ГОЛОС. Куда?
СТАРИК. Пройду последний раз места, где воевал, строил. Где сам был большой и сильный, не старичoк, как сейчас. В деревню загляну, откуда сам родом, может, работу найду какую немудрящую. Я же отдавать привык, не брать, не тянуть к себе. Но дома для меня все, а я ничего. Знаете, как неловко, что Таня, внучка, по два раза в день… У нее в институте дел хватает, да ведь и молодая, погулять надо. А она ко мне. Я говорю, что не надо, только разве им что-нибудь докажешь?
ГОЛОС. Значит, они хорошие, настоящие люди, ваши родные?
СТАРИК. Хорошие.
ГОЛОС. Вероятно, они не без вашего участия стали такими?
СТАРИК. Без моего. Я их не воспитывал. Они, между прочим, и не родные мне. Только так считается… Ну, извините. Пора уже. Пойду. До свиданья.
ГОЛОС. Алло-алло! Как же вы пойдете, когда нам нужно еще много узнать. Подождите! Неужели не увлекает возможность говорить с будущим? Ведь это впервые за всю историю… А потом - почему только считается, что родные?
СТАРИК. Все, ухожу. Я уже собрался. Спасибо большое за разговор - узнал, что вы есть, человечество продолжается. И хватит с меня… Да, кстати, а Земля?
ГОЛОС. Что - Земля?
СТАРИК. Она-то существует? Вот что я хотел еще спросить. Вы сами на Млечном Пути. А наша планета как? Бросили совсем?
ГОЛОС. Конечно, существует. Это родина человечества, и отсюда же до сих пор ведется отсчет полезности, добра и счастья, На Земле и теперь живут, она столица всех планет. Катится в эфире голубой шар, чертят небо кремлевские башни, неприкосновенным осталось место, откуда человек впервые поднялся в космос, березы, как прежде, распускают по ветру свои зеленые косы, и пальмы на атлантическом берегу принимают шторма.
СТАРИК. Вроде музея, что ли?
ГОЛОС. Нет, почему? Но то, что нужно было сохранить, сохранено… Кстати, эту нашу беседу Земля сейчас тоже слушает, как и другие многочисленные миры.
СТАРИК. Что-то я не понял… Нас сейчас слышат люди?
ГОЛОС. Слышат.
СТАРИК. Прямо сейчас - то, что мы говорим?
ГОЛОС. Миллиарды миллиардов. И в том числе жители будущей Земли. То есть, с вашей точки зрения, будущей.
СТАРИК. Вот это попал в положение!… Что ж вы раньше не предупредили. А я-то жалуюсь, ворчу.
ГОЛОС. Вы не сказали ничего такого, за что может стать стыдно. Давайте продолжать, пока есть время.
СТАРИК. Нет, теперь уж пойду окончательно. Вы меня просто оглушили… Но все равно надо торопиться. Внучка застанет, уговаривать примется. Цветы вот зачем-то принесла… Мне, между прочим, с будущим не так и охота толковать, моето все в прошлом.
ГОЛОС. Мы можем и с прошлым. Как раз в эти минуты вторая группа связалась с началом двадцатых годов вашего века… нет, раньше. Вас можно соединить напрямую… Алло! Послушайте!
Шаги…
СТАРИК (издали). Ну?… Пока еще слушаю… Где у меня пальто старое, в шкафу?
Скрип деревянной дверцы.
ГОЛОC. Конец десятых годов - это же время вашей молодости. Там на телефоне юноша. Он-то как раз хочет говорить с будущим - и с вами и с нами. Ему интересно… Возьмите трубку, Юноша на проводе… Сейчас мы будем звать вас телефоном. Говорите с юношей, и это опять-таки информация для нас.
Павел Иванович!…
Резкие телефонные звонки.
Внимание! Конец десятых годов.
СТАРИК. Каких еще десятых?… Ладно. Сейчас.
Шаги. Клацанье трубки.
Алло, у телефона.
ЮНОША, Алле, алле, барышня!… Хотя какая же барышня?
СТАРИК. Ну давай-давай, я слушаю.
ЮНОША (торопясь). Кто на проводе, алле? Слушай, верно, что будущее, не наше время? Неужели может быть?… Наши пошли на позицию, мне командир сказал - в штабе имущество собрать. И вдруг вызов. А он разбитый - аппарат. Миной попало. И провода нет. Трубку беру, там голос… Значит, правда, что будущее?
Слышна орудийная канонада.
СТАРИК. Правда. Я тоже сначала.не поверил. Но вижу, что так… Слушай, ты сейчас где? Что у вас…
ЮНОША (прерывает). Которые раньше говорили, сказали - в небе живут, по звездам. А ты сам где, на небе? Какой у вас год там?
СТАРИК, Семьдесят четвертый… тысяча девятьсот. Ты что - на фронте сейчас?
ЮНОША. Ого, полcта лет, больше! (Пониженным голосом.) Слушай, а тут положение тяжелое. Германец наступает, армия кайзера Вильгельма., У них свой рабочий класс задавленный. С Риги идут, Двинск уже захватили. И здесь наступают. Хотят выйти на Гатчину, там до Петрограда прямая дорога. Нашей власти четыре месяца, а они - чтоб задушить свободу. Старые царские полки стихийно откатываются, открыли фронт… Канонаду слышишь - германские пушки.
СТАРИК. Постой! Где вы находитесь?
ЮНОША. Положение отчаянное. (С нарастающим энтузиазмом.) Но они не знают, они не знают, что перед ними теперь не серая скотинка, а революционные отряды! Такого они еще не видели. Мы умрем, как один, но не пустим… Вторую неделю здесь. Вчера выгнали двух провокаторов, расстреляли одного развращенного элемента, который грабил. Вечером митинг, постановили - трусов не будет. И сегодня, как начнет германец, сами перейдем в атаку. Знаешь, какое настроение - мы тоже, как в небе, по облакам. Любой в отряде может речь держать, всю пропаганду высказать - про мировую революцию, всемирную справедливость… Алло, на проводе!
СТАРИК. Да-да, здесь. Скажи…
ЮНОША. Ну ты давай рассказывай скорее, как у вас. Мы-то изнищали вконец. По деревням ни соли, ни железа, в Петрограде продовольствия на три дня. Но все равно народ горит против капитала… С какого года сам - вроде голос старый?
СТАРИК. С девяносто девятогоА вы где стоите?
ЮНОША. Так и я с девяносто девятого. Как же выходит?… Откуда говоришь, не из Питера?
СТАРИК. Из Москвы.
ЮНОША. И я же московский… Ты сейчас-то где, на какой улице?
СТАРИК. На проспекте Мира… в общем, где раньше Мещанская. Даже дальше. Возле ВДНХ.
ЮНОША. Чего-чего?
СТАРИК. Около Выставки достижений народного хозяйства.
ЮНОША. А что - уже есть достижения? Трамваи ходят в Москве?
СТАРИК. Трамваев мало…
ЮНОША. Вот и сейчас не ходят. Мы в Петроград собрались, с Конной площади на Николаевский вокзал пехом… Скажи, а керосин есть, дрова?
СТАРИК. Нету, потому что…
ЮНОША. Сейчас тоже. Старые бараки ломаем, от холода спасаемся. У вас ломают бараки?
СТАРИК. Последние сносят. Но не оттого…
ЮНОША. А говоришь, достижения… Подожди, сейчас за стену выгляну - мы тут в доме сгорелом стоим. Может, пора уже.
Шаги, еще шаги… Грохот орудий.
Нет, пока стреляют, готовятся. Но скоро пойдет германец. Только им неизвестно, что у нас пушки тоже есть. С Путиловского вчера привезли две трехдюймовки. Уже на позицию поставили, окоп для снарядов, все… Они пойдут, а мы как жахнем. А потом конница налетит. Васька Гриднев, кавалерист, собрал по мужикам лошадей.
СТАРИК. Погоди!… Гриднев… Василий?
ЮНОША. Седел нет - из мешков поделали, стремена навили лыковые. Неделю ребят учит в атаку на кусты - рубят шашками. Лошаденки маленькие, брюхатые, но ничего. Сегодня ударят во фланг противнику.
СТАРИК (взволнованно). Подожди же! Вася Гриднев - я его знал. Воевали вместе… Слушай, ты где жил в Москве? Тебя как звать?
ЮНОША. Я?… Алексеев… Крестили Павлом. У Гавриловны жил, аптекарши. Дом на Серпуховском проезде, деревянный. Сам учеником на Михельсоне.
СТАРИК. Так это же я Алексеев! Павел Иванович… Я у Гавриловны жил. Первый этаж с крыльца налево. Шестеро наших заводских стояло у нее. Моя койка у двери сразу. Одеяло пестрядевое из деревни привез. А летом спал в дровяном сарае.
ЮНОША (недоверчиво). Ну?…
СТАРИК. Отец Иван Васильевич… Калужской губернии, Хотьково Думиничского уезда. Деревня Выселки.
ЮНОША (тревожно). Ну… и мой батя тоже.
СТАРИК. И под Питером я был - от михельсоновцев группа. Штаб в баронском доме сгорелом - как мы пришли, еще дымился.
ЮНОША. Тут вот тоже дым.
СТАРИК. Сапоги на мне были австрийские тогда, помню. Рука болела - мы в Петрограде ревизию частных сейфов делали в банке, буржуй ладонь прихлопнул железной дверцей. Со зла.
ЮНОША. Так он мне прихлопнул! Вот у меня тряпочкой зaмoтaнo.
СТАРИК (тихо.). Знаешь, ведь я - это ты.
ЮНОША. Ты - это я?… Как?
СТАРИК. Ну да. Только через время.
ЮНОША. Погоди! Ведь ты же старик, - дед. Тебе сколько, восьмой десяток небось?
СТАРИК. Семьдесят шестой пошел… Понимаешь, это они связали нас, соединили, которые из будущего. Сейчас ты и есть ты. А после станешь я… Смотри, как совпало, получилось. (Глубоко вздыхает.) Сердце даже прихватило. Где у меня корвалол?…
ЮНОША. Выходит, и мне стукнет семьдесят пять? Не верю.
СТАРИК. Еще бы! В двадцать лет допустить невозможно. И я не верил. Первые-то года какие длинные - из детства в юность. Каждый час чувствуешь, что живешь. Но потом она подкрадывается, старость. Отдельный день идет долго, а года быстро набираются, незаметно… Слушай, раз такое дело, я же тебя предупредить могу. Чтобы тебе мои ошибки миновать.
ЮНОША. Значит, это я, который вот со мной разговариваешь? Как здорово… Ну ты скажи, отец, как там у тебя… У меня все будет получаться? Мы с ребятами тут все разбираем - кто министром, кому армией командовать. Прежние-то теперь,- царские, все полетели. Наша будет власть. Ты объясни, кем я стану. Командиром фронта, а?
СТАРИК. Фронта?… Нет, не будешь.
ЮНОША. Ну, хотя полк под моим началом?
СТАРИК. Не. Провоюешь рядовым.
ЮНОША. А почему?
СТАРИК. Так получится. Не знаю.
ЮНОША. А потом? Как отстоим революцию… У нас лектор был, про звезды рассказывал, Луну, Солнце. Всем, говорит, надо учеными быть, грамотными.
СТАРИК. Ты ученым не станешь. Рабочий.
ЮНОША. Опять рабочий?
СТАРИК. Да.
ЮНОША. На Михельсоне?… И жить у Гавриловны в дому?
СТАРИК. Какая там Гавриловна! У нее дом отберут. Завод у Михельсона тоже. Все станет нашим. Но ты рабочий.
ЮНОША. А в песне поется: “Кто был ничем, тот станет всем”. Ты что же, не старался, не хотел подвиг совершить или что-нибудь?
СТАРИК. Еще как! Революция началась, только и думал, что героем стану, все меня будут знать.
ЮНОША. Вот и я мечтаю. Мы тут про подвиг думаем все.
СТАРИК. Ну правильно. Твои мечты, которые сейчас, и есть мои молодые мысли. Но не получилось.
ЮНОША. А почему? Ты расскажи, как прожил.
СТАРИК. Как прожил?… Семья, дети - три сына. Только они погибли, все мои сыновья. (Плачет.)
ЮНОША (тихо). Ты что, отец?…
СТАРИК. Видел-то их мало-мало. Почти ничего такого и сделать для них не мог особенного. Таня училась после гражданской, стала медиком, врачом. Выучилась - надо ехать в Среднюю Азию на трахому Там процентов до двадцати заболевали тогда глазами, слепли. По городам на улицах нищих незрячих - не протолкнуться. Потом на оспу в Поволжье, эпидемии подряд шли-целыми деревнями лежали. С холерой тоже боролась - тогда от холеры помирали тысячами.
ЮНОША. Сейчас мрут.
СТАРИК. Про это и разговор… В Белоруссии тоже была - там лихорадки болотные косили людей. А я здесь, в Москве, дома, один на все. Со смены с завода идешь, в очередях настоишься. Пришел, мальчишек потрепал по голове одного, другого. А дров наколоть, принести, поесть приготовить, постирать. Да суббртники, да воскресники. Сыновья росли сами. Потом сорок первый год, война. Смотрим с Танюшей, они уже в шинелях. Первым Павел пошел, такой красивый, высокий, как бывают молодые парни. И один за одним: “До свиданья, папа, до свиданья, мама”. Но не случилось свиданья.
ЮНОША. А дальше?… Бобылем остался?
СТАРИК. Дальше?… Дальше в сорок четвертом на лестнице звонок. За дверью девушка в гимнастерке - взгляд суровый… Вы Павел Иванович?… Ну, я… Мы с Павлушей вместе служили в части… Зашла и вдруг плачет. Убивается, слова сказать не может. Мне бы самому плакать, а я ее утешаю. Выплакалась: “Ладно, пойду…” - “Куда ты пойдешь, оставайся, квартира большая…” - “Я, - говорит, - замуж теперь никогда не выйду…” - “Почему не выходить, неужели, - говорю, - фашисты так над нами наиздевались, что и детей в России не будет…” И в сорок пятом тоже звонок. Парень. Этот про Колю рассказывал, младшего. Фотографии принес, ордена. Сам с Ленинграда, у него там все близкие погибли в блокаду… “Оставайся, места хватит.-” - “Ладно, останусь…” Теперь замминистра. Дочку Танюшей назвал - ну, в честь нашей Тани… От среднего, Гриши, тоже приехали. Опять набралась квартира, детские голоса зазвенели. Но сынов моих нет.
ЮНОША. А жена?
СТАРИК- Таня?… Она врачом была на фронте. В окружение попала с ранеными. И фашисты ее убили.
ЮНОША. Слушай! Вот к нам в отряд питерские влились, с Нарвской заставы. Девчонки там две. Одну Татьяной звать - с синими глазами. Я все время об ней думаю. Это что же - она и есть?
СТАРИК. Она.
ЮНОША. И мы поженимся?… Скажи, поженимся? Она за меня пойдет?
СТАРИК. Поженитесь. Только я тебе говорю, ее фашисты убьют в сорок первом.
ЮНОША. А с кем же это опять война? В сорок первом году. Кто на нас пойдет?
СТАРИК. Фашизм.
ЮНОША. Это кто - мировая буржуазия?
СТАРИК. Она.
ЮНОША. Мы-то здесь ждeм - вот-вот мировая революция грянет по всем странам… Скажи, а ты воевал в сорок первом… то есть мне воевать?
СТАРИК. Не пустили. На заводе оставили сталь варить. Металлато сколько требовал фронт. Каждый бой - кровь и металл, кровь и металл. Любую победу сперва в цехах надо было добыть. Не думай, что в тылу сахар - техника всей Европы на нас шла. Работали, у станков падали. В литейном жара, окна плотно закрыты, чтобы светомаскировку не нарушить. Берешься заднюю стенку печи заправлять - порог высокий, лопата веская, да брикеты килограмм по десять, побольше полпуда. Точно не кинешь, по дороге все рассыплется. Перед открытой крышкой задерживаться нельзя, сожжет. Надо быстро подойти, размахнуться, кинуть и тут же уйти. С такта сбился, ничего не вышло… И плавки долгие были - не то что теперь. Намотаешься у мартена, еле ноги держат - ждешь, пока металл поспеет к выпуску. Случалось, когда авария, неделями не выходили с завода. Две смены отработаешь, часа три прикорнул в красном уголке и опять… Но силы-то откуда? Паек военный, голодный, да и того не съедаешь, потому что дети…
ЮНОША. Какие дети? Твои сыны на фронте.
СТАРИК (кричит). А чужие дети?! Напротив на лестнице солдатская вдова молодая, Верочка, в конторе работает. Двое - вот такие крохи - ходят бледненькие. Как им не подкопить кирпичик хлеба, не занести хоть раз в неделю?
Звучит мощный аккорд музыки.
Что такое?… Я вижу звезды… Или мне кажется, что звезды горят сквозь стены, сквозь потолок?… Эй вы, где, которые из будущего?
ГОЛОС. Да. Мы здесь и внимательны.
СТАРИК. Дайте нам еще минут десять, пять хотя бы… Слушай, мальчик, юноша, мне тебя предупредить надо. Жизнь, в общем-то, не очень хорошо сложилась. Можно бы больше достигнуть, сделать. Брался я за многое, а из всего мало осталось. Может быть, вечное что-нибудь надо было начинать, а я всегда только один день обслуживал. В лучшем случае месяц или год. Чего в данный момент нужно, то и делал. Но эти моменты давно прошли.
ЮНОША. Чего-то я не пойму. Скажи еще раз.
СТАРИК. Слушай внимательно. Сейчас у вас будет бой. Я его хорошо помню - в долине, между холмов. В атаку пойдете, германец прижмет огнем, положит на снег. Смирнов, командир, вскочит, и ты за ним бросишься. Так вот я тебе хочу сказать - бросайся, но не сразу. Секунду пережди, и тогда тебя пуля минует.
ЮНОША. Какая пуля?
СТАРИК. Которая меня не миновала… Ранило, слуховой нерв задело. На рабфаке потом уже не потянул, потому что лектора не слышал. Выучиться так и не смог, как другие выучились - в инженеры вышли, в профессора… Сталь варил, выше помощника горнового тоже не поднимался. В общем, большого ничего совершить не пришлось, такого, чтобы навечно… Понял меня? Сделаешь?
ЮНОША. Не знаю.
СТАРИК. Почему?
ЮНОША. Не знаю… Обещать не стану.
СТАРИК. Ну вот. Всегдашняя история - старость предупреждает, юность не слушает. Но ведь я - это ты. Теперь уж ясно, какую роль та секунда сыграла. Мне-то видно.
ЮНОША. Что же ты сам сразу бросился? Не ждал.
СТАРИК. Откуда думать было? Но тебе-то я говорю.
ЮНОША. Отец, если б ты чувствовал, как сейчас тут… Утро… И сегодня революционная армия перейдет в наступление. Мы на митинге поклялись. Это великий поход: кончается прежнее, начинается совсем другое. А ты говоришь, подождать.
СТАРИК. На одну десятую долю секунды.
ЮНОША. У нас здесь нового чувства столько. Мы об государстве думаем, об целом мире, обо всех Трудящихся я угнетенных… Или вот дружба. Мы теперь все вместе. Я за Смирнова жизнь отдам, не пожалею. Или за Васю Гриднева.
СТАРИК. Не отдашь ты за него жизнь. В двадцатом Васю зарубят махновцы-бандиты на Украине. Крикнет: “За власть Советов!” - и падет. А ты будешь в другом местe… У меня лучшие друзья уходили молодыми.
ЮНОША. Неужто в двадцатом году еще воевать?
СТАРИК. А ты думал! Так тебе господа и отдали Россию даром! Генералов на вас пойдет без счета, капитализм всей планеты поднимется. Только начинается гражданская война. Еще ой-ой насидишься в седле, натопаешься по снегам-степям. Четыре раза с Таней будете расставаться, на разные фронты попадать.
ЮНОША (вздыхает). Мы-то считаем, только вот с германцем сейчас справиться… Ну ладно, раз так.
СТАРИК. Ты слушай меня. За многое не берись, понял? Я вот даже английский принимался учить в лазарете - с парнем лежали на койках рядом, думали, пригодится мировую революцию делать. Но это было зря… На рабфак не пробуй, только время потеряешь. А Таня пусть не учится на врача, пусть другое что-нибудь… Или взять завод в Иваново-Орловском. Мы его сразу после гражданской восстанавливали. Знаешь, как выкладывались. На тачку земли навалишь - еле стронуть - да еще бегом по доскам. Не то восстановили - новый построили. Но в сорок втором сгорел тот завод, а теперь уже мало кто помнит, что был… В общем, жилы не рви на той стройке.
ЮНОША, Понятно… Значит, ты совсем один остался?
СТАРИК. Ну, есть тут - я тебе говорил. Только они не родные,
ЮНОША… Голодуешь?
СТАРИК. Кто?… Я?
ЮНОША. Ты.
СТАРИК. Я, что ли, голодаю?… Это спрашиваешь?
ЮНОША. Ну да.
СТАРИК. Скажешь тоже! Меня тут, куда посадить, не знают, чем угостить. Апельсины, ананасы - только бы ел. Лучших врачей приглашают насчет здоровья. Совестно даже самому… Только делать нечего, заняться - вот беда. Я же не могу эти… экологию, структурный анализ.
ЮНОША. Чего-чего?… Что это такое?
СТАРИК. Науки.
ЮНОША. Так они что - ученые, с кем ты живешь? Как же ты попал к таким?
СТАРИК. Я же рассказывал. С фронта приходили и оставались. А потом сами выучились, дети их выучились. Да у меня и у самого пенсия - выше головы хватает. Только она мне и не нужна.
ЮНОША. Так это что - те самые, что ли, которые в войну?… У вас как - солдаты учатся, рабочие? Не одни господа?
СТАРИК. Господа?… Господ давно нету. Все трудятся.
ЮНОША. Все?… А трамвая до сих пор не починили, дров не подвезли в Москву - бараки ломаете.
СТАРИК. Какие там дрова?… Ты мне говорить не дал. Скажи, ты знаешь Москву?
ЮНОША. Ну знаю.
СТАРИК. Так вот той Москвы нету. И той России… Вообще все другое. Трамваев мало в Москве, потому что метро. Под землей бегут вагоны. Сел на мягкую скамейку, за десять минут от Конной к трем вокзалам. Ни дров, ни керосина не надо - электричество светит, газ утепляет. Стоят огромные белые дома - десять этажей, пятнадцать, даже тридцать. И в них живут рабочие. По квартирам музыка играет - радио. Телевизоры - яшик, а в нем вроде кино, синематограф говорящий. Включил - и видишь, что в другом городе происходит, в другой стране, даже на дне моря или за облаками… Работают на заводах восемь часов, два выходных в неделю. На улице вечером тысячи огней: магазины, театры, кино, стадионы - такие места, где люди отдыхают, упражняются, чтобы стать красивей, здоровее… А улицы сами! Не развалюхи в грязи по окна, а проспекты под асфальтом, широкие площади с цветами, деревьями, воздушные дороги, по которым автомобили бегут. В дворах спортивные площадки для детворы, вишневые деревья стоят, жасмин, сирень… Вот это теперь Москва!
ЮНОША. А хлеб есть?
СТАРИК. Конечно. Никто не бедствует хлебом.
ЮНОША. И ситник?… Неужели ситник?
СТАРИК. Белый хлеб, пшеничный?… Сколько хочешь. По всей России голодных ни одного человека. Дети так и конфет не хотят. Про нищих молодые не знают, кто они такие были. Болезни старые выведены. Ни трахомы, ни холеры, ни оспы - рябого нигде не встретишь, только если из пожилых… В деревнях машины пашут, сеют, убирают. Наша молодежь самая ловкая в мире, самая быстрая, смелая… Что говорить! Лица совсем другие у людей. - тебе бы не узнать - спокойные, уверенные. Девушки все до одной красавицы.
ЮНОША. Это как сказка… Не обманываешь?
СТАРИК. Да что ты!… Вот оно все вокруг меня. В окно выгляну - белые дома. Внизу на катке мальчишки в хоккей играют. Маленькая девочка с собакой возится, а сама так одета, как ты и не видал никогда.
ЮНОША. А грамотные? Все? И девушки тоже?… Неужели бабы книжку читают?
СТАРИК. И слова нет “бабы”. Десять лет все учатся - обязательно, по всему государству. Кто хочет - еще пять в институте. Если бы тебе школы показать, светлые, чистые… Другим странам помогаем наукой, техникой… Понимаешь, и мировая революция идет, уже почти пол земного шара рабочая власть. Вообще, оно все сбылось, о чем мечтали, а теперь у молодых новые задачи, новые мечты. Хотят, чтобы вся природа была вокруг чистая, здоровая, болезни все искоренить, какие остались, стремятся на другие планеты достигнуть. За мир борются, чтобы никогда-никогда не было войн.
ЮНОША. И я все это увижу - улицы с огнями, театры, тот ящик, где морское дно, заморские страны?… Скажи, кто же это сделал все?
СТАРИК. Кто сделал?… Да мы… ты и будешь делать вместе со всеми.
ЮНОША. А болезни - что, их теперь нету? Это Таня?
СТАРИК. И Таня тоже.
ЮНОША. Слушай, мне уже пора… Скажи скорее, как вы добивались, чтобы это все вышло?
СТАРИК. Работали, себя не жалели.
ЮНОША. И ты не жалел?
СТАРИК. А что же, сидел, что ли? У нас после войны в литейном свод два раза обрушивался в металл. Печи изношенные, а все хочется еще одну последнюю плавку сиять: На бригаду план дают, а мы встречный.
ЮНОША. Что же ты мне говоришь тогда?…
Шорох, шаги…
Отец, кончилась артиллерийская подготовка. Пошел на нас германец.
Издалека доносится высокий звук трубы.
Слышишь? Это Вася Гриднев выводит своих на позицию. Конница наша. Сейчас поскачут в атаку.
Возникает и проносится конский топот.
Эх, как идут! Как идут!… Вот они вымахнули на гребень… Отец, я побегу. Как бы не опоздать к бою.
Вдалеке бьет одинокий выстрел.
Наша артиллерия. Пушки, что ребята привезли.
Вступает музыка и с ней мощный, все покрывающий залп.
Что это? (Тревожно.) Что это, отец? Мы никогда не слышали, чтобы так.
СТАРИК. И здесь за окнами небо все осветилось.
ЮНОША (тревожно). Нет, это здесь бьют пушки! Но у нас же нет такой силы… Что это?
СТАРИК. Стой, подожди! Что за день у вас там сегодня?
ЮНОША. День?… Не знаю. Мы тут сбились со счета… Разговенье… или первая седьмица поста… Февраль кончается.
СТАРИК. Февраль восемнадцатого года. На петроградском фронте под Нарвой?
ЮНОША. Ну?
СТАРИК. А число?… Слушай, я, кажется, понял, почему цветы - цветы мне внучка принесла… Какое число у вас - не двадцать третье?
ЮНОША. Вроде оно.
Один за другим с промежутками следуют залпы.
СТАРИК (с подъемом). Это ваши орудия!
ЮНОША. Нет. У нас только две пушки.
СТАРИК. Это ваши орудия! Вы переходите в наступление, и выстрелы ваших пушек отдаются и гремят через века. Это история, мальчик, День Красной Армии, День Советской Армии. Салют.
ЮНОША. Но такая огромная сила?… У нас не может быть. Только две трехдюймовки с Путиловского.
СТАРИК. Мальчик, юноша, забудь, что я тебе говорил. Живи на полный размах. Сейчас в атаке поднимайся сразу, не думай. Тебя ранят, и к тебе подойдет девушка с синими глазами. Ты не отпускай, не расставайся, и у вас будет много счастья… Пусть обязательно дети. Как это прекрасно, когда они рождаются и когда вырастают. Заходишь в комнату, а на столе у мальчишек железки, камни, которые они нанесли… Позже дневник пишут, первые свои, неумелые стихи… Что это сердце так сжалось…
ЮНОША. Ну говори, говори!
СТАРИК. В Орловском будете завод восстанавливать, на чужое плечо не надейся, свое подставляй. Учи английский - мировая революция придет. На рабфак все равно поступай. То, что ты в старости не поймешь структурный анализ, неважно - это ведь твой труд в том, что молодые теперь могут заниматься наукой. Ты будешь рабочий класс. Старайся, выкладывайся, где бы ни был, и тогда ты совершишь свой подвиг. Тогда все-все будет твое: первый трактор в деревне, который потянет плуг, а косматые мужики зачешут в затылке, закусят губу - слезы на глазах. Твои каналы в пустыне, новые города и заводы. в тайге, университеты в республиках. Твой будет красный флаг победы в сорок пятом году и твой корабль, который от Земли поднимется в космос… Да, погибнут твои сыновья - тяжкое, непереносимое горе. Но тебе родными станут другие, твоими станут внуки, правнуки и поведут тебя от одной любви ко второй любви…
ЮНОША. Я иду, отец! Мне пора. Прощай! (Издали.) А что такое космос?
СТАРИК. Ты еще узнаешь.
Вступает отдаленное многоголосое “урр-ра!” и растворяется в звуках музыки. Залпы салюта становятся чуть глуше.
ГОЛОС (негромко). Павел Иванович…
СТАРИК. Да. Кто это говорит?
ГОЛОС. Будущее. Мы хотим сообщить вам, что через тысячу лет по всем галактикам, по всем обитаемым мирам пройдет год вашего имени. Уже начата подготовка, и этот сегодняшний разговор бесценен для нас.
СТАРИК. Как сердце схватило, и бледнеет в глазах… Где же телефонная трубка?… Подождите там, в будущем. Я не понял. Год моего имени? Но почему?… У меня жизнь простая, незаметная. Как у всех.
ГОЛОС. Нет незаметных жизней. Каждый человек ценен - с ним приходит, от него начинается нечто. Вы ведь не знаете, какие огромные последствия в будущем может дать тот или иной поступок, даже маленький на первый взгляд. Одной человеческой жизни мало, чтобы увидеть эти следствия, которые растут от поколения к поколению я образуют новые следствия. Ничто не исчезает без следа.
Слышен длинный звонок.
СТАРИК. Телефон!… Нет, телефон выключен… Как вы сказали - ничего не пропадает?
ГОЛОС. Ни тихое слово, ня скромное дело. Сначала они роднички, но потом уже реки, которыми полнится океан грядущего. Поэтому мы все - от вас, и все, что сделано, пережито вами, пришло сюда, влилось и пэйдет с нами еще дальше. Пойдет от всех. Знаменитые. и обыкновенные равны перед лицом вечности, следствия небольшого мужественного дела, развиваясь в веках, могут затмить важнейшие решения королей. Когда в вашей современности утром в вагонах теснятся пассажиры метро, когда ждут светофора нетерпеливые толпы, каждый значим. Через каждого проходит нить от прошлого вперед, и будущее зависит от того, какие узелки, какие драгоценности, какие зерна на этой пряже. Любой человек ценен для истории, по-своему делает ее. В этом смысле все люди - великие люди - от любого начинается завтра, каждый ткет материю будущего. Здесь, среди звезд, в просторах Вселенной, мы торжественно отмечаем год каждого человека на Земле, который был, жил, трудился и выполнял свой долг. Нет ада и рая, но в том, что он сделал, как прошел свой путь, человек живет вечно.
Снова длинный звонок.
СТАРИК. Подождите!… Значит, и жена моя Таня. И старший сын Павел, и младшие мальчики? И Вася Гриднев, и наш горновой Дмитриевич, и другие из бригады?… Как же так? Если праздновать почти всех, откуда возьмется время? Откуда годы, столько годов?
ГОЛОС. Но у нас, у человечества, впереди вечность… Павел Иванович, сеанс кончается, мы выклйчаем аппараты. Прощайте, мы глубоко благодарны вам. Прощайте.
Длинный звонок, стук. Скрип двери. Шаги…
ДЕВУШКА. Ты что не открываешь, дедушка?… Я уже испугалась. Как сердце у тебя сегодня?
СТАРИК. Кто это -Таня?
ДЕВУШКА. Сейчас придут мама, отец, Игорь. От Николая была телеграмма, самолет уже на Внуковском, и тогда они приедут всей семьёй. Василий звонил, они уже вышли теперь. Веру Михайловну я сейчас встретила на лестнице, она готовйтся. Будет много-много народу… Сегодня же праздник, ты не забыл?… Слушай, какой у тебя беспорядок!
СТАРИК. Николай?… Младший сын?
ДЕВУШКА. Какой ты странный сейчас, дед… У нас сегодня в институте такая бурная кафедра, я несколько раз выбегала тебе звонить, но все было занято… Слушай, что это - почему-то оторвана трубка… Дедушка, как сердце, ты мне не ответил? Не было приступа?… Вдруг ты вынул откуда-то старое-старое пальто. Я даже не знала, что оно сохранилось… Ну-ка дай попробовать руки… Нет, ничего, теплые.
СТАРИК. Таня, жена моя!
ДЕВУШКА. Да нет же, дедушка. Это я, Таня, внучка.
СТАРИК. Что такое - звезды!
Разноцветные звезды рассыпаются в небе.
ДЕВУШКА. Это салют… Видишь, сколько я вынула из почтового ящика. Целая гора, он был весь набит - почтальон даже положила газеты сверху, на окне… Какое у тебя лицо, дедушка, сегодня. Совсемсовсем молодое.
СТАРИК. Кажется, отпустило сердце… Да, отпустило совсем. Но такое впечатление, будто я поднимаюсь все выше, выше, выше… Слушай, вот эти звезды… Таня, покажи мне… покажи мне, где Млечный Путь.
МИХАИЛ ПУХОВ Костры строителей
– Не успеем, - сказал Егоров.
– Вы все-таки пристегнитесь, - сказал Бутов. - Скорость большая, мало ли что. Потом - темнеет.
Егоров послушно затянул ремень безопасности. Солнце уже зашло, и, хотя небо на западе еще играло красным, впереди сгущалась ночь.
Глайдер мчался над зеленой стрелой шоссе, пронизывающей тайгу. Деревья подходили к самой дороге, но сейчас сливались в высокие стены, лес потерял глубину, и осталось только шоссе - бесконечный коридор с искаженной из-за скорости перспективой.
– А насчет остального не беспокойтесь, - продолжал Бутов. - Будем вовремя, я гарантирую. Мне сегодня еще домой нужно попасть.
Бутов полулежал в водительском кресле, повернув загорелое лицо к Егорову. На дорогу он не смотрел - машина сама их везла. На вид Бутов был настоящий сибиряк, и познакомились они всего два часа назад - Егоров расспрашивал всех на автовокзале, как побыстрее добраться до Станции, никто не мог посоветовать ничего путного, но тут появился Бутов, потащил его к стоянке, втолкнул в глайдер, запер снаружи и удалился, сказав: “Ждите. Я скоро”.
И ушел. И не появлялся целый час, и это стоило Егорову много нервов, потому что времени оставалось в обрез, и Егоров по инерции нервничал до сих пор.
– А хоть бы и не успели, - продолжал Бутов. - Подумаешь, пуск новой электростанции. Каждый день появляются новые объекты.
– Это не какой-нибудь объект, - объяснил Егоров. - Это Станция, Станция с большой буквы. Это Станция, которая будет давать энергий больше, чем остальные электроцентрали мира, вместе взятые.
– Каждый день тоже не какиенибудь пускают, - возразил Бутов. - Каждый раз что-то новое, что-нибудь “самое”. Зачем куда-то спешить? События сами происходят вокруг.
Егоров усмехнулся. Спокойствие Бутова постепенно передавалось ему, и он уже верил, что они успеют вовремя, хотя до пуска оставалось менее получаса, а впереди лежала еще сотня километров с хвостиком. Но мысленно он был уже на месте. Он знал - что-то произойдет, и хотел при этом присутствовать, и теперь уже верил, что это ему удастся.
– Потом, что вы хотите увидеть? - продолжал Бутов. - Обычная банальная церемония. Станция заработает - толпа закричит “ура!”. Когда “Томь” выигрывает у “Спартака”, ликования куда больше.
– Для физика Станция - это уникальный объект с очень высокой пространственно-временной концентрацией энергии, - объяснил Егоров. - Особенно в самом начале, сразу же после пуска, еще до выхода на режим. Здесь может наблюдаться ряд побочных эффектов - новых, совершенно неизученных.
– Почему неизученных?…
– Физики не занимались Станцией, - объяснил Егоров. - Ее строили инженеры, и никто не знает, что произойдет, когда эта энергия начнет выделяться в фиксированной точке Пространства.
– Взорвется, что ли? - усмехнулся Бутов.
– Нет, пуск Станции безопасен. Этим-как раз занимались, и это доказано. Но освобождение такой колоссальной энергии исказит геометрию Мира. Может быть, это будет длиться мгновение, но так будет.
– Фантазия какая-то. Вы где про это читали?
– Я это считал. Вчера вечером, на клочке бумаги. И сегодня утром, на ЭВМ. Результат, по-моему, любопытен. Как я и думал, пока Станция выходит на режим, возможны ограниченные, строго локализованные нарушения причинно-следственных связей. Как это будет выглядеть, я не знаю. Но это будет.
– А я фантазий не уважаю, - заявил Бутов. - Все помешаны на фантазиях. А что в них такого?…
– Говорят, фантазия будит мысль.
– По-моему, ояа ее усыпляет, - сказал Бутов. - Если вам надо проснуться, сделайте глубокий вдох. Вберите в легкие лучший воздух Земли и посмотрите вокруг. Вы увидите только лес, тайгу на тысячи километров. И вы можете блуждать по этим лесам целый год, питаться грибами и ягодами, которых здесь уйма, и не догадываться, сколько тонн руды перерабатывается ежесекундно у вас под ногами.
– Да, это хорошо придумано, - согласился Егоров. - Двухэтажный мир. Промышленность в подземельеостальное снаружи. Мы получаем необходимое сырье, и природа остается нетронутой. Когда-то делали по-другому.
– Когда-то автомагистрали cтроили из асфальта, - сказал Бутов.
Егоров ничего не сказал, глядя вперед, на дорогу. Наступили сумерки, и травяное покрытие наполовину потеряло свой неповторимый изумрудный оттенок. Гордость сибирских селекционеров - вечное покрытие, мечта дорогостроителвй.
Когда ее создавали, эта трава предназначалась для футбольных полей.
Но оказалась незаменимым дорожным материалом, не имеющим достойных соперников. Конечно, когда над шоссе проносится глайдер на воздушной подушке, все равно - трава или бетон, и то и другое не пострадает. Но если проходит тяжелый трактор или, допустим, танкплохо придется бетону. А трава примнется и встанет снова, и ничего с ней не случится.
– Просто счастье, что освоение Сибири чуть-чуть запоздало, - сказал Бутов. - Прежде наступление на новые территории проводилось стихийно, без оглядки на будущее. Результаты вы знаете. А здесь все идет по правилам, по науке, и иначе нельзя. Современная техника - она любую природу в состоянии искалечить.
Егоров молчал, глядя вперед.
Прямой участок шоссе закончился, дорога плавно вильнула вправо и по широкой дуге вылетела на берег реки. Плотный многотонный поток с трудом угадывался под невысоким обрывом, было уже темно, и только кое-где на черной воде лежали двойные огоньки бакенов.
–Выходит, вы у нас отдыхаете, - сказал вдруг Бутов. Не спросил - сказал утвердительно. Егоров усмехнулся.
– В командировке.
– А то у нас многие отдыхают,продолжал Бутов. - Почти из всех стран мира. И нельзя сказать, чтобы я этого не понимал.
Дорога взлетела вверх, темная лента реки осталась далеко позади, и шоссе вновь превратилось в прямой коридор с отвесными стенами на фоне почти черного неба. Бутов включил дальний свет, по шоссе заметались тени, и вне двух световых цилиндров стало совсем темно.
– Что вы собираетесь делать после пуска? - спросил Бутов.
– Еще не знаю.
– Хотите - заглянем ко мне. У меня много всякого интересного. Все время иностранцев возят, в порядке обмена опытом. Только никакого опыта они не перенимают, восхищаются и грустно вздыхают. У нас, говорят, так уже не получится. Слишком поздно спохватились, говорят.
– А это далеко? Впрочем, вам незнаком этот термин. Для вас тысяча километров - по соседству.
– Нет, действительно близко. Недавно поворот был. 150 километров, полчаса ходу. Собственно, все эти леса мои.
– Наверное, здесь и родились? Вы, сибиряки, оседлый народ. Живете на одном месте. Или это наше предвзятое, неверное представление?…
– Не знаю, - сказал Бутов. - Мне до настоящего сибиряка далеко. Приезжий я, пришелец. Москвич, если вам интересно. Окончил лесной институт, направили сюда по распределению. Жена была недовольна. Глушь, говорит. Три года, говорит, жить в этой глуши. И было это 15 лет назад.