Наташа, уверенная, что это один из тех, кого Стах называл бандеровцами, собрала воедино все мужество, спокойно ответила: «пожалуйста» и полезла в чемоданчик, только взяла там не документы, а крепко сжала в руке на всякий случай хирургический нож.
В это время раздался другой голос:
— Товарищ старший сержант, посветите сюда, а то старик свой кожух замарает.
Упоминание воинского звания и интонация голоса, в которой ясно слышался неподдельный акцент земляка, уроженца берегов Вятки, сразу успокоили Наташу. Свет фонаря повернулся к говорящему. Это был коренастый, приземистый парень в зеленой фуражке, на околыше которой ярко блестела эмаль пятиконечной звездочки советского воина; защитная двубортная куртка, перетянутая широким брезентовым поясом с железными когтями выдавала в нем линейного надсмотрщика связи. В руках он держал карабин. В трех шагах от него по грязи полз Стах. Связист поднял его за руку. Кучер вытянул из белой холщовой штанины паспорт и извиняюще пролепетал свое неизменное: «Хиба я знал?»
Человек с автоматом, невзначай осветив себя, подошел вплотную к Наташе. Улыбаясь, он спросил:
— Вы, девушка, кажется, немного испугались? — и уже серьезно: — По каким делам через лес пробираетесь?
Наташа подала паспорт.
— Врач. Еду в колхоз «Шлях до комунизму». К ребенку вызвана. Нарыв в горле. Нужно сделать срочную операцию. Да на перевоз опоздали. Едем к конному броду. Если сегодня вечером не оперировать — мальчик умрет.
«Зачем я им все это рассказываю», — подумала девушка, оборвав себя. — Какое им дело до этого? Все равно они нас задержат, как подозрительных. Конечно, освободят завтра, а их начальник сухо, с дежурной улыбкой извинится; «Такая служба».
Пограничник внимательно просмотрел паспорт от первой до последней страницы. От взгляда девушки не ускользнуло, что старший сержант не оставил без внимания и те страницы паспорта, где полагается быть отметкам загса. Страницы были чистыми, и может быть поэтому он еще раз сверил фотокарточку в паспорте с оригиналом. Девушке показалось, что пограничник улыбнулся. Наверно, от этой-то улыбки и пришла Наташа в себя окончательно. Она не стала скрывать своей улыбки.
Пограничник сказал:
— Можете ехать. Только бродом не проедете: вода на метр прибавилась.
— А чей мальчик-то заболел? — спросил пограничник, помолчав.
— Кравчука Ивана.
— Это не того, что на хуторе возле леса живет? — вмешался связист.
— Так, У них один Кравчук, — объяснил Стах.
— Э, знаете, барышня, к нему вам вообще не стоило ехать, — с азартом заговорил солдат.
— Это почему? — строго спросил старший сержант.
— Как почему? Разве забыли, как в сорок шестом с того хутора нас бандиты обстреляли и скрылись? Пять часов искали мы их, а он, этот самый Кравчук, видел, куда бандиты побежали, да не сказал нам. Побоялся, мол… Он врагов скрывал! — ораторствовал связист. — А она в осеннюю темную ночь через бушующую реку пробраться хочет, чтобы его ребенка лечить.
Старший сержант резко, хотя и с нескрываемым оттенком юмора прервал подчиненного:
— Не кипятитесь, ефрейтор, как холодный самовар. Уймите свое горячее северное сердце. Все это хорошо помню. Но Кравчук-то под страхом смерти молчал. Бандиты ему грозили. Не понимал он тогда толком ничего. А теперь не тот стал Кравчук…
Затем обратился к Наташе:
— Так может умереть, говорите, мальчик?
Наташа посмотрела на светящийся циферблат часов.
— Если через час-два я не буду у больного, то будет так.
— Ребенок должен выжить, слышите, товарищ врач! — сказал пограничник. — И вы должны его спасти!
— Но чтобы сделать это, нужно врачу, то есть мне, быть сейчас же за рекой! — ответила ему Наташа. — Что же мне делать? — безнадежно добавила она. — Только чудо может помочь сейчас перебраться через реку.
— А может, обойдемся без чудес? — уже мягче проговорил пограничник. — Ну, старик, поворачивай коней. Ефрейтор, помоги ему…
Наташу подкупила решительность пограничника. Еще не зная его замысла, она доверилась ему и, молча повинуясь, села в повозку, поехала обратно к перевозу.
…Старший сержант осветил реку. Пучок света несколько раз пробежал по реке. Невысокие, но очень частые волны, подгоняемые ветром, быстро неслись по реке. Вот лучи, уже почти совсем растворившиеся в темноте, нащупали противоположный берег и натолкнулись на перевернутую вверх дном лодку. Наташа поняла замысел пограничника.
— Вы хотите переплыть реку и переправить сюда лодку? Не нужно этого делать! Лучше один смертельный случай, чем два. После купания в такой ледяной воде лучший исход — воспаление легких.
— Ничего, Наташа, так вас, кажется, зовут, я — привычный. В сорок пятом допелось Шилку вплавь форсировать. А забайкальская ночь в августе немного теплее сегодняшней, и был тогда лишь первый год моей солдатской службы. Идите-ка лучше, помогите им печку растопить, да, если найдется, спирту грамм пятьдесят приготовьте.
Он скинул автомат, снял шинель и фуражку, начал разуваться.
Это увидел из избушки связист. Он выбежал с криком:
— Товарищ командир! Что вы делаете? Ради кого рискуете? Уж если это положено по уставу, то я должен поплыть!
Но было поздно. Старший сержант был в студеной воде бурной горной реки. Наташа освещала с берега реку, а пограничник крупными саженками, преодолевая стремительное течение, плыл на тот берег, к лодке.
Солдат, стоя на прибрежном валуне, внимательно следил за своим командиром, готовый немедленно броситься в речку, и тихо приговаривал:
— Не пойму… Не знаю, что это его приспичило за Кравчука Ивана жизнью рисковать. Ведь бандитский пособник этот Кравчук…
— Ордена за это мало… — прервала его Наташа.
Старый Стах, загубивший в Америке свою молодость, а может, и всю свою душу, сколачивая центы на ферму, по-своему понял девушку:
— А сколько сейчас за орден платят?
Ему не ответили.
Врач и солдат стояли молча на берегу, пока не переплыл реку человек, ставший сейчас им обоим особенно близким и дорогим.
— А печку? — вспомнила Наташа.
Но старик уже растопил маленькую железную печку в избушке перевозчика.
— Как же вы оказались в лесу? — спросила Наташа солдата.
Связист рассказал, что они здесь выполняют задание командования и расположились как раз у того брода, куда ехала Наташа со стариком. Часовой услышал скрип повозки, и лейтенант, их начальник, приказал командиру отделения проверить, кто едет.
— Ну, а отделенный выбрал меня, как бывалого, — не преминул похвалиться словоохотливый ефрейтор.
Вернулся в лодке старший сержант. Сейчас в избушке при свете лампы Наташа могла рассмотреть его. Это был высокий, еще молодой человек с фигурой атлета. Мокрые русые волосы закрывали высокий лоб. От обветренного, румяного лица, голубых улыбающихся глаз веяло теплой, задушевностью. Видно, что человек испытывал чувство исполненного внутреннего долга.
Причесывая мокрые волосы, он улыбался молодо, хорошо, обнажив два блестящих зуба в нижней челюсти.
— Теперь ефрейтор перевезет вас и тропку к дому Кравчука покажет. Он ведь недавно хвалился, что знает этот дом.
— Назовите, пожалуйста, свою фамилию и адрес, почему-то смущенно проговорила девушка, — я напишу о вашем поступке в газету и сообщу командованию. Да и родители ребенка будут вам очень благодарны.
— В газету и командованию не надо, а вот Кравчуку скажите, что вам помог на реке пограничник Николай Лебедев. — И так же смущенно добавил: — А ваш адрес я по паспорту запомнил.
…В полдень следующего дня в небольшой хате Кравчука полуторагодовалый бутуз резвился в деревянной кроватке. Черными глазенками он уже бесстрашно смотрел на тетю в белом халате. Ему стало легче.
Счастливая мать хлопотала около кухни и давала распоряжения мужу:
— Сала побольше положи да меду принеси. В районе, небось, все это дорого.
Наташа, поняв, что речь идет о подарках для нее, не желая обидеть супругов, вежливо благодарила, но взять подарки наотрез отказалась.
Отец ребенка, уговаривая Наташу, хвалился:
— Нынче мы богатые. Нас не обидите. Ведь не последнее отдаем. Да и как же можно бесплатно? Вы ведь целые сутки потеряли с нашим Славиком.
– Трей! Эй, Трей!
— Это моя обязанность, — ответила врач, — и за это я от государства зарплату получаю. Но за то, что я к вам своевременно приехала и ребенок спасен, благодарите пограничника: он переплыл ночью реку и привел для меня лодку.
Голос Марши Реймондс эхом раскатился по холлу дома на Денкер-авеню. Марша с матерью и сыном перебралась сюда два года назад. Их старый дом в неблагополучном районе буквально развалился на части, когда ребята из местной банды закинули в окно спальни тротиловую шашку. Они не намеревались никого убить, это было хулиганство чистой воды, однако дом взрыва не пережил.
— Какого? — оживился Кравчук.
На прежнем месте семья Реймондс жила довольно бедно. Трей пытался заработать, толкая наркоту, но едва сам не сторчался, так что переезд был ему полезен. Новый дом – новая жизнь. Трей бросил свое занятие и нашел работу. Благослови Господь доктора Дугласа и его прекрасную жену, которые дали Трею шанс. Марша каждый вечер молилась за доктора Никки Робертс.
— Лебедева Николая!
– Да ты оглохнешь от своих колонок, Трей! – завопила она, пытаясь перекрыть рев какого-то рэпера. – К тебе пришли! Тащи сюда свой зад!
— Это такой высокий, белявый, С серебряными зубами?
В дверях стоял Хеддон Дефо и, ухмыляясь, наблюдал, как Марша решительно шагает к комнате сына. Трей познакомился с Дефо в реабилитационной клинике, когда лечился в группе у доктора Дугласа. Тогда Трей был костлявым мальчишкой, в ссадинах, со спутанными волосами и бегающими глазами. Почти девять лет он толкал дурь и употреблял сам. По статистике такие, как он, не выбираются. Дети трущоб, не знавшие иной жизни, не имевшие надежды, сразу возвращались на улицы. Но Трей оказался крепким орешком. Он стал тем самым исключением, которым гордятся врачи любой клиники.
— Да.
– Здорово! Дай «пять»! – Хеддон протянул руку Трею. – Как сам?
— Мать, ты слышишь, кто помог доктору спасти нашего Славика? С сорок шестого года я ждал, когда придет ко мне пограничник Лебедев со своими начальниками, чтобы арестовать меня! Был грех, пани, извините, товарищ докторка, не по сознанию делал, не понимал тогда…
– Круто, – ухмыльнулся парнишка. – Не ждал тебя. Все в порядке?
И в глазах Ивана Кравчука, сорокалетнего колхозника, навернулись слезы. Но вот он оправился от минутной слабости, в его голосе прозвучали торжественные нотки:
– Проезжал мимо, решил заглянуть.
— Передайте, товарищ, самому главному начальнику на границе, что в артели «Шлях до коммунизму» есть колхозник Иван Кравчук. Он счастье из рук Советской власти получил. Он задержит любого чужака, что появится в этой округе. Он все силы положит, чтоб отплатить добром за добро.
Оба расхохотались. Вестмонт был не тем районом, мимо которого мог проезжать Хеддон Дефо. У них с Треем была одного цвета кожа, однако они жили в разных мирах. Сын врача и университетского профессора истории, Хеддон вырос в Брентвуде. Черные дети, проходившие лечение в клинике Робертса и Дефо, называли Хеддона «Наш Обама», и это прозвище прекрасно отражало его вполне «белые» замашки и любовь к классике, включая музыку и немое кино двадцатых годов. Хеддон мог часами рассказывать о Чарли Чаплине, однако едва ли знал, кто такой Тупак. Трей, напротив, был типичным продуктом современного общества. Он унаследовал громкий голос матери и привычку влипать в неприятности от парня по имени Билли Джеймс, который исчез с горизонта, едва Марша Реймондс от него забеременела.
– Правда, доктор Дефо, зачем вы приехали? Что-то случилось? – спросил Трей, провожая гостя в свою комнату.
Тот похлопал парня по плечу.
М. Вербинский
– Все в норме, дружище. Хотел убедиться, что ты в порядке. Дуглас точно бы присматривал за тобой, не так ли?
Мыс Василия Петрова
Трей улыбнулся и кивнул. Доктор Робертс был ему как отец, хотя Трей никогда бы не осмелился сказать такое вслух. Ему чертовски не хватало Дугласа, и Хеддон Дефо казался ниточкой, связывавшей Трея с покойным доком.
Покачиваясь на стыках, поезд мчал на запад. Дни были тревожные. Гитлеровские войска напали на Польшу. Панское правительство бежало, польская армия распалась. В этих условиях наша страна протянула руку братской помощи трудящимся Западной Украины и Западной Белоруссии.
– Ты только с работы? Как там Никки?
В поезде на охрану новых рубежей ехали пограничники. Прибыв, они заняли свои посты на западных кордонах…
– Вы о том, как она справляется после убийства?
Одной из застав был отведен участок границы по Бугу, вправо и влево от того места, где река, виляя, жмется к подножью холмов, образующих ее правый берег.
Хеддон опешил.
– Какого еще убийства?
Здесь на этой заставе оказались вместе однокашники по школе сержантов Михаил Каретников, Федор Козлов и Василий Петров. Погодки 1918 года рождения, они попали в школу сержантов из разных мест, разными путями. Михаил Каретников перед тем окончил ФЗУ и работал слесарем на одном из заводов под Москвой; Федор Козлов, закончив семилетку, работал на полях колхоза имени Ленина, Кривцовского района, Курской области. За два года до призыва в армию стад токарем вагоноремонтного депо Василий Петров, родом из Малоярославца.
– Вы не шутите? – недоверчиво спросил парнишка. – Вы даже не слышали? По телику говорили в «Новостях»!
— Вот тут-то нам будет настоящая боевая закалка! — осмотревшись, сказал Василий Петров товарищам, прибыв на пограничную заставу у Буга.
Поскольку на лице врача было все то же недоуменное выражение, Трей в красках рассказал о Лизе Флэннаган и о визите полиции в офис психотерапевта.
Весельчак по натуре, Василий Петров быстро завоевал уважение своих сослуживцев, любовь товарищей. Где Петров — там обязательно интересный разговор, смех, веселье. То Петров чтение вслух интересной книги затеет, то какую-либо спортивную игру устроит. Он и статью газетную растолкует, и клумбу во дворе разобьет, о своем депо расскажет. А то вдруг поведет острым с хитринкой глазом.
– Пациентка доктора Робертс, вот они и привязались.
— Что приуныли, хлопцы? Споем?
– Постой, эта та девушка, которую нашли в аллее после дождя? Любовница Уилла Бадена? – ошеломленно уточнил Хеддон.
— Споем! — дружно соглашались те.
– Лиза не просто любовница какого-то папика, – обиженно заметил Трей. – Она была милой и доброй, уж я-то знаю! Эти копы считают, что доктор Робертс – последняя, кто видел Лизу живой. Ну, кроме убийцы, естественно.
— «Широка страна моя, родная», — заводил тенорком Петров, и песня, как птица, взлетала в вышину, плавно неслась над рекой.
– Естественно, – эхом откликнулся Хеддон. – А как они выглядели?
На границе беспрерывно ходят дозоры, внимательно смотрят часовые. Гляди, товарищ, в оба! Гитлеровцы, хозяйничавшие за Бугом, обнаглели, с каждым днем активизируя засылку в нашу страну агентов разведки. На какие только хитрости не шли лазутчики!
– Кто?
Однажды Михаил Каретников, назначенный старшиною заставы, и Василий Петров — командир расчета станкового пулемета, утвержденный заместителем политрука, поздним осенним вечером вышли на границу проверить службу нарядов.
– Да те два детектива.
— Чего они там потеряли? — заметил Петров вспышку фонарика в лесочке на том берегу. — Постой…
– Ну, – помялся Трей, – такие типичные копы. Один вроде ничего, нормальный. Зато второй – толстый коротышка, ирландец, явный расист и гадкий тип. Знаете, прямо по глазам видно, как он не любит черных.
Через несколько минут снова вспыхнул и погас огонек.
Хеддон кивнул, о чем-то размышляя.
– Эта Лиза давно ходила к Никки?
— Обождем, — решил Василий.
– Ну, прилично. Правда, не могу сказать, что они были дружны.
– А как Никки восприняла новость об убийстве?
— А как же! — согласился Каретников. — Здесь «ему» удобный брод — раку по колено…
– Конечно, доктор Робертс здорово огорчилась. Нет, она была даже расстроена. Но это ведь нормально, да? Пациентка погибла.
– Думаю, да, это нормальная реакция.
Залегли в кустах метрах в двадцати от Буга. Тихо кругом. Только слышно, как ветерок играет побуревшими листьями. Прошло так минут пять, десять. Василий насторожился. Может, почудилось? Нет.
Они еще немного поговорили, и Хеддон собрался уходить. Он по-прежнему находился в глубокой задумчивости. И как ни уговаривала его Марша остаться на ужин, врач только качал головой.
– Но у нас целая кастрюлька гуляша. Оставайтесь, доктор Дефо. Или вы спешите?
— Слышишь? — шепнул он товарищу.
– Мне надо в офис, – виновато пожал плечами тот. – Вы не представляете, какая гора бумаг меня ждет.
— Слышу, — тихо ответил Каретников.
Это было вранье чистой воды. Хеддон понимал, что кастрюлька гуляша будет кормить мать и сына еще пару дней. С зарплатой Трея содержать семью было не так-то просто.
Всплески воды стали явственнее.
– Это очень понимающий человек, – услышал Трей голос старой бабки Коретты, когда доктор Дефо вышел на улицу. – Ты даже не представляешь, как тебе везет с теми, кого посылает тебе Господь.
Василий выдвинулся вперед, раздвинул ветви. Так и есть! Бродом идут люди — человек десять. Донеслось приглушенное покашливание и грубый предостерегающий голос. «Нагло идут!» — разозлился Петров и обернулся к подползшему Каретникову:
– А вот и нет, я представляю, ба, – откликнулся Трей и чмокнул пожилую леди в лысеющую макушку. – Уж поверь мне, представляю.
— Приготовься.
— Многовато их… — промолвил Каретников.
Он улыбнулся.
— Ну и что ж? Не пропускать же их. Давай, гранаты к бою и пошли! Главное — внезапно.
И все же Трей испытывал смутную тревогу.
— Ну, если внезапно, то пошли, — согласился Каретников. Он и тогда был таким же невозмутимым и рассудительным.
Петров пополз к берегу левее переправившейся группы нарушителей границы. Каретников заполз справа.
Визит был слишком поздним для этой части города. К тому же Хеддон Дефо говорил о какой-то кипе бумаг, которая его ждет. Неужели док так сильно жаждал проведать Трея на ночь глядя?
Люди вылезли из воды на берег, осмотрелись и пошли. Не успели они сделать и десяти шагов, как позади ночную тишь расколол грозный окрик:
Хеддон заехал в гости впервые за год. За год, что прошел со смерти Дугласа Робертса. Зачем? Он явно слышал об убийстве, однако заинтересовался не жертвой и не состоянием Никки. Он спрашивал про двух копов.
— Стой! Ложись!
Таким ли случайным был «случайный» визит Хеддона Дефо?
Бандиты огрызнулись несколькими выстрелами и нацелились бежать, но справа и слева от них метрах в тридцати разорвались две гранаты, и позади снова кто-то крикнул:
Не переставая размышлять, Трей умял порцию гуляша. По здравом размышлении оказывалось, что в расспросах Хеддона не было ничего необычного, простое любопытство: черный парень расспрашивает черного парня про белых копов.
— Ложись, говорят! Бросай оружие!
«Паранойя какая-то», – подумал Трей и спустя минуту уже забыл о визите доктора.
Внезапно запищал телефон: пришло эсэмэс, – и, прочитав его, Трей замер от ужаса.
— Ложись, гады! — прозвучал поблизости другой голос. Приказ раздался, когда в воздухе еще свистели гранатные осколки. Такое сочетание делало требование очень убедительным. И бандиты, как подкошенные, рухнули ниц. С заставы уже мчалась на поддержку группа пограничников.
– Что там, милый? – спросила Марша Реймондс. Сын так долго торговал наркотой и был зависимым, что она научилась читать малейшие эмоции на его лице.
Бандитов разоружили и отконвоировали на заставу.
– Ерунда, – отмахнулся сын.
А в ту же осень как-то Петров «святого ангела» привел на заставу. Товарищи терпеливо ждали, когда Петров выспится после ночного наряда, чтобы расспросить, как он сцапал «святого»?
– Точно?
Делая вид, что не замечает любопытства друзей, Петров неторопливо умывался, с аппетитом поел и лишь тогда, закурив, рассказал:
Он кивнул и отложил телефон.
— Иду к Бугу, — начал Василий Петров. — Ночь лунная. Трава на лугу, что около реки, будто серебром полита. Особенно кочки. Ощупываю взглядом каждый бугорок, вижу, один из них движется. Вот, думаю, чудо! Я, конечно, оружие наизготовку и туда. Подобрался, вижу в траве мужик — в чем мать родила. Чес-слово! «А ну, — говорю, — подымайся». Поднялся. Гляжу — мать честная! — на груди у него здоровенный крест синий. Наколка. Мужик трясется весь не то от холода, не то от злости, а меня смех разбирает: «святые» через границу на брюхе ползать начали!.. «Это кто ж, бог тебя проштемпелевал? — спрашиваю. Молчит. Ну и черт с тобой. — Марш вперед, Каинова печать!»
– Это по работе. Я кое-что не доделал. Закрутился.
Прикрыл он руками срам и понес свой крест на заставу. Вот и все, — под гром смеха друзей закончил свой рассказ Василий.
После ужина Трей вымыл посуду и, взяв пакет с мусором, вышел на улицу. Необходимо было убедить мать, что ничего не произошло. Он знал, что Марша следит за ним как коршун, поэтому следовало в первую очередь усыпить ее бдительность. Вернувшись в дом, он как можно непринужденнее бросил:
Весь день на заставе только и разговоров было, как замполитрука Петров поймал беспорточного лазутчика, решившего замаскироваться под цвет поблескивающей от лунного света росяной травы.
– Я пройдусь, мам.
Шли дни за днями боевой жизни пограничной заставы, расположенной на Буге.
Марша нахмурилась.
Немало задерживали здесь нарушителей границы. Ни один из них не прошел на том участке. Начальник заставы лейтенант Мирон Репенко, командиры отделении учили воинов метко стрелять и умело действовать на границе. Политрук Тимофей Мещеряков проводил политические занятия, воспитывал бойцов. Много помогал ему в этом замполитрука Петров. На заставе проходили тематические вечера, спортивные соревнования. Коммунисты, комсомольцы, воины-активисты часто ходили к местным жителям, освобожденным недавно от гнета польских панов. Каждый раз при таких встречах завязывались задушевные беседы. С затаенным дыханием слушали крестьяне рассказы Тимофея Мещерякова о Советской стране, о жизни рабочих и колхозников, которые сами управляют своим государством. Василий Петров, Михаил Каретников, Федор Козлов и другие подробно рассказывали каждый о своем городе, селе, о своем родном крае. Крепла дружба с населением, и местные жители — крестьяне-украинцы — встречали у себя пограничников, как дорогих гостей.
– Куда это?
Настала весна 1941 года. Зазеленели прибугские поля, луга, пастбища. Белым нарядом украсились сады, И вот ветви фруктовых деревьев отягощаются плодами, Разлившийся во время весеннего паводка Буг вошел в свои берега и от знойного солнца мелел, образуя местами легко проходимые броды.
Трей был чист уже два года, но до сих пор слово «пройдусь» действовало на нее словно взведенный спусковой крючок. Возможно, ей и вовсе не суждено избавиться от этой тревоги за сына.
Каждый раз, выходя на границу, воины заставы наблюдали за Бугом необычные картины: там двигались танки, орудия, маршировала немецкая пехота. Доносился грохот машин, гул моторов. Потом движение военной техники прекратилось. А в последующую затем субботу за Бугом царила тревожная тишина. В этот предвоскресный день, как обычно, пограничники заставы вышли в наряды. Василий Петров, Федор Козлов освободилась к вечеру и пошли в село. Возвратились рано. Долго беседовали, сидя в скверике, разбитом под окнами казармы.
– Да воздухом подышу, ма, – протянул Трей и клюнул Маршу в щеку.
– Воздухом, ага, – буркнула та. – У нас в районе лучший воздух, да?
— Что-то Михаил давно к нам не заглядывал, — вспомнил Козлов о Каретникове.
– Куплю сигарет, у меня был трудный день. Я быстро.
— Да, забывает друзей, — промолвил Петров.
– Сигарет… – Продолжая хмуриться, Марша почувствовала облегчение. – Дурная привычка, но что уж тут поделать… сходи.
Каретников с полгода назад был назначен старшиной на соседнюю заставу, расположенную километрах в пяти отсюда. Раньше, бывало, нет-нет да и заскочит он к старым своим товарищам. Но вот уже больше месяца его ни разу здесь не видали.
Сын был слишком взрослым для контроля. Она не могла следить за каждым его шагом.
В комнатах, где отдыхают солдаты, погас свет. Застава погрузилась в сон. Но вот на рассвете раздался сигнал:
– Спасибо, мам.
— Тревога! Застава — в ружье!
– Будь осторожней.
Будто вихрем сорвало пограничников с постелей. Расхватав из пирамид оружие, на бегу застегивая ремни снаряжения, люди выскочили из казармы, Все Забужье сверкало вспышками орудийного огня. Гремели залпы, татакали пулеметы. Кто-то громко воскликнул:
– Конечно, мам.
— Война!
Лейтенант Репенко подбежал к телефону, чтобы связаться со старшим начальником. Но связь уже была выведена из строя. Он хотел было вызвать политрука Мещерякова и, вспомнив, что тот в командировке, пожалел — хорошо, если бы друг был рядом! В этот момент к Репенко подбежал Василий Петров.
Воздух был пронизан холодом. Трей Реймондс торопливо зашагал по Денкер-авеню. Он был напряжен так сильно, что вибрировала каждая мышца.
— Оружие и боеприпасы немедленно в блокгаузы. Занять оборону! — приказал лейтенант.
Добравшись до перекрестка, он свернул за угол – туда, где мать точно не могла его видеть, – достал из кармана телефон и перечитал послание: «Будь на углу Вермонт и 135-й через час».
Федор Козлов, выполнявший обязанности старшины, открыл склад оружия и боеприпасов. Выкатывали пулеметы, ящики с патронами и уносили в вырытые под землей укрытия с бойницами. Одна группа бойцов заняла блокгауз, выдвинутый к Бугу влево от домика заставы. Эту группу возглавил сержант Федор Козлов. Старшим группы бойцов, занявших другой блокгауз, назначен Василий Петров.
Вот и все. Этого было достаточно. Трей точно знал, от кого пришло эсэмэс и что оно означало. Ему хотелось разрыдаться от отчаяния, но слезы словно замерзли внутри. Поздно плакать.
Редела предутренняя мгла. Яркими лилово-оранжевыми красками разрисовывался восточный край неба. Грохот орудий над Бугом не прекращался. Теперь, с началом рассвета, снаряды стали ложиться все ближе к заставе. В какой-то миг два снаряда почти одновременно угодили в казарму — разлетелась крыша, рухнули стены, и пламя охватило строение. Лейтенант приказал всем солдатам занять места в блокгаузах.
Улица была пустынна. Только парочка бомжей сидела у стены метрах в двадцати.
Выставленные разведчики-наблюдатели видели, как вражеские солдаты накапливались на противоположном берегу реки, готовясь к переправе. На участке слева от заставы группа вражеской пехоты предприняла попытку переправиться на лодках. Сержант Козлов приказал расчету станкового пулемета открыть огонь. Пули сразили с десяток гитлеровцев, и те повернули в другое место.
Между тем разведчики донесли лейтенанту Репенко, что крупные, силы немцев сосредоточиваются в леске, за изгибом реки.
Телефон снова запищал.
— Послать туда станковый пулемет! — приказал он замполитруку Петрову.
На этот раз эмэмэс.
— Разрешите мне самому пойти! — вызвался Василий Петров.
Фотография.
— Что ж, давай! — не раздумывая, согласился Репенко. Он внимательно посмотрел в открытое, всегда добродушное лицо Василия Петрова, заглянул в полные решимости глаза воина и крепко пожал ему руку.
Трей открыл ее и зажал рот ладонью.
— Ну, хлопцы, пошли! — сказал Петров пулеметчикам, махнув рукой вправо от блокгауза.
На снимке было тело женщины – вернее, то, что от него осталось, – со множеством ран. Голая грудная клетка аккуратно вскрыта, словно тушка курицы.
Через несколько минут расчет станкового пулемета уже пробирался кустарниками к нужному месту. Впереди Петров с высоким смуглым солдатом Мершевым тащили пулемет. За ними, пригибая голову, шел Савин. Путь был небольшой, но теперь, когда над головами проносились снаряды, свистели пули, он казался длинным. Маскируясь растительностью и складками местности, пулеметчики поднимались по холму все выше и выше.
Лиза? Или кто-то еще? Новая жертва?
— Вот здесь будет огневая позиция! — сказал Василий Петров, остановившись возле заросшего травой старого окопа. Мершевой и Савин, достав лопаты, лежа стали дооборудовать огневую позицию. Петров залег, развернул пулемет и, взявшись за рукоятки, осмотрел противоположный берег.
Под фотографией стояло одно слово: «Поспеши».
Обзор отсюда был отличный. На многие сотни метров вправо и влево просматривалась река. Большое пространство противоположного берега с лесом было как на ладони.
Трей пустился бегом и добрался до назначенного места за пару минут, но никого там не обнаружил: ни прохожих, ни машин, – лишь наркоманки возились у черной лестницы.
Петров видит, как к реке подтягиваются цепи немцев, как множество лодок спускалось на воду.
Трей приблизился к ним.
– Тут кто-нибудь был? Вы не видели мужчину или женщину несколько минут назад?
С левого берега загрохотали орудия, минометы: под прикрытием огня началась переправа через Буг.
Одна из девушек обернулась. Пустой взгляд говорил, что она обдолбана.
— Сейчас мы им покажем переправу! — со злостью проговорил Петров и, еще крепче стиснув рукоятки пулемета, нажал на гашетки, Длинные очереди, словно лезвие огромной бритвы, косили немцев. На мыс, откуда строчил пулемет, градом посыпались мины. Но Петров и бойцы расчета ползком перебрались в сторону, где Савин уже успел отрыть новый окоп. И тут Петров опять поливает врага смертоносным ливнем. Вода в Буге побагровела от вражеской крови. Ни один фашистский солдат не доплыл до правого берега.
— Что, схватили по зубам? — приговаривал Петров, добивая последних фашистов, пытавшихся переправиться через водный рубеж.
Трей похлопал по плечу ее товарку.
Снова снаряды и мины посыпались на мыс. Сужается кольцо разрывов вокруг станкового пулемета. Совсем близко взлетела поднятая чудовищной силой земля, и не своим голосом закричал молодой боец Савин. Осколок ему попал в живот. Он закусил до крови губу, прижался спиной к свежей земле недавно вырытого им окопа. Лицо его перекосилось, позеленело и все тело дрожало в лихорадке.
– Ну же! – воскликнул он и сам удивился отчаянию в своем голосе. – Я кое-кого ищу. Это важно!
Петров стиснул зубы: это была первая кровь советского человека, которую он увидел в бою. Василий приказал Мершевому доставить раненого на заставу.
Вторая наркоманка внезапно встала, словно робот на батарейках, которые только что заменили, и взвизгнула:
— Как же ты один останешься? — с тревогой спросил Мершевой.
— Ничего, справлюсь, — ответил Василий. — А ты торопись, человек ведь истекает кровью.
– И кажись, милок, ты их нашел!
Василий поцеловал Савина, крепко обнял Мершевого.
Трей не успел повернуться, как острая молния вонзилась ему в грудь, прошивая насквозь, короткая и горячая. Мгновение спустя сердце взорвалось от боли, и перед глазами Трея все померкло. Он повалился навзничь.
— Прощай, друг! — со слезами на глазах посмотрел Мершевой на оставшегося у пулемета Василия Петрова. Затем он взял Савина и, маскируясь кустарниками, потащил к заставе.
А мимы, издавая зловещий вой, беспрерывно падали на мыс. Фонтаны земли поднимались вверх, летели щепки пней, дробленные ветки кустарников. Солнце уже почти в зените, припекает все сильнее и сильнее. Жарко. Василий растегнул ворот гимнастерки. Мучительно хочется пить. Хотя бы глоток воды! Близко река. Но попробуй, — сунься сейчас туда! «Нет, — думает Василий, — мне пока умирать не время».
Василий выглянул из окопа. Сидят в леске на левом берегу немцы, не шевелятся. «Ну, посидите, и я отдохну малость». Прижался он к сыроватой земле, чтоб не так жарко было.
Глава 9
Василий облизнул пересохшие губы, посмотрел вокруг. На месте домика заставы дымящие развалины. Из блокгаузов строчат пулеметы. «Значит, наши держатся», тепло подумал Петров.
– У меня две пары.
Он перетащил пулемет правее и установил его в воронке от разорвавшегося крупного снаряда. Вот немцы снова пошли через Буг. В кустарниках левого берега, на опушке примыкающего к реке леса, копошились серые фигуры, повозки, машины. Их накапливалось там все больше и больше. Снова поплыли лодки. Василий неторопливо навел пулемет и нажал гашетку. И опять ни одному фашисту не удалось выйти на берег. Недаром Василий Петров считался лучшим пулеметчиком на заставе. Бывало, на занятиях по стрельбе ни одна его мишень не оставалась не пораженной. Как теперь Петрову пригодилось его мастерство в тяжелом неравном бою с врагом!
Лу Гудман выложил десятки и восьмерки на стол. Он играл неплохо и старался постичь игру в покер в совершенстве, но это ему давалась тяжело. Гудман еще ни разу не выиграл у Мика Джонсона, который не представлял жизни без покера.
– Не густо, – заметил Джонсон с глумливой ухмылкой и выложил веером свои карты. – Кажется, ты платишь за мой завтрак.
Снова на мыс посыпались снаряды и мины. Уже шел пятый час непрерывных попыток немцев переправиться через Буг. И все их намерения оставались тщетными. Неуязвимый пулемет, расположенный на мысу, преграждал им путь. Немцы предприняли ряд попыток переправиться через реку Буг вплавь слева от заставы. Здесь их косил огонь пограничников, занявших оборону в блокгаузах. Около двенадцати часов дня на заставу пришло приказание отойти к селу Бортневу и соединиться с отошедшими другими заставами. Лейтенант Репенко через связного приказал отойти и Василию Петрову. Когда на мыс к станковому пулемету добрался связной, Петров встретил его радостной улыбкой: «Значит, сами живы и обо мне не забыли! Спасибо, дорогие». Василий лежал без гимнастерки, ею была перевязана правая нога. Нижняя рубаха на спине пропиталась кровью и алела на вспаханной снарядами земле.
«Лишь бы он не стоил тебе сердечного приступа, – мрачно подумал Гудман, наблюдая, как напарник засовывает в рот сразу два толстых оладушка, политых сливками и клубничным сиропом.
Детективы завтракали в кафе «У Денни» и делились добытой информацией.
На лице кровяные ссадины чередовались с темными пятнами пыли и светлыми бороздками от пота. Только русые волосы, как обычно, упрямо топорщились во все стороны. Глаза теперь светились не обычным мягким светом, а горели огнем. Это был яркий огонь сильного сердца, сердца советского патриота.
— Как там на заставе? — спросил Петров связного.
Мик рассказал, что бывший любовник Лизы Флэннаган, Уилл Баден в отпуске, который проводит в Кабо-Сан-Лукасе. Было установлено, что в ночь убийства Лизы он со своей преданной и не очень счастливой супругой Валентиной находился в Мехико. Судя по всему, чета Баден планировала оставаться в Латинской Америке до тех пор, пока шумиха с убийством не затихнет и пресса не перестанет поминать по любому поводу романтическую связь миллиардера и погибшей девушки. О семье миссис Флэннаган не удалось найти практически никаких сведений. Родители умерли, детей нет. Родная тетка Лизы жила очень далеко и совсем с ней не общалась.
— Трудно, Много ребят погибло в блокгаузах от прямых попаданий.
— Мершевой, Савин дошли?
Гудман поделился сведениями о том, что Валентина Баден неплохо знакома с матерью Брендона Гролша, Фрэнсис. Звонок в офис благотворительного общества, которое возглавляла миссис Баден, оказался пустой тратой времени. Оставалось ждать возвращения Баденов.
— Умер Савин дорогой. А Мершевого тяжело ранило уже в блокгаузе.
Кроме того, было совершенно неясно, жив парень или мертв и откуда частицы его кожи взялись под ногтями жертвы. Ни бывшие одноклассники, ни друзья ничего не слышали о Брендоне с тех пор, как он свернул на кривую дорожку. И хотя Лу совершенно не хотелось принимать точку зрения Натана Гролша, он все больше склонялся к мнению напарника, что сын «мусорного короля» мертв.
— Да-а — протянул Петров и посмотрел в сторону Буга. — Видишь — снова идут?
Не добавила ясности в расследовании и находка, сделанная одним из стажеров, собиравших улики на месте убийства Лизы Флэннаган. Он обнаружил оторванный капюшон плаща, в который, по словам психотерапевта, была одета Лиза. На нем могли остаться отпечатки пальцев, и полицейские нетерпеливо ждали результатов экспертизы. Странным казалось и то, что на мертвой Лизе плаща не было.
— Вижу.
В общем, следствие шло туго.
— Так вот, передай лейтенанту, что остаюсь здесь, буду прикрывать ваш отход.
— Да вы что? Это же верная гибель!..
– Не доверяю я этой психотерапии, – буркнул Джонсон, и еще два оладушка провалились в большой рот. Некоторое время Мик жевал, прикрыв глаза. – И психотерапевтам тоже. Думаю, надо еще раз потрясти эту бабу.
— Выполняйте приказание, идите быстрое на заставу, — прикрикнул на связного Петров и застрочил из пулемета.
Гудман нахмурился, заметив, с какой неприязнью напарник общался с доктором Робертс.
Когда связной доложил командиру о решении Петрова, бойцы, стоявшие вокруг, опустили головы. У Федора Козлова горький комочек подкатился к горлу.
– Потрясти? На предмет чего?
— Товарищ лейтенант, разрешите мне пойти на помощь Петрову.
— Все будут отходить, — распорядился Репенко.
– Пусть покажет свои записи. – Джонсон выдавил сливки из баллончика прямо в рот. – Ну, про их сеансы с жертвой. Пусть все показывает!
Пробиваясь на восток к селу Бортневу, пограничники еще долго слышали очереди пулемета. Наблюдали бой отважного советского пулеметчика и местные жители села. Еще несколько попыток фашистов форсировать Буг отбил Василий Петров. Полбатальона фашистов уже уничтожено им. Но вот вражеской миной поврежден пулемет, Василий с горечью осмотрел замолчавшее оружие и приготовил гранаты. Немцы уже на нашем берегу. Вот они идут по лощине, взбираются на мыс. Группа фашистов подходит к пулемету, затем приближается к засевшему в стороне, в другом окопе, советскому пограничнику. Окровавленная рубаха сверкнула ярко-красным цветом. Фашисты навели туда свои пулеметы. И тогда Насилий Петров приподнялся и бросил в немцев гранаты, С другой стороны показалась еще группа фашистов.
«Пусть подойдут ближе», — решил Петров. Стреляя на ходу, немцы стали окружать советского воина, чтобы взять живьем. Петров встал, окинул взглядом вокруг. Широкая панорама открывалась с высокого берега. На восток от Буга пошли танки, машины, шагали цепи вражеских войск. До него доносятся окрики приближающихся солдат: «Что они хотят — конечно, чтобы сдался в плен», — подумал Василий Петров.
– Это конфиденциальная информация. Записи врача нельзя так просто изъять. Нужен ордер, – предупредил Гудман.
— Дзержинцы в плен не сдаются! — во весь голос крикнул Петров, и тут же в его руках взорвались последние две гранаты. Подошедшие вплотную немцы упали на землю, скошенные взрывом.
Высокий берег, врезающийся в Буг, где геройски сражался и пал смертью храбрых советский патриот, местные жители и пограничники, стоящие здесь на страже границы, назвали мысом Василия Петрова.
Джонсон фыркнул:
– Да она не врач! Она мозгоправ! Эта баба знает о медицине не больше, чем гадалка на картах Таро.
– Это не так, Мик, – примирительно сказал Лу. – И твое отношение мне кажется предвзятым. Не понимаю твою неприязнь.