товарищам специалистам по противотанковой обороне!

— Фашисты смогли войти в Таганрог и Ростов только потому, что их ждали на одной главной дороге, товарищ генерал! И что произошло? Они произвели атаку на более широком фронте в боевом порядке, напоминающем звезду! То же самое они могут сделать и здесь. Один передовой отряд здесь, следующий там, а еще один позади нас, чтобы обойти с тыла! Необходимо все предусмотреть, товарищ генерал. Эшелонированное наступление всегда опасно.

— Вы правы. Зная ваше мнение, я смогу более энергично защищать свою точку зрения. Соответствующие мероприятия необходимо осуществить еще этой ночью.

Он был явно доволен, что не должен один нести ответственность. Мы также приняли соответствующие меры. До утра 7 августа нами собиралась всяческая полезная информация и готовился наш план. 7 августа все было готово.

Я поехал в резиденцию НКВД. Першола там уже не было (мне никогда не довелось его больше встретить), а архив вывезли. В городе действовали грабители; везде царил полный хаос. Мы разделились на три группы. Первой, самой многочисленной, командовал сержант Ландовски. Ее задачей было не допустить — по мере возможности — уничтожения оборудования, предназначенного для добычи нефти. Пока что ничего не было демонтировано, так как не хватало грузовиков, а железнодорожная линия Армавир — Туапсе превратилась в линию фронта.

Второй группой я поручил командовать Куделе-Протову, который должен был остаться в городе и уничтожить телефонную и телеграфную станцию, соединяющую город с Северным Кавказом.

Ранее я сам хотел командовать первой группой, но ночью с 8 на 9 августа мне стало известно, что две гвардейские бригады, только что прибывшие из Тбилиси и Баку, заняли позиции на пресловутом пересечении. Глупая затея. На рассвете 9 августа мне сообщили по радио, что передовые отряды 13-й танковой дивизии находятся в двадцати километрах от Майкопа и вскоре атакуют пересечение. Поэтому я взял четыре автомашины и с вооруженными людьми на подножках с трудом прокладывал себе дорогу сквозь поток беженцев, переливавшийся по улицам города. Наконец удалось выехать за город, и вскоре я приказал остановить автомобили вблизи здания, стоящего особняком и хорошо охраняемого, — здесь находилась телефонная станция армии. Кое-где начали падать и взрываться снаряды наших гаубиц калибра 15 см. На дороге уже было значительно меньше народа; слышались выстрелы русской артиллерии. Шестеро моих солдат проскользнули в здание с пакетами под мышкой. Они вернулись бегом, и мы тотчас же уехали среди летящих снарядов в направлении фронта. Через три минуты прозвучал сильный взрыв: телефонная станция взлетела в воздух.

Подъехав к артиллерийским позициям, я заметил подполковника, командующего батареей, которому меня уже представлял Першол во время нашего «инспектирования». Я спросил у него, по кому и чему стреляют.

— То есть как это по кому, по немцам!

— Фашисты сегодня утром совершили обходной маневр, и их фронт находится уже за Майкопом! Попытайтесь дозвониться!

Он пытался, но ему, конечно же, не удалось этого сделать, поэтому подполковник приказал тотчас же прекратить огонь и отступить.

— Вы поедете с нами? — спросил он.

— Товарищ полковник, долг превыше всего, я поеду предупредить нашу боевую пехоту, пока не захлопнулась ловушка.

— Товарищ майор, известно ли вам, чем вы рискуете?

— С некоторых пор я уже отдаю себе в этом отчет.

Мы добрались до позиций гвардейской пехоты. Я представился генералу и доложил, что его подразделению грозит окружение, так как фашисты уже миновали Майкоп. Генерал оказался мелочным, подозрительным и, по всей видимости, не любил НКВД. Я еще раз прибегнул к уловке с телефоном, не забыв добавить, что стоящая позади них артиллерия уже отступила. Он напрасно пытался позвонить, после чего задал мне несколько затруднительных вопросов. Я понял, что у него появилось подозрение. Мы смотрели друг другу прямо в глаза… Мне подумалось, что без револьвера здесь не обойтись. В этот момент прибежал запыхавшийся сержант-связист с донесением, что артиллерия уже отошла! Я отвернулся. Только лишь тогда генерал отдал приказ к отступлению. Заметив начало выдвижения, соседние части прислали к генералу связных, что позволило мне избежать нежелательных дискуссий.

В то же самое время, в установленный час «X», Куделе-Протов появился с людьми на телефонной станции Северного Кавказа. Они вели себя так, как будто бы прибыли по приказу; озабоченные и раскричавшиеся. Им встретился какой-то майор, крикнувший:

— Если НКВД уже удрало, это не означает, что я должен делать то же самое!

— Что?! — гаркнул Куделе-Протов. — Я являюсь лейтенантом НКВД и прошу вас, товарищ майор, тотчас взять свои слова обратно!

Майор немного сбавил тон и заявил, что он не получал приказа отступать.

— Вы его уже не получите. Сейчас фронт организовывается вблизи Апшеронска. Пожалуйста, убедитесь в этом лично.

Он позвонил на телефонную станцию армии. Безрезультатно (известно почему).

— У меня приказ взорвать это здание, — заявил Куделе.

— У меня тоже есть такой приказ на случай, если…

— Если вы останетесь здесь, то взлетите на воздух вместе с вашим персоналом. Менее чем через четверть часа эта станция прекратит существование. Фашисты могут появиться в любую минуту!

Майор и его персонал исчезли с удивительной быстротой. Наступил момент большой игры. Люди Куделе заняли места операторов связи и на все вопросы отвечали: мы не можем вас соединить с «X», «Y» или «Z». Город эвакуирован и войска отступают в направлении Туапсе. У нас приказ взорвать станцию через несколько минут.

Все службы, остававшиеся в Майкопе, устремились на юг. Куделе и его люди удерживали северо-кавказскую телефонную станцию так долго, как они могли это сделать утром 9 августа. Однако поступили шифрограммы, на которые они оказались не в состоянии ответить. Тогда их попросили назвать себя. Самым лучшим выходом было все взорвать, и им пришлось на это решиться. Однако взрыв телефонной станции очень затруднил выполнение задания группе Ландовского.

Русские предвидели вторжение немецких войск в Майкоп и предприняли меры предосторожности, в том числе и против высадки воздушного десанта. Ландовски, в распоряжении которого находился самый многочисленный отряд, разбил его на небольшие группы ненастоящих энкаведистов. Пользуясь полевым телефоном с клеммой, он подсоединился к необходимому кабелю и получил возможность связаться с телефонной станцией армии. Когда же та, даже по радио, не ответила, он направил свои группы к предприятиям, обладавшим оборудованием для добычи нефти. Действия его людей выглядели следующим образом: подбегая, они сразу же направлялись к посту охраны и сообщали, по приказу сверху они должны сменить промышленную охрану, а в случае приближения противника взорвать оборудование.

Не везде им удалось это сделать. В Макдее они прибыли слишком поздно: командир охраны позвонил на коммутатор армии, а затем на телефонную станцию Северного Кавказа. Так как нигде ему не ответили, он тотчас же приказал взорвать оборудование. Клубы дыма всполошили другие посты охраны, последовавшие его примеру.

Наступавший севернее Майкопа передовой отряд 13-й танковой дивизии встретил слабое сопротивление малочисленных подразделений пехоты арьергарда противника. Первые танки генерала Герра въехали в предместье Майкопа в полдень 9 августа 1942 года».



Таким был Адриан фон Фелкерсам. За этот подвиг он получил Рыцарский крест. Он находился рядом со мной во время атаки на будапештскую Замковую Гору, я видел его в огне в Арденнах… Кому нужна была смерть такого человека в Иновроцлаве?

Командир, руководящий в бою каким-либо подразделением, должен иметь перед собой определенную цель. Однако он должен обладать хотя бы минимальным шансом на успех. Если с тактической точки зрения всеми козырями располагает противник, самая сильная воля не поможет. В последние месяцы войны, как на Востоке, так и на Западе, ум и изобретательность наших солдат могли иметь какое-нибудь значение только в действиях, предшествовавших общему наступлению противника.

Как и многие другие, штурмбаннфюрер войск СС фон Фелкерсам оказался в самом центре ревущего потока во главе батальона и собранных остатков других подразделений. Известия, получаемые мной с фронта, утвердили меня в убеждении, что, независимо от своего мужества и ловкости, он не имел возможности остановить наступление неприятеля. Вокруг Иновроцлава советская армия сконцентрировала 40 орудий на одном километре фронта, уничтожая снарядами наши окруженные части. Я знал, что Фелкерсам сделает все возможное, чтобы удержать город, и опасался, что он не хочет или не может уведомить меня о бесцельности усилий своих солдат.

Фелкерсам был моим хорошим товарищем и другом. Его гибель в акции, подобной тем, из которых он выходил целым и невредимым, была бы для меня тяжелой потерей. Понимание того, что он с «Охотничьим подразделением Восток» оставлен на верную и ненужную смерть, вызывало во мне протест. Когда после полудня 21 января 1945 года пришла краткая радиограмма: «Ситуацию невозможно удержать под контролем. Ждем приказа, чтобы попытаться пробиться. Ф.», я взял на себя ответственность за приказ об отступлении и сразу же ответил: «Пробивайтесь этой ночью».

Было уже слишком поздно. Вечером по радио от майора Хейнца пришла роковая весть: «Фелкерсам тяжело ранен в голову во время проведения разведки. Я принял командование батальоном на себя и попытаюсь прорваться этой ночью».

Из насчитывавшего 800 человек «Охотничьего подразделения Восток» через несколько недель во Фриденталь вернулось два офицера (родом из Прибалтики) и тринадцать солдат.

Вначале ночной удар, осуществленный двумя группами, казался успешным. Раненого и без сознания Фелкерсама положили на полугусеничный артиллерийский тягач — он должен был ехать за той группой, шансы которой пробиться оказались бы выше. После первоначального успеха по средствам связи транспортному средству, находящемуся под прикрытием нескольких солдат, приказали трогать в путь… С этого момента мы больше не получили никаких известий. Ночью с 22 на 23 января главные силы батальона были внезапно атакованы и в тяжелом сражении уничтожены. Пятнадцать уцелевших солдат скитались в течение трех недель среди вражеских позиций, и после возвращения они не могли сказать что-либо конкретное о судьбе остальных товарищей.

Жена Фелкерсама с новорожденной дочерью находились в Познани. После 20 января мне было известно, что ситуация на Восточном фронте ухудшается с каждым часом, поэтому я направил из Фриденталя в Познань одного из наших врачей, который смог в последнюю минуту вывезти на запад мать с грудным ребенком. У Фелкерсама остался младший брат, ранее также служивший в дивизии «Бранденбург». Он оказался в советском плену, где в 1947 году ему сказали, что якобы Адриан залечил раны и тоже находится за проволокой. Мне говорили, что он все еще в это верит.

Для тех, кто его знал, Адриан фон Фелкерсам не погиб. Он слишком презирал смерть, чтобы когда-нибудь умереть.



Из числа офицеров «Фриденталя», воевавших с невиданным мужеством, я должен также назвать унтерштурмфюрера Вальтера Гирга. Это он в конце августа 1944 года в румынском мундире во главе штурмовой группы заблокировал три главных перевала в Карпатах.

В 1944 году и в начале 1945 мы по приказу Генерального штаба сухопутных войск и с помощью отдела «Иностранные армии Восток» генерала Гелена организовали во Фридентале многочисленные вылазки в тыл советских войск «Охотничьего подразделения Восток» и фронтовых разведывательных подразделений, недавно подчиненных мне. Глубокая разведка территории, занятой русскими, давала возможность ОКВ лучше ориентироваться, где находятся сильные, а где слабые места. Советские войска, всецело поглощенные наступлением «любой ценой», имели очень растянутые коммуникационные линии, что было очень рискованно. Несомненно, что если бы наступление в Арденнах было предпринято согласно первоначальному решению Гитлера в ноябре, а не в декабре, и закончилось бы успешно, то Западный фронт стабилизировался бы до апреля. Если бы в таких условиях Сталин начал свое беззаботное наступление 12 января, как это он сделал, то оно могло бы для него очень плохо закончиться.

Наши акции убеждали нас в том, что неприятель не контролировал занятую территорию. Много раз при помощи уцелевших телефонных линий мы налаживали связь с населенными пунктами, фабриками или учреждениями, оставшимися далеко в тылу войск противника. Например, из дирекции одной крупной немецкой фабрики в Лодзи мне однажды позвонили с вопросом, должны ли работницы начать работу! Неприятель прошел мимо города и не оставил в нем даже малого гарнизона.

Можно себе представить, какое большое значение для Генерального штаба сухопутных войск имел сбор информации, проводимый во время этих вылазок.

В начале января 1945 года Гирг получил приказ проникнуть на территорию бывшего Генерального губернаторства, созданного на части польских земель. Его группа состояла из двенадцати немецких солдат и такого же количества русских добровольцев. Спецподразделение было доставлено морем в Восточную Пруссию (которая, хотя и отрезанная, все еще находилась в наших руках) и, получив нескольких трофейных русских танков, двинулось на юг. Мы поддерживали связь в течение нескольких дней, а затем наступила тишина. Прошло несколько недель. Я был уверен, что спецподразделение уничтожено или попало в плен.

К счастью, все произошло по-другому. Подразделение изображало инспектирующую группу Красной Армии, проверявшую правильность работы служб обеспечения. Однако в противоположность Фелкерсаму, Гирг ни слова не говорил по-русски. По этой причине всех офицеров и унтер-офицеров изображали русские, которые днем проводили систематическую «инспекцию», а ночью возвращались, чтобы уничтожить линии связи и железнодорожную сигнализацию, взрывать (по мере возможности) мосты, электростанции, а также склады с продовольствием и боеприпасами.

Они, конечно же, собирали и разведывательные данные. Если, например, им встречалось какое-нибудь перемещающееся крупное подразделение, они останавливались, симулируя поломку, а затем через некоторое время сообщали о нем во Фриденталь. Так было до момента, пока немецкий сержант (специалист по связи) не утонул вместе со снаряжением во время переправы через замерзшую Вислу — треснул лед под грузовиком. Несмотря на это Гирг и его люди продолжали марш, часто отдыхая у деревенских жителей, которые с ними обходились тем лучше, чем более «подозрительными» они казались.

В течение шести недель подразделению везло. Часто наших «русских» офицеров приглашали в офицерский клуб, где они выслушивали критику многих уставших от войны советских офицеров, возмущенных сталинской тактикой ведения войны, явившейся причиной массовых потерь; иногда все спецподразделение спасалось только благодаря антибольшевистски настроенным партизанам, среди которых оно укрывалось.

После вылазки длиной в 500 километров во вражеский тыл Гиргу, наконец, удалось в конце февраля добраться до прибалтийской крепости Колобжег. Город уже был окружен русскими, и немецкий генерал, руководивший обороной, не поверил ни одному слову нашего коллеги. Единственным опознавательным знаком Гирга был Рыцарский крест, который он носил под шарфом.

Рассерженный генерал сказал ему:

— Мало того, что вы являетесь шпионом, так еще и принимаете меня за идиота!

К сожалению, я не могу вспомнить фамилии этого генерала, который меня очень хорошо знал. Перед появлением Гирга он прибыл из района Одера; там, насколько мне помнится, в качестве командира корпуса (когда я командовал плацдармом в Шведте-на-Одере) он в течение определенного времени был моим начальником. Об этом пойдет речь в следующей главе.

— Вы утверждаете, что принадлежите к «Охотничьему подразделению Центр» во Фридентале, — сказал генерал Гиргу. — Кто ваш командир?

— Штурмбаннфюрер Отто Скорцени, господин генерал!

— Отлично. Где он сейчас находится?

— Наверняка во Фридентале, господин генерал.

— Ну, теперь я точно убежден, что вы являетесь шпионом Национального комитета «Свободная Германия», так как три недели назад я разговаривал именно с вашим командиром на Восточном фронте. Не везет вам.

Гирг поправился, сказав, что на момент получения им приказа я находился еще во Фридентале.

— Ну предположим. В таком случае, вы, безусловно, должны знать частоты и пароль, необходимые для связи с Фриденталем.

— К сожалению, я не знаю. Мой радиооператор утонул вместе со снаряжением в Висле в начале нашей вылазки.

— В Висле, говорите вы? Вы могли бы придумать что-нибудь более оригинальное…

Гирг и его люди выслушали смертный приговор, вынесенный соотечественниками.

— Меня почти не интересует моя смерть. Однако меня терзает осознание того, что я должен погибнуть от руки друзей, в то время как это не удалось сделать многим врагам.

Гирг предложил еще одно решение, заставившее задуматься коллег, намеревавшихся привести приговор в исполнение. Он попросил, чтобы по радио вышли на связь с генералом Юттнером в руководстве войск запаса, находящемся в Берлине на Бендлерштрассе, и узнали длину волн, а также пароль Фриденталя. Тогда командующий колобжегской крепости смог сам лично по радио выйти на связь с Фриденталем и получить там соответствующие подтверждения.

Таким образом Карлу Радлу стало известно, что немецкие солдаты в Колобжеге готовятся расстрелять Гирга и его людей! Можно себе представить как энергично он объяснял, что этого нельзя делать. Впрочем, генерал был очень счастлив, имея возможность использовать Гирга и его спецподразделение. Он поручил им осуществлять разведку, а позже прикрывать тылы во время эвакуации гарнизона крепости морем.

В своей книге «Commando extraordinary» («Неординарное подразделение специального назначения») Чарльз Фоли так описывает необыкновенное приключение Вальтера Гирга:

«Осада Колобжега русскими была одним из наиболее потрясающих эпизодов этой войны. Французские добровольцы из дивизии[261] войск СС «Шарлемань» сражались, удерживая брешь, позволявшую немецким беженцам вырваться на запад, в то время как «красные» немцы — военнопленные, завербованные в дивизию «Зейдлиц», — старались перерезать дорогу своим соотечественникам.[262]

Когда три французских батальона под командованием оберфюрера Пио защищали Костшин,[263] боевая группа дивизии «Шарлемань» держалась в Колобжеге до 6 марта 1945 года. Позже другой батальон французской дивизии войск СС участвовал в последних боях в Берлине до 1 мая 1945 года.

Во время последней акции наибольшее впечатление на Гирга произвело сопротивление и верность немецкого населения, оставшегося на территории, занятой «красными». «Женщины, — сказал он, — были более решительны в сопротивлении, за которое могли заплатить жизнью».

За время вылазки Гирг потерял только троих человек, в том числе радиотелеграфиста. Советские солдаты, убежденные в том, что он был их товарищем, похоронили его с воинскими почестями на близлежащем кладбище.

Ни один из русских членов спецподразделения не предал. Гиргу по моему предложению присвоили очередное звание хауптштурмфюрера, а также наградили Дубовыми листьями к Рыцарскому кресту, как и 814 солдат вермахта. Это был бесстрашный офицер, который, казалось, искушал судьбу. «Черная овца» Фриденталя здравствует и сегодня, и, безусловно, не помнит уже, сколько раз ему доводилось переходить туда и обратно через советские позиции. Карл Радл утверждал, что у него есть свой метод игры в «русскую рулетку»: не один, а пять патронов в барабане.

О нем говорят, что «ему повезло». Однако, чтобы совершить такие подвиги, как Вальтер Гирг, и остаться в живых, необходимо этому везению очень помогать!

Глава четвертая

Шведт-на-Одере. Прощание с Веной


^{Достойное сожаления решение Гитлера: Гиммлер становится командующим группой армий «Висла» — Организация мостового плацдарма в Шведте — «Красные сюда не войдут никогда!» — Наши летучие батареи — На земле и на воде — Тактическое использование ограниченного пространства — Казаки Краснова приводят «языка» — Европейская дивизия — Бои — Гнев Гиммлера — Ярость рейхслейтера Мартина Бормана — Потеря и обретение вновь Грабова — Визит маршала рейха Германа Геринга — Снайперы Вильшера — Шпеер: «По вопросу нашего тайного оружия решение вскоре будет принято!» — В канцелярии Третьего рейха — Ева Браун — Полковник Ганс-Ульрих Рудель — В вымершей Вене — Старые полицейские хотят окружить русских — Подземный салон Бальдура фон Шираха — Новый Штаремберг 1683 года — Прощание с родным городом.}


Разведывательные вылазки в тыл советских позиций позволили начальнику Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковнику Гудериану осознать огромную опасность, грозящую нам с Востока. Гитлер не верил в нее до 12 января 1945 года. Он был плохо информирован Гиммлером, утверждавшим, что «советская подготовка к большому наступлению является всего лишь гигантским блефом».

23 января Гитлеру стало известно, что расположенная в Восточной Пруссии крепость Гижицк — самый сильный бастион Восточного фронта — капитулировала без боя. «Ужасное известие, — пишет Гудериан, — было истолковано Гитлером как измена».[264] Командующего группой армий «Центр» генерал-полковника Георга Рейнхардта заменил генерал-полковник Лотар Рендулиц, мой земляк, способный человек, с которым я познакомился в бытность его командующим группой армий «Юг». Верховным командующим образованного в конце войны оперативного района «Юг» являлся тогда фельдмаршал Кессельринг; функции начальника штаба у него выполнял генерал-полковник Винтер.

Рендулиц подходил на эту должность. К сожалению, после сдачи Гижицка возросло недоверие Гитлера в отношении некоторых генералов. Он принял решение, достойное сожаления, назначив Гиммлера командующим группой армий «Висла».

Нам известно, что после 20 июля рейхсфюрер заменил Фромма на должности командующего войсками запаса. В действительности всю работу выполнял — и выполнял хорошо — его начальник штаба Главного управления командования СС генерал войск СС Юттнер. Гиммлер одновременно являлся начальником Главного управления безопасности рейха и министром внутренних дел. Выполнение даже одной из этих функций было бы достаточным даже для очень трудолюбивого человека. Гиммлер не был ни тактиком, ни стратегом. Начальником штаба группы армий «Висла» он назначил бригаденфюрера СС и генерал-майора войск СС Гейнца Ламмердинга, солидного офицера, однако орлом его назвать было нельзя. Хайнцу Гудериану удалось убедить фюрера, чтобы на определенное время в штаб Гиммлера он откомандировал генерала Венка. К сожалению, 17 февраля Венк попал в серьезную автомобильную аварию, и к рейхсфюреру направили генерала Кребса. В конце концов Гиммлера на посту командующего группой армий «Висла» заменил отличный генерал Хейнрици, командовавший тогда (20 марта) в Карпатах 1-й танковой армией. Однако было уже слишком поздно.[265]

От Гиммлера, как командующего группой армий «Висла», 30 января 1945 года я получил приказ убыть со всеми моими подразделениями в Шведт-на-Одере. В мою задачу входило создание мостового плацдарма на правом берегу реки, «с которого в будущем начнется контрнаступление», а также оборона города и плацдарма любой ценой. Кроме того, в приказе отмечалось, что во время боевого марша я должен освободить «городок Фрейенвальде, уже занятый русскими».

Гиммлер производил впечатление человека, которому не известно, где находится противник, и, безусловно, он считал возможным во время марша овладеть городом. Позвонив в ставку Гитлера, я убедился, что там действительно недостаточно представляли ситуацию на фронте в районе реки Одер.

Ночью с 28 на 29 января общая обстановка на Востоке стала очень тревожной. Командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков стремительно двигался в направлении Одера силами (в частности) 1-й и 2-й гвардейских танковых армий, 8-й гвардейской армии, 5-й ударной армии, а также 61-й армии. Передовые танковые отряды 2-й гвардейской танковой армии и 5-й ударной армии подошли к предместью Гожова, а под Лубном вблизи Валча разгорелись ожесточенные бои. Имелись опасения, что неприятель форсирует Одер по льду именно в Шведте, расположенном на юг от Щецина и на север от Костшина, примерно в 60 километрах по прямой линии от Берлина.

Шведт, старый город, называемый «жемчужиной Уккермарка», славился своим замком и кавалерийским полком, в котором служила поморская аристократия. В городе жило примерно 50 000 человек и плюс несчастные беженцы с востока.

Приказ по созданию плацдарма я получил 30 января примерно в 17.00. Я тотчас же уведомил Фриденталь, а также Нойштрелиц, где квартировал батальон стрелков-парашютистов; ночью в 3.00 я отправил дозоры для проведения разведки в направлении Шведта, так как мне не было известно, есть ли там русские. Во время марша я узнал от офицера-связиста, что они еще не дошли до города.

31 января примерно в 7.00 я проезжал через город. Недалеко от большого моста через Одер и канала, параллельного реке, меня ждали разведдозоры. Я сразу же направил их в сторону Хойны, расположенной в 17 километрах восточнее, у железнодорожной линии Щецин — Костшин.

Мне требовалось безотлагательно заняться подразделениями, имевшимися в моем распоряжении в городе.

Во Фридентале мы провели ночь в работах по организации и моторизации следующих подразделений: «Охотничьего подразделения Центр» — батальона под командованием хауптштурмфюрера Карла Фукера; роты снайперов оберштурмфюрера Одо Вильшера; «Охотничьего подразделения Северо-Запад» сокращенного до двух рот под командованием хауптштурмфюрера Аппеля, а также остающейся в резерве штурмовой роты под командованием ветерана Гран-Сассо, оберштурмфюрера Швердта, имевшей в своем составе легкие танки. Хауптштурмфюрер Милюс возглавил мой батальон стрелков-парашютистов в Нойштрелице. К вышеупомянутым подразделениям необходимо добавить штаб и роту управления, подчинявшиеся преемнику Фелкерсама подполковнику Вальтеру и «китайцу», хауптштурмфюреру Вернеру Хунке, а также два взвода связи вместе со службой радиоперехвата и роту обеспечения, поддерживавшую связь с Фриденталем. В центре остались только необходимые для его охраны посты, а также рота охраны войск СС, состоящая из румынских «фольксдойче» под командованием верного Радла. Наше обеспечение осуществлялось, прежде всего, из Фриденталя, но мы открыли новые источники.

В Шведте я обнаружил лишь три неукомплектованных, переполненных больными и выздоравливающими резервных пехотных батальона, а также один саперный резервный батальон, — к счастью, решительный и находчивый командир саперного батальона вскоре стал очень полезным и здорово помогал мне.

Командный пункт я сразу же организовал на правом берегу Одера — в Крайнике Дольном, и поехал на проверку к Хойну, забитому толпой беженцев с востока и солдатами, потерявшими свои родные части. Я тотчас же предпринял необходимые меры, чтобы направить этих солдат в казармы в Шведт, где, подкрепившись и приведя себя в порядок, они реорганизовывались и включались в состав четырех местных батальонов, вскоре ставших полноценными подразделениями. Волну штатских беженцев из Хойна и с севера, из Щецина, удалось собрать в одном месте. Им была оказана помощь, а я наблюдал за эвакуацией на запад детей, стариков и женщин. Мне помогал тяжело покалеченный полковник — комендант гарнизона Шведта, военный инвалид, а также являвшийся офицером запаса бургомистр, умный и очень активный человек.

Нет ничего хуже страха, так как он способствует возникновению паники. Как я убедился, в радиусе пятидесяти километров вокруг царил хаос. Если бы до нашего прибытия около Шведта появились два или три советских танка, они вошли бы в город без сопротивления.

После разметки оборонительных позиций на плацдарме, которые планировалось соорудить в последующие дни, я собрал 1 февраля всех политических, штатских и военных авторитетов и сказал: «Я слышал, как некоторые из вас ворчат: «Зачем это? Все потеряно. Русские завтра будут здесь». Так вот я хочу вам заявить, что пока на мне лежит ответственность за оборону Шведта, русские не будут здесь ни завтра, ни в какой-либо другой день. Они не войдут сюда никогда! Вы, господа ортсгруппенлейтеры НСДАП,[266] не должны говорить жителям Шведта, чтобы они, схватив лопаты и кирки, шли копать окопы. Нет. Это вы возьмете лопаты и кирки, и покажете пример другим. Подайте также пример, взявшись за винтовки, когда окопы будут готовы. Тогда все последуют вашему примеру, и Шведт останется немецким».

Четыре дня я спешно укреплял плацдарм, собирал мародеров, готовил и формировал из них новые подразделения, получал подкрепление, искал снаряжение, оружие и боеприпасы, в конце концов, постоянно беспокоил вражеские подразделения. На должности командиров новых батальонов я потребовал хороших штабных офицеров из группы армий «Висла». Именно таких мне и прислали.

С помощью майора, командира саперного батальона, я разметил плацдарм на правом берегу Одера. Он имел форму полукруга радиусом примерно в 8 километров, начинался от Одера и тянулся вдоль его притока — Рожицы. На этой линии обороны окопы и пункты сопротивления выдалбливал прибывший из Щецина полк службы занятости рейха, а также мужчины, проживавшие в окрестностях. В середине полукруга я возвел вторую линию укреплений вместе с опорными пунктами, пулеметными гнездами, ходами сообщений и пунктами круговой обороны. Третий полукруг защищал непосредственно город Шведт и населенный пункт Крайник Дольны. Чтобы избежать захвата врасплох, мы заняли несколько деревень, находящихся перед первой линией. От командующего группой армий «Висла» приходили противоречивые и приводящие в состояние остолбенения приказы; я отвечал на них требованием подкрепления и оружия.

Нам не хватало станковых пулеметов. Во Франкфурте-на-Одере мои люди обнаружили большой склад отличных «MG-42» и патроны к ним.

Нехватка артиллерии? Командир нашей роты обеспечения узнал, что в 50 километрах на юго-запад какая-то фабрика производит противотанковые орудия калибром 75 мм. Мы раздобыли их сорок штук и боеприпасы к ним. Маршал Геринг прислал два батальона зенитной артиллерии с орудиями калибром 88 и 105 мм. Шесть из них я приказал установить на грузовиках (мы нашли и грузовики, и топливо), а затем отдал распоряжение продвигать эти подвижные, трудные для обнаружения батареи вдоль двадцатикилометрового фронта и обстреливать противника, чтобы создать впечатление, что ему противостоят силы с грозной артиллерией.

Одер и канал были замерзшими. Командир саперного батальона приказал взорвать лед, что вернуло реке функцию натуральной водной преграды и освободило несколько пароходов. На трех из них я также приказал установить зенитные орудия, дополняя таким образом мою «летучую» артиллерию. Ее действия имели отличные результаты, поэтому в представленном в ОКВ рапорте я предложил применение подобного решения в Берлине, где было множество различных акваторий и водных артерий, но не хватало артиллерии, хотя и не зенитной. Мое предложение осталось без внимания.

Все время я посылал спецподразделения как можно дальше на восток. Проникая в тыл русских на глубину 50–60 километров, они осуществляли смелые акции. Советские дивизионные штабы находились в замешательстве: наши снаряды 105 мм падали почти в пятнадцати километрах позади их позиций, они также получали донесения о достаточно серьезных столкновениях еще дальше в тылу… Они оказались сбиты с толку. Так фашистские части не отступили за Одер, как утверждалось? Может, это предзнаменование немецкого контрнаступления?

Каждое из наших спецподразделений доставляло пленных и информацию, что давало мне возможность организовать последующие вылазки на слабозащищенные объекты.

Я еще добавлю, что с 3 февраля внешнюю линию обороны на севере занял первый из сформированных нами батальонов, а второй разместился на южном фланге. В центре защищались два батальона из Фриденталя. Батальон стрелков-парашютистов, занявший позиции восточнее Хойна, должен был служить своеобразным амортизатором и тормозом, предпринимая действия, направленные на задержку возможной атаки противника. Оборону внутреннего полукруга, или же вторую линию обороны плацдарма, я поручил «Охотничьему подразделению Центр».

Такая тактическая группировка позволила мне усилить позиции самым простым путем и за самое короткое время. Однако, безусловно, я не получил бы этой возможности, если бы не обманул противника вылазками спецподразделений в его глубокий тыл и огнем наших орудий калибром 88 и 105 мм, перемещавшихся на судах и грузовиках.

Плацдарм в Шведте-на-Одере явился малым эпизодом последних деяний второй мировой войны. Однако необходимо отметить, что такая тактическая группировка могла возникнуть только благодаря проработке стратегии, приспособленной к очень ограниченному пространству, которым я располагал. Ведь все являлось импровизацией и было организовано практически в постоянном контакте со значительно более мощным противником.

Данная концепция помогла нам выиграть время, сохранить пространство и организоваться. Посмотрим, как это выглядело:

На восток от Хойна батальон стрелков-парашютистов вскоре получил подкрепление в виде двух батальонов «фолькс-штурма». Первый из них, под командованием местного крейслейтера НСДАП,[267] состоял из жителей Хойна и окрестностей, и это были главным образом крестьяне. В состав второго, отлично оснащенного и вооруженного батальона входили только докеры и рабочие большого порта в Гамбурге, многие из них являлись социалистами и коммунистами еще до 1934–1935 годов. Я не видел более решительных и стойких солдат, чем они.

В первую неделю я также получил подкрепление в виде батальона дивизии «Герман Геринг», сформированного из пилотов без самолетов и курсантов Люфтваффе. Их распределили по другим частям, и через две недели оказалось, что из них получились очень хорошие солдаты. На командные должности в новые подразделения я направил курсантов училища из Шведта, готовившего унтер-офицеров.

Следующим подразделением стал присланный мне ставкой фюрера батальон связи, организовавший непосредственную связь с канцелярией рейха. Наши силы также были усилены кавалерийским эскадроном 8-го полка, батальоном казаков под командованием капитана Краснова, внука славного генерала, а также полком румынских немцев. Должен признать, что люди Краснова оказались мастерами в искусстве «добычи языка» — офицера или унтер-офицера противника, который мог нам что-нибудь сообщить. Информация, получаемая от них, была для нас очень полезной.

В моем «Охотничьем подразделении Северо-Запад» служили норвежцы, датчане, голландцы, бельгийцы и французы. К 7 февраля под моим началом находилась дивизия, насчитывавшая 15 000 человек (включая собранных нами солдат из разбитых частей), которую не без гордости я называл своей европейской дивизией. А ведь 30 января в Шведте находилось не более ста действительно боеспособных солдат.

Моя боевая группа, названная дивизией «Шведт», организовала совместно со сражавшейся на правом фланге дивизией ВМС армейский корпус. По этой причине один генерал (вместе со штабом) был назначен его командиром, о чем я еще расскажу.



Бои начались 1 февраля со стычек с врагом взвода разведки в населенном пункте Тшциньско-Здруй, находящемся в 8 километрах от Хойна и в 25 километрах от Шведта. В первую неделю февраля все чаще происходили столкновения с сильными частями неприятеля. Данные, полученные от пленных русских и подтвержденные из других источников, свидетельствовали, что русские готовят наступление на плацдарм и стараются разведать наши силы.

С 5 февраля дальние разведывательные вылазки стали невозможны, так как наши солдаты все чаще встречались с компактными группировками неприятеля. Русские атаковали Тшциньско. Я поехал туда во главе группы из «Охотничьего подразделения Центр», состоящего в большинстве своем из ветеранов Гран-Сассо, чтобы провести разведку на месте. На центральной улице лежали два трупа людей в штатской одежде. Везде царила смертельная тишина. Какой-то человек, не веривший, что мы немцы, сообщил нам, что враг разместил свой командный пункт недалеко от железнодорожного вокзала и там сконцентрировал танки. Русские восстановили движение по железной дороге. С востока прибыли эшелоны с живой силой и техникой.

Дозор, состоявший из трех человек, подтвердил эту информацию — разведчики насчитали вблизи вокзала более тридцати танков. Советские войска заняли восточный и южный районы небольшого городка. Мы снова увидели трупы на улицах, в том числе мертвое тело полуобнаженной женщины. Жители понемногу выходили из домов; они были ошеломлены. У нас было только два автомобиля, поэтому я смог забрать с собой лишь двух женщин с детьми.

Я сразу же отдал распоряжение батальону стрелков-парашютистов, пехотному батальону сухопутных войск и двум батальонам «фольксштурма» занять городок Хойна. Неприятель начал атаку после обеда, и на улицах разгорелись ожесточенные бои. Местные вояки вывели из строя с помощью «фауст-патронов» одиннадцать машин. Одновременно прибывавшие с юга и с севера вражеские подразделения смогли соединиться в центре города лишь после 24.00. Я руководил отходом на нашу внешнюю оборонительную линию. Без серьезных потерь мы добрались до укреплений, расположенных на нашей первой оборонительной линии.

Этот первый ночной бой доказал, что наши подразделения хорошо взаимодействуют друг с другом. Рота стрелков-парашютистов приняла на себя первый удар и понесла большие потери. Командовавший местным батальоном «фольксштурма» крейслейтер оставил свое подразделение — позже я вернусь к этому эпизоду.

Русские атаковали наши позиции каждый день. Из Фриденталя я получил подкрепление: разведывательную роту на бронемашинах и легких танках, под командованием оберштурмфюрера Швердта. Она в течение трех недель находилась в резерве.

С 7 февраля превосходство неприятеля стало таким серьезным, что мы были вынуждены отойти из всех деревень, за исключением находящейся на севере Огницы. Русская пехота при поддержке американских танков, а также модернизированных «Т-34» ежедневно атаковала нас по несколько раз, всегда в одних и тех же трех точках. Очень хорошо сражавшиеся русские совершили ошибку, стремясь любой ценой прорвать нашу оборону. Все их атаки, оплаченные большими потерями, были нами остановлены; часто мы сами переходили в контратаку.

Несмотря на все это, неприятелю удалось прорваться на плацдарм в Грабово, оборону которого я заготовил. В тот же день я получил приказ явиться к 16.00 в штаб командующего группой армий «Висла» в Пренцлау. Я не мог оставить солдат во время боя, чтобы встретиться с Гиммлером, поэтому прибыл в Пренцлау лишь в 20.30, когда мы окончательно отбросили неприятеля за пределы внешней оборонительной линии.

Придворные рейхсфюрера встретили меня как осужденного, одни с сочувствием, другие с высокомерием. Действительно, Гиммлер был в ужасном настроении. Я услышал:

— …Заставить меня ждать четыре часа! […] Невероятная наглость! […] Вы совершили явное неподчинение […] Разжалование […] Полевой суд…».

Он обвинил меня в том, что я не отдал под суд руководившего обороной Огницы офицера Люфтваффе, отступившего из деревни.

— Рейхсфюрер, — ответил я, — это подразделение отступило на плацдарм по моему приказу. Офицер только лишь выполнял свои обязанности.

В конце концов Гиммлер согласился со мной. Я воспользовался этим моментом, чтобы заметить, что из штаба корпуса, которому мы подчиняемся, нам направили кучу абсурдных приказов, зато совершенно забыли пополнить, хотя бы немного, наши запасы. Нам пришлось импровизировать. Тогда, к удивлению присутствующих, рейхсфюрер пригласил меня на ужин. Придворные тотчас же изменили отношение; это все было столь пошло, что мне хотелось как можно быстрее оказаться среди своих солдат.

Я знаю, что эта жалкая история была состряпана моим врагом еще по Будапешту, обергруппенфюрером СС и генералом полиции фон дем Бахом-Зелевским, желавшим тогда отличиться разрушением Замковой Горы снарядами мортиры «Тор». К сожалению, он уже несколько дней командовал моим корпусом. На этом посту он заменил генерала, назначенного комендантом Колобжега.[268]

Гиммлер успокоился и даже обещал мне помочь батареей противотанковых орудий нового типа. (Это подкрепление через десять дней он взял обратно.) О наступлении, которое якобы предусматривалось начать с нашего плацдарма, не прозвучало ни одного слова.

Ночью я вернулся в Шведт.

По правде говоря, в канцелярии партии я также нажил себе могущественного и неутомимого врага — Мартина Бормана. До отправки мной разведывательного подразделения в городок Тшциньско-Здруй я получил приказ отправить в этом же направлении группу солдат для поиска «важных государственных документов», брошенных в лесу на двух грузовиках сотрудниками НСДАП. Быстрое расследование, проведенное мной, позволило установить, что речь шла не о «государственных документах», а о бумагах, в которых был заинтересован лично Борман. Так как место, где эти бумаги были спрятаны, не указывалось, я попросил канцелярию прислать в Шведт тех двух чиновников, которые поспешно бросили автомобили во время бегства на запад, чтобы они помогли в поисках и сообщили ориентиры. Эти господа не соизволили явиться. Вскоре русские заняли Тшциньско, поэтому я сообщил в канцелярию, что не пожертвую ни одним солдатом для возврата этих документов. Нам необходимо было заниматься более важными делами.

Затем произошел неприятный случай в Хойне. После уличных боев, в результате которых нам удалось оторваться от противника, я вернулся на командный пункт, где застал крейслейтера, оставившего свой город и батальон «фолькс-штурма». Объяснения, которые он мне публично предоставил (с ущербом для себя), оказались жалкими. После его побега среди крестьян из Хойна началась паника, о чем я хорошо знал! Во время неорганизованного отступления местные подразделения понесли потери, некоторые были убиты и ранены — бессмысленное бегство перед лицом неприятеля почти всегда заканчивается таким образом. К счастью, мои стрелки-парашютисты и гамбургские портовые рабочие смогли справиться с данной ситуацией. Я вынужден был предать несчастного (который должен был служить примером мужества и хладнокровия) военному суду дивизии. Его приговорили к смертной казни через повешение, через два дня приговор был публично приведен в исполнение.

Тогда Мартин Борман закипел от злости. Ведь начиная с крейслейтера и выше партийные функционеры были неприкосновенны — судить их мог только суд, состоящий из партийных сановников. Я ответил посреднику Бормана гаулейтеру Штюрцу, что крейслейтер был приговорен к смерти не в качестве партийного функционера, а в качестве командира находящегося под моим началом войскового подразделения, и добавил: «Пожалуйста, четко ответьте мне на вопрос: должны ли партийные руководители отвечать за оставление своего поста и дезертирство перед лицом врага?»

Ответа из партийной канцелярии я так и не дождался.

Батальон штурмовых орудий, присланный рейхсфюрером, дал мне возможность организовать совместно с «Охотничьим подразделением Центр» внезапную контратаку в южном направлении, на Кшымув. Во время атаки мы уничтожили вражеский огнеметный батальон, а его командира взяли в плен.

Кроме того, нам достались огромные трофеи: минометы, противотанковые ружья, а также станковые пулеметы с боеприпасами. Мы с радостью приняли «пополнение».

Превосходство неприятеля в живой силе, танках, артиллерии и авиации равнялось от 12:1 до 15:1. Через два дня ожесточенных боев Грабово пало опять. Русские дошли до Крайника Горного, находящегося в двух километрах от Одера. Ситуация становилась критической, если не безнадежной. Одному Богу известно, что случилось бы, если бы им удалось пройти через наши позиции и форсировать реку! Я попросил своих людей сохранять спокойствие и выдержку. Оберштурмфюрер Швердт, вскоре произведенный в хауптштурмфюреры, отбил Грабово стремительным контрударом. В этом бою погибло четверо наших старых товарищей, принимавших участие в операции на Гран-Сассо. Швердт приказал положить их тела перед костелом, и мы отдали им воинские почести.

Каково же было мое удивление, когда после возвращения на командный пункт я застал там маршала Геринга, штаб которого ранее часто интересовался у меня по телефону «как дела». Маршал приехал, как он сказал, «по-соседски». Его известное владение — Каринхалл — находилось недалеко отсюда, немного западнее.

Геринг оставил в гардеробе свой великолепный мундир, на серой куртке у него не было никаких знаков отличия. Ему захотелось навестить линию фронта, в чем я не видел ничего странного. Какой-то генерал из его свиты шепнул мне на ухо: «Вы берете на себя слишком большую ответственность».

Уже спускались сумерки, поэтому я приказал остановить машины на дороге в Крайник Дольны. Далее мы вместе шли пешком, вынужденные иногда падать на землю, если недалеко разрывался артиллерийский снаряд. Маршала особенно интересовали догоравшие кое-где вражеские танки. Для него оказалось очень важным посетить передовую зенитную батарею с орудиями калибра 88 мм, которая принадлежала Люфтваффе, но использовалась как противотанковая, и поздравить расчеты с хорошими результатами боя. Он пожал руки нескольким солдатам и раздал бутылки со шнапсом, сигареты и сигары, которые имелись в большом количестве у свиты. То же самое повторилось на боевых позициях стрелков-парашютистов.

Была уже глубокая ночь, когда я сопровождал Германа Геринга к большому мосту на Одере.

— Завтра они еще по нему не пройдут! — сказал он.

— Никогда не пройдут, до тех пор, пока мы его защищаем, рейхсмаршал!

На прощание он сказал несколько восторженных слов в адрес этой «дивизии, возникшей чудесным образом из-под земли». Снова я увидел его только в Нюрнбергской тюрьме.

Насколько хорошо пилоты и артиллеристы Люфтваффе сражались на земле, настолько в воздухе силы Люфтваффе зарекомендовали себя с отрицательной стороны в Шведте. Уже во время проведения первой разведки в сторону Хойна мое внимание привлек странный вид покинутого небольшого аэродрома, на краю которого оставалось несколько слегка поврежденных самолетов. Я вышел из бронеавтомобиля, и обнаружил в ангарах, а также в зале связи большое количество оружия и снаряжения в отличном состоянии. Все указывало на то, что аэродром, как и многие другие места, оставляли в панике. Мы забрали то, что можно было использовать, а остальное уничтожили. После возвращения в Шведт я встретил ожидавшего меня полковника Люфтваффе, являвшегося комендантом аэродрома. Он вернулся, терзаемый угрызениями совести. Он объяснил мне, что его подразделение, отрезанное от основных сил, напрасно ожидало приказаний. Генерал, бывший его начальником, исчез.

— Мой дорогой, — ответил я, — это плохо, что вы потеряли голову в таких обстоятельствах. Вам, как и мне, известен военный уголовный кодекс. Боюсь, что вас осудят за оставление своего поста. Я должен сообщить об этом командующему вашим воздушным флотом, генерал-полковнику фон Грейму. Прошу вас оставаться под домашним арестом.

Когда подполковник оставлял аэродром в Хойне, плацдарма еще не существовало, поэтому данный вопрос находился в компетенции Люфтваффе. Однако я был удивлен, увидев на следующий день приземляющийся на казарменный плац «Физелер-Шторх». Из него вышел генерал-полковник Роберт фон Грейм и приказал отдать подполковника под суд Люфтваффе. Во время процесса установили, что настоящим виновником является один пропавший без вести генерал, поэтому подполковника приговорили только к тюремному заключению с правом искупления вины на поле боя. Он немедленно был включен в состав боевой группы «Шведт», в рядах которой мужественно и храбро сражался. Впрочем, он остался жив и невредим.



28 февраля 1945 года мостовой плацдарм в Шведте все еще держался. Из двадцати пяти месяцев на посту руководителя подразделения специального назначения во Фридентале, четырнадцать месяцев я провел на фронте или участвуя в вооруженных операциях. Могу сказать, что мы действительно воевали.

Плацдарм на Одере был создан для реализации стратегической цели, существовавшей лишь в воображении Гиммлера. Она заключалась в организации и удержании в течение определенного времени какого-либо пространства, необходимого для подготовки контрнаступления армейского корпуса. Одновременно боевая группа, а затем дивизия «Шведт» сыграли тактическую роль по обороне этого участка фронта, не предусматривавшуюся ранее штабом группы армий «Висла». Советским армиям не удалось форсировать реку, а передовые отряды Жукова были убеждены, что в 60 километрах от Берлина, в Шведт, немцы готовят контрнаступление.

Что касается боев внутри и снаружи оборонительных позиций, они, безусловно, относятся к традиционной войне. Однако нам, несомненно, не удалось бы с нашими скромными средствами долго вводить неприятеля в заблуждение, если бы не подготовка и великолепный боевой дух моего подразделения, являвшегося основой обороны, если бы не летучие батареи, установленные на грузовиках и судах, а также еще одно подразделение, значительно досаждавшее противнику. Я имею в виду роту снайперов из Фриденталя под командованием Одо Вильшера.

В массиве Гран-Сассо и на Замковой Горе нельзя было стрелять. В Шведте это необходимо было делать, и притом метко. Я часто пытался оказать давление на высокопоставленных генералов нашего командования: «Почему, — спрашивал я, — у нас систематически не используются взводы снайперов, существующие во всех дивизиях?» Мы видели работу русских снайперов в первые дни кампании 1941 года. Они были грозны, и их опасались не зря, так как они уничтожали в основном офицеров и унтер-офицеров.

В Шведте Вильшер маскировал ночью своих стрелков по двое на «ничьей земле». Я уже вспоминал, что мы взорвали лед на Одере выше Шведта; в начале февраля наступила легкая оттепель, и огромные куски льда отрывались с деревьями и ветками на них. На этих льдинах стрелки Вильшера маскировались натуральным образом и были мобильны. Я оцениваю, что успех нашей обороны самое меньшее на 25 процентов зависел от них.



В феврале мне пришлось еще раз встретиться с Гиммлером, его сопровождали командир переданной мне «Бомбардировочной авиационной эскадры 200» полковник Вернер Баубах, а также министр вооружения и военного производства Альберт Шпеер.

Шпеер, всегда понимавший и выполнявший мои желания, был в хорошем настроении — не в таком, как он позже написал в «Мемуарах». Там он пишет, что уже в половине февраля 1945 года принял непреклонное решение уничтожить Гитлера, так как он осознал, что «в течение двенадцати лет вел бессмысленную жизнь среди убийц». Как можно было жить среди убийц и не вызвать даже малейшего подозрения, особенно если с 1933 года ты являешься фаворитом Гитлера и тебя вынесло на вершину славы, а также на один из самых ответственных постов во время войны?

Некоторые руководители национал-социалистского государства оказались в первые дни мая 1945 года задеты так называемым комплексом движения Сопротивления. Их было не очень много, но они были.

Я могу только сказать, что в половине февраля 1945 года позиция Альберта Шпеера была далека от «оппозиции». Он вел себя как усердный министр Третьего рейха. Возможно, он маскировался, — если это так, то маскировался он отлично; к Генриху Гиммлеру он относился, как к преподобной особе. Меня вызвали в ставку с целью информирования об интенсификации воздушной войны на Востоке. Я сам слышал, как Шпеер обещал рейхсфюреру, что новые самолеты и специальные летающие бомбы появятся в начале апреля. Сегодня Шпеер уверяет, что тогда он считал все надежды иллюзорными. В тот же самый февральский день я беседовал с ним в течение короткого времени тет-а-тет. Я спросил его о подробностях, касающихся знаменитого «секретного оружия», о котором нам без устали говорили с осени 1944 года. Он мог мне сказать, чтобы я оставил всяческую надежду; он же ответил: «Решения вскоре будут приняты!»

Это было предложение, которое солдаты слышали очень часто. Я не удивлен, что Шпеер забыл его написать в своих «Мемуарах», — меня удивляет другое, а именно, что в то время, в феврале 1945 года, бесспорно, умный Шпеер серьезно думал об убийстве Гитлера. По крайней мере, он так утверждает. Предположив, что у него в действительности было намерение удушить газом всех обитателей бункера в канцелярии рейха, он должен был знать, что это явилось бы причиной хаоса. Об этом торжественно заявил адмирал Дёниц и другие тоже.

После смерти Гитлера немецкий народ должен был безоговорочно капитулировать. Именно это требование Рузвельта, Сталина и Черчилля затянуло войну еще на два долгих года. Кто от этого выиграл?



28 февраля вечером меня вызвали в ставку фюрера в Берлин — на этот раз речь шла о Западном фронте. Однако все труднее становилось организовывать толковые операции. Фриденталь подвергся серьезной бомбардировке, а Би-би-си три раза сообщало, что «ставка похитителя Муссолини, Скорцени, полностью уничтожена». В действительности самые важные службы еще раньше были направлены в Хоф, в Баварии, однако это не облегчило мне организацию упоминавшейся уже акции под мостом в Ремагене.

Служба радиоперехвата сообщила мне иную информацию Би-би-си, согласно которой Гитлер произвел меня в генерал-майоры и назначил на важный пост в руководстве обороной Берлина. Би-би-си сообщало, что я якобы буду проводить чистки. В действительности Гитлер вручил мне Дубовые листья к Рыцарскому кресту за оборону Шведта и поздравил меня. Я спускался по лестнице канцелярии, когда он вышел из зала совещаний. Его вид привел меня в ужас: согнутый, с седыми волосами, он производил жалкое впечатление. Это было 29 или 30 марта.

— Скорцени, — сказал он, — я еще раз хочу поблагодарить вас за труды на Одере. С вашим плацдармом в течение трех недель у нас были связаны большие надежды.

3 марта Шведт был эвакуирован!

— Мы еще увидимся! — добавил он.

Однако Гитлера я уже никогда больше не видел.

Позже мне стало известно, что, действительно, генерал-полковник Йодль упоминал мою фамилию — он хотел, чтобы я принял какую-то должность в руководстве обороной Берлина. Поскольку мне это не было известно, то каким образом об этом узнала Би-би-си?

В страшные мартовские дни 1945 года по службе мне часто доводилось посещать канцелярию. Меня беспокоили боли в раненом глазу, и доктор Штумпфеггер решил исследовать его.

Осмотр проходил в помещениях секретариата Гитлера. Именно в этот день меня представили Еве Браун, ставшей перед самой смертью женой Адольфа Гитлера. Молодая женщина, о существовании которой до этого момента я ничего не знал, оказалась очень простой в обращении и необыкновенно симпатичной. Она сказала, что очень счастлива познакомиться со мной, и пригласила меня на один из вечеров. Я не воспользовался этим приглашением, так как доктор Штумпфеггер предупредил меня, что на этих приемах всегда присутствовал Фегелейн — шурин Евы Браун, о котором я уже писал. Его фанфаронство и тщеславие были известны в войсках СС. Во время подготовки операции «Гриф» мне уже пришлось иметь с ним дело, и ближе знакомиться с этой личностью я не хотел.

Несколько недель, проведенных в превращенном в руины Берлине — жутких остатках такого знакомого города, который Гитлер хотел полностью видоизменить в 1940 году, — были для меня кошмаром.

Во время одной из вечерних тревог, когда с неба густо сыпались двухтонные бомбы, я вошел в большое убежище, находившееся недалеко от зоопарка. Внутри этого великолепного сооружения, разрушить которое после войны союзникам удалось с большим трудом, размещался полевой госпиталь Люфтваффе. Воспользовавшись случаем, я нанес визит нашему «китайцу» Вернеру Хунке и раненому в Шведте лейтенанту Холле. Я также посетил находящуюся в плачевном состоянии летчицу Анну Рейтш и известного пилота бомбардировщиков, полковника Люфтваффе Ганса-Ульриха Руделя, которому только что ампутировали стопу.

Живущий сегодня в Германии мой товарищ и друг Рудель выполнил 2530 боевых вылетов, уничтожил 519 бронированных транспортных средств и потопил в Кронштадте советский тяжелый крейсер «Марат» водоизмещением 23 000 БРТ. Для этого солдата Гитлеру пришлось создать специальную награду: Рыцарский крест к Железному кресту с Золотыми дубовыми листьями, мечами и брильянтами. Несмотря на ранение и категорический запрет Гитлера, Рудель не прекратил летать до 8 мая 1945 года. В тот день вместе с немногочисленными оставшимися в живых пилотами его эскадрильи он решил сдаться в плен ВВС США и приземлился на баварском аэродроме Кицинген; после посадки пилоты уничтожили самолеты. Их отвели в казино аэропорта, а Руделя — в госпиталь, чтобы перевязать кровоточащую культю, затем он также отправился в казино. Когда он вошел, товарищи встали и приветствовали его поднятием руки — это приветствие после 20 июля 1944 года стало обязательным и в вермахте. Переводчик дал знать Руделю, что американский комендант не желает участвовать в подобных манифестациях и приветствие ему не понравилось. Сейчас я приведу цитату из Джона Толэнда, который в своих «Последних 100 днях» пишет:

— Нам приказали так приветствовать друг друга, — ответил Рудель, — а так как мы являемся солдатами, то выполняем приказы, нравится вам это или нет.

После заявления, что немецкий солдат не был побежден противником, имеющим превосходство в живой силе, а только сокрушен огромной массой техники, Рудель добавил:

— Мы совершили посадку здесь, на немецкой земле, так как не хотели оставаться в советской зоне. Сейчас мы являемся военнопленными, и нам не хочется продолжать дискуссию, мы предпочли бы умыться.

Позже американский комендант провел дружескую беседу с полковником. Однако так же, как у меня были украдены часы, подарок дуче, так и у Руделя, пока он спал, исчез золотой Рыцарский крест. А ведь он был изготовлен в единственном экземпляре.



Как шагреневая кожа в одноименном романе О. Бальзака, территория, на которой мы сражались, сжималась каждый день на востоке и западе. 30 марта 1945 года я получил приказ из ОКВ перенести мой штаб в так называемый альпийский редут, где, впрочем, должна была находиться и ставка. По-видимому, там должны были пройти последние сражения второй мировой войны. В ОКВ подтвердили, что «крепость» полностью подготовлена к обороне. Мы с Радлом нашли «на своем месте» горы, ледники, леса и потоки, но там и в помине не было войск или укреплений. Я понял, что еще раз придется импровизировать с начала и до конца! Однако на этот раз мои подразделения были рассеяны, понесли жестокие потери либо оказались полностью уничтожены. С большим трудом мне удалось найти несколько человек, имевших опыт жизни в Альпах. Я постарался, чтобы ко мне откомандировали командира «Охотничьего подразделения Центр» и его 250 человек.

В это время севернее Оломоуца я встретил фельдмаршала Шернера и отдал в его распоряжение 100 человек из «Охотничьего подразделения Восток II». Подразделение под номером I было почти полностью уничтожено под Иновроцлавом. Утром 10 апреля в штабе Шернера мне стало известно, что под угрозой находится и Вена. Остатки «Охотничьего подразделения Юго-Восток» и боевой группы «Дунай» в принципе уже должны были покинуть город и отправиться на защиту альпийского редута. Однако Вена была моим родным городом; вероятно, мои мать, жена и дочь еще находились там, а я мог бы помочь им выбраться из зоны боевых действий. Поэтому после обеда я отправился в Вену вместе с адъютантом, унтерштурмфюрером Галлентом и моим водителем Антоном Гфельчером, сопровождавшим меня еще в Гран-Сассо, а также радиотелеграфистом, откомандированным в мое распоряжение из ОКВ. Я получил от генерала Йодля приказ регулярно информировать Верховное главнокомандование вермахта о положении на Южном фронте, вдоль которого я должен был проехать.

Еще до въезда в Вену через Флориздорфский мост мы оказались свидетелями спектакля, убедившего меня, что это действительно конец. Мы миновали противотанковые заграждения; справа и слева в придорожных канавах лежали раненые. По дороге двигалась колонна, состоящая из шести повозок; на первой сидел толстый сержант, командовавший колонной, а рядом с ним девушка. Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что этот человек занимается переселением: на шести повозках находились мебель и белье. Стараясь сохранять спокойствие, я потребовал от сержанта, чтобы он взял нескольких раненых.

— Это невозможно, — ответил он. — У нас нет места.

События развивались очень быстро. Мы разоружили сержанта и других возниц; я раздал оружие легкораненым, в то время как другие заняли места возниц. Я сказал раненому в плечо сержанту: «Езжайте на запад до ближайшей больницы и по дороге захватите с собой столько раненых, сколько поместится на повозках».

Сержанту, занимавшемуся мебелью, я бросил: «Вы — конченая свинья. Убирайтесь отсюда со своими людьми, а если не хотите воевать, в будущем надо меньше воровать и быть более товарищескими».

Мы въехали в Вену в сгущающихся сумерках, вдалеке слышался орудийный грохот. У нас возник вопрос: где находится фронт? Город казался вымершим, кое-где горели дома. Мы проехали к Штубенрингу, и перед опустевшим министерством обороны сторож сказал мне, что командный пункт перенесли в Хофбург, бывший императорский дворец, находящийся в центре города.

Я спросил, где находятся наши войска? Кто защищает и кто будет защищать Вену? Ответа не последовало. На Шведской площади нам пришлось свернуть. Руины здания, где жил мой брат, мобилизованный в армию, заблокировали дорогу к набережной Дуная. Наконец я добрался до месторасположения «Охотничьего подразделения Юго-Восток».

Остатки подразделения после полудня перебрались на север от Кремса. Боевая группа «Дунай» также эвакуировала центр подготовки в Диана-Баде. Позже я захватил этих солдат с собой по дороге к альпийской крепости.

Дворы бывшего императорского дворца были забиты разнообразной техникой. В подвале дворца какой-то офицер сказал мне, что якобы советские войска ворвались в город, но «были везде отбиты». Кем? Тайна. Я должен был сделать все, что мог, поэтому решил продолжать поездку. Когда мы выехали на окружную дорогу Мацлейндорф, было уже около полночи. Спереди возникла баррикада, и навстречу мне вышли двое венских полицейских в касках и с автоматами.

— Мы защищаем баррикаду, — объяснили они. — Если русские подойдут, мы их окружим, и они сдадутся.

В Вене никогда не теряют чувства юмора, даже он черный или юмор висельника.

По пустым улицам я вернулся в Хофбург, где буквально в течение пяти минут беседовал с подполковником Г. Курцем, адъютантом гаулейтера Бальдура фон Шираха, бывшего руководителя гитлерюгенда. Мой рапорт настроил его очень скептически.

— Получаемая нами информация, — сказал он мне, — доказывает противоположное. По докладам, фронт стабилизовался. Впрочем, идите, побеседуйте с гаулейтером.

В изданных в 1967 году воспоминаниях «Ich glaubte an Hitler»[269] Ширах утверждает, что с 6 апреля он разместил свой штаб «в подвалах Хофбурга».

Это правда, только это оказался подземный, освещаемый светильниками салон. Пол был покрыт дорогими коврами, а на стенах висели картины, изображающие батальные сцены и портреты генералов XVIII века. В прихожих ели, пили и галдели. Я сообщил гаулейтеру, что не встретил в городе ни одного солдата, а баррикады брошены, и пригласил его совершить совместное инспектирование. Он не принял предложения и, склонившись над картой, все объяснял мне, как будет спасена Вена: две дивизии СС якобы готовы к атаке. Одна перейдет в наступление с севера, а вторая неожиданно появится с запада, и враг будет вынужден капитулировать.

— Таким же маневром, — объяснял он, — герцог Штаремберг вынудил турок снять осаду Вены в 1683 году.

Любая дискуссия была бессмысленной. Когда я прощался, Ширах посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Скорцени, мой долг можно выразить в трех словах: победить или погибнуть!

Он наверное хотел сказать «победить или смотаться», так как комиссар обороны Вены сбежал очень быстро, всего лишь через пять часов после нашей беседы.

Дом, где жила моя мать, оказался наполовину разрушен. Вышедший из подвала сосед успокоил меня, сказав, что она выехала из Вены два дня назад вместе с моей женой и дочерью. Я поехал в свою квартиру в Деблинге; она была нетронута. Быстро собрав несколько охотничьих ружей, я в последний раз посмотрел на место, где я был счастлив, и которое вынужден был теперь оставить врагу и мародерам.

Выехав из города по Флориздорфскому мосту, я обернулся: прощай, Вена! До горной Австрии мы добирались по дороге на Вальдфертель. Чтобы удовлетворить требования генерал-полковника Йодля по поводу миссии, порученной мне, я отправил в ставку радиограмму следующего содержания: «Все указывает на то, что Вена будет сдана сегодня, 11 апреля 1945 года».

Глава пятая

Нюрнберг


^{Гросс-адмирал Дёниц: «Наш фюрер мертв…» — Запоздавшие откровения Черчилля — Предложения генерала Рендулица, представленные генералу Уолкеру — Невозможность обороны горного перевала в южном Тироле — Наша капитуляция — «Напейтесь, так как сегодня вечером вы будете висеть!» — Наручники — «Куда вы вывезли Гитлера?» — Полковник Андрюс — Убийства и торговля — Время судей — Тюрьма на чрезвычайном положении: опасаются путча Скорцени! — «Охранять, как кобру» — В Дахау — «Дикий Якуб» — Советское предложение — Наш процесс — Великодушное показание полковника Форреста Ео-Томаса — Оправданные — Я совершаю побег из лагеря в Дармштадте.}


В понедельник 30 апреля 1945 года после обеда стало известно о смерти Гитлера в Берлине. Окруженная советскими войсками столица представляла собой море руин. В числе последних подразделений, защищавших разрушенную канцелярию рейха, особенно отличился французский батальон дивизии войск СС «Шарлемань».

Гитлер мертв! После первого шока мы не поверили этому сообщению. Разве не должен Адольф Гитлер находиться среди нас, готовых защищаться до смерти?! Нет! Это невозможно! Нас обманывали. Может быть, мы его еще увидим.

Однако известие подтвердилось, и необходимо было с ним примириться. На следующий день по радио передали седьмую симфонию Антона Брункера, и стало очевидно, что все это правда. Перед смертью Гитлер назначил Карла Дёница главой государства. Гросс-адмирал обратился к немецкому народу:


«Наш фюрер, Адольф Гитлер, мертв… Он отдал жизнь за Германию, посвятив всего себя только службе родине. Его борьба с большевизмом имела значение не только для Европы, но и для всего мира… Фюрер назначил меня своим преемником. Моя первая задача — использовать все силы, чтобы спасти наш народ от уничтожения наступающим большевизмом, и если я приказываю продолжать борьбу, то только для того, чтобы мы смогли до конца выполнить этот священный долг. И пока англичане и американцы будут нам мешать в достижении этой цели, мы вынуждены будем защищаться и воевать также и с ними… Поддерживайте порядок и дисциплину в деревнях и городах… Солдат, не выполняющий свои обязанности, является трусом и предателем, так как он, таким образом, обрекает женщин и детей своей страны на смерть и неволю».


Собрав своих офицеров и солдат около командного поезда, я не произносил речь, в ней не было необходимости. Я только сказал им: «Фюрер мертв. Да здравствует Германия!», затем мы запели гимн «Германия превыше всего». Вместе с нами присутствующие европейские добровольцы запели «Ich hatt’ einen Kameraden».[270]



Мы осознавали, что новый президент рейха прав. Необходимо было продолжать борьбу, чтобы как можно больше женщин, детей и солдат смогли убежать на Запад. Несмотря на недостаточную подготовку, альпийский редут мог и должен защитить многих из них. Я намеревался это сделать с момента присоединения ко мне Радла в Радштате с 250 солдатами. Поэтому когда министр хозяйства и председатель Рейхсбанка Вальтер Функ прислал ко мне двух своих представителей с просьбой обеспечить охрану казны Рейхсбанка, я с должной вежливостью дал им понять, что они ошиблись адресом, так как я не имею ничего общего с охранником несгораемой кассы. Я солдат и должен сражаться.

В принципе альпийский редут должен был представлять собой укрепленный участок местности, примерно 350 километров в длину и 75 километров в ширину. Он тянулся от Брегенца на западе до Бад-Аусзее на востоке, через Фюссен, Траунштейн и Зальцбрук на севере, Глоренцу, Больцано, Кортину д’Ампеццо и Линц на юге. После капитуляции немецких сил в Италии последнюю линию перенесли на высоту горного перевала Бреннер, однако через несколько дней я пришел к выводу, что эта крепость не существует и никогда не будет существовать.

Возможен ли сейчас, когда уже нет Гитлера, а национал-социалистское государство лежит в развалинах, роспуск антигерманского союза? Я сомневался в этом. Но, тем не менее, 23 ноября 1954 года Уинстон Черчилль сообщил своим избирателям в Вудфорде необычную сенсационную новость:


«Еще до окончания войны, когда сдавались в плен сотни тысяч немцев, я телеграфировал лорду Монтгомери, поручая ему старательно собирать и хранить немецкое оружие, чтобы можно было с легкостью возвратить его немецким солдатам, с которыми мы могли бы совместно сражаться против советской армии в случае ее дальнейшего похода в Европу. Я очень сильно не доверял Сталину, так как он делал все возможное для обеспечения России и коммунизму господства в мире».


У меня создавалось впечатление, что это сон! «В случае дальнейшего похода…» А кто сделал возможным этот поход? Сегодня некоторые смеются, когда читают, что «немецкий солдат не позволил, чтобы Европа стала большевистской». Однако если бы мы не сражались на Востоке, многие из тех, кто, начиная с 1945 года, нас критикует и считает войска СС преступной организацией,[271] не имели бы возможности раскрыть свои таланты. Вероятнее всего, их просто не было бы, а если бы они и жили, то низко кланялись бы всемогущим повелителям победившего большевизма под угрозой тяжелой работы в каменоломнях вблизи Верхоянска.

Ясно, что стремительный поход советских армий к сердцу Европы являлся огромной угрозой не только для народов старого континента, но также для Великобритании и Соединенных Штатов. Запоздавшие откровения британского премьер-министра являются достаточным доказательством этого. Генерал Гудериан, начальник Генерального штаба сухопутных войск, заявил мне, что в начале февраля 1945 года вермахт был еще в состоянии нанести тяжелые и чувствительные удары по советским армиям, тылы которых оказались очень растянуты, но при условии, что западные державы предоставили бы вермахту свободу действий на Востоке. Этого не произошло.

Тогда я познакомился с генерал-полковником Лотаром Рендулицем. Он командовал группой армий «Юг» и в конце войны защищал Центральную Австрию до границы с Чехословакией от ударов Красной Армии.

Генерал-полковник Рендулиц был историком и хотел не просто писать историю, но и творить ее. После смерти Гитлера он надеялся, что четырем армиям под его началом удастся не только остановить марш войск Малиновского и Толбухина на запад, но и отбросить их за Дунай. Поэтому он отправил парламентера, представившего командиру 2-го корпуса американской армии генерал-майору Уолтану Г. Уолкеру следующую декларацию:

«1. Даже если в Соединенных Штатах верили, что в 1941 году Германия угрожала Америке, необходимо признать, что эта угроза уже не существует.

2. Гитлер мертв; немецкие армии ведут свои последние бои, а западные союзники не могут не согласиться, что главной угрозой в Европе, и не только в ней одной, является большевизм.

3. Перед такой угрозой все державы, независимо от того, непосредственно подвержены они опасности или нет, должны проявить солидарность».

Рендулиц обратился с просьбой к генералу Уолкеру, чтобы тот разрешил резервным немецким частям пройти через его позиции с целью усиления немецких армий на Востоке и проведения ими контрнаступления.

Генерал Уолкер ответил саркастически и отрицательно. Инициатива Рендулица опередила на четыре года возникновение НАТО (North Atlantic Treaty Organization), созданного в Вашингтоне лишь в апреле 1949 года.



По приказу находящегося в Кенигзее верховного командующего оперативным районом «Юг» я собрал всех уцелевших и включенных в состав моих подразделений солдат, создав новую часть, названную «Корпусом охраны Альп», хотя она и была корпусом только по названию.