Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Светлана Полякова

Храни меня, любовь



«И убегала, словно лань от охотника…»

Лиза закрыла глаза. Она снова думала стихами, отвлекаясь от реальности. Черт знает что творится с нормальными женщинами в период беременности…

Раньше с ней это частенько случалось — особенно в юности. Она вдруг начинала думать стихами и даже говорила иногда стихами, сплетая из обычных и обыденных слов тонкие кружева. Но потом она справилась с этой напастью. Она ведь взрослая. Она серьезный человек.

«Я же следователь», — напомнила она себе. Но то, что происходило с ней сейчас, говорило ей совсем другое. Ты, Лиза Панкратова, женщина… И ты беременная женщина. И тебя тошнит…

Лиза судорожно сглотнула, стараясь не показывать вида, и подошла ближе к страшной находке.

Пожилой мужчина с маленькой собакой — терьер, определила Лиза, стараясь смотреть именно на эту самую собачку, а не на груду тряпья, там, в листьях опавших… Опять стихи, досадливо поморщилась она, пытаясь улыбаться собаке. Собака посмотрела удивленно, осторожно вильнула хвостом и покосилась на груду, листьями опавшими… Тьфу, снова…

«Листья опавшие…»

Лиза почувствовала снова приступ тошноты, потом тошнота сменилась злостью на саму себя, потом Лиза подумала, что все-таки ее будущий ребенок сильно изменяет ее, Лизины, привычки, и мысли, и самую ее сущность. Потом — про зарождающуюся внутри нее теплую жизнь подумала, и тут же взгляд вновь упал на «груду тряпья», еще недавно бывшую телом человеческим, наполненным теплой этой жизнью…

Ей стало страшно, и она поспешила отвернуться, инстинктивно прикрывая ладонью живот.

«Ой, маленький, ты не смотри сюда, — сказала она своему ребенку. — Насмотришься с такой мамашей, рождаться не захочешь… Лучше вот на собачку посмотри… Гляди, какая собачка… Со-ба-а-ачечка…»

Терьер, угадав Лизины мысли, тявкнул, а до этого внимательно наблюдал за Лизой, точно читал ее мысли и подслушивал безмолвные ее разговоры с ребенком.

— Мы с Абрикосом и не поняли сначала, думали, это бомж, — рассказывал мужчина. — Холода ведь начались, сейчас замерзать будут… Абрикос вдруг туда побежал и лаять начал… Знаете, так, словно заплакал…

«Собаку зовут Абрикос, — отметила про себя Лиза. — Странно…»

Собака была черной. Никакого сходства с абрикосом.

Лиза кивала, слушала, записывала, наблюдала…

А женщина там, в опавших листьях, слегка припорошенных первым снегом, не реагировала на происходящее.

Лежала и улыбалась небу.

«Ничего теперь не надо вам», — услужливо подсказал Лизе внутренний голос. Она недовольно поморщилась, вздохнула и посмотрела в ясное, морозное небо. Интересно, где теперь ее душа? В небе — или в безднах адовых?

И почему у Лизы в голове рождаются такие вопросы? Почему ее это волнует?

Она снова опустила глаза, стараясь все-таки поменьше глядеть на… опавшие листья, слегка припорошенные снегом. Судорожно глотнула воздуха, точно надеясь, что воздух поможет ей не думать о факте. О женщине, похожей на опавшие листья… Лиза совсем не хотела смотреть в ее сторону.

Нет, она уже привыкла к смерти, но последнее время — не могла… Может быть, из-за того, что зарождавшаяся в ней жизнь не хотела с этим смириться.

Со смертью вообще, и особенно — с насильственной смертью.

«Лань, — подумала она, глядя в серое небо. — Господи, почему Ты ей не помог? Почему Ты не укрыл эту лань от охотника?»

И на секунду ей показалось, что небо, как в песне у БГ, стало ближе… Как будто ей хотели дать ответ на этот вопрос. Но она не готова была этого понять и принять… Пока еще была не готова…

ГЛАВА 1

«Это только кажется, что все кончено и ты никогда не изменишься…»
За три месяца до…

— Да плевала я на все…

Шерри произнесла это таким усталым голосом, что сердце у Тони упало. Она с тревогой посмотрела на подругу. Та сидела на диване, прижав к груди огромного плюшевого зайца. Морда у зайца была глупая и оттого радостная. А у Шерри лицо было другим. Несчастное, заплаканное и безнадежное.

Подумав немного, Тоня пришла к выводу, что грусть придает осмысленное выражение даже не очень-то умным лицам.

И еще Шеррино лицо украшал огромный синяк.

«Свидетельство „страстной любви“, — усмехнулась про себя Тоня. — Господи, сохрани меня от такой вот страстной любви…»

— Может, тебе все-таки надо уйти от него? — осторожно спросила Тоня. — Раз он такой гад…

Шерри вскинула на нее глаза, полные праведного возмущения.

— Уйти? — переспросила она.

Она сердито хмыкнула и несколько раз повторила с разными интонациями то же самое слово. Точно пыталась ощутить его вкус или запомнить. Учит, как школьное стихотворение, подумала Тоня.

«Никуда она не уйдет, — сказала она самой себе. — И ты это прекрасно знаешь… Будет терпеть от него все „радости“, молча, всерьез полагая, что так оно и выглядит, широко разрекламированное счастье…»

Ни-ку-да. Ни-ког-да.

Будет приходить к Тоне со своими фингалами и рассказывать ей, какой он гад. И Тоня будет слушать. До самой старости…

От последней мысли Тоне стало совсем грустно.

— Уйти… — снова повторила Шерри. — Куда уйти-то? И к кому?

В голосе Шерри звучали сейчас нотки безнадежности. Ей ведь и в самом деле уйти было некуда. Разве что вернуться в маленький городок на самом отшибе области, к матери, уставшей от борьбы за жизнь, и вечно пьяному natiauie с бессмысленной улыбкой. Снять тут квартиру на зарплату продавца? Тоня невесело усмехнулась. Бедная Шерри. Ей ведь действительно этот Бравин — расплата за возможность жить в человеческих условиях. Если только эти условия можно назвать человеческими…

— Не знаю, — честно призналась Тоня.

И замолчала.

Потому что бессмысленно говорить, если не знаешь — куда человеку надо уйти…

Конечно, Тоня могла бы пригласить ее к себе. Но Бравин будет таскаться сюда, ломиться в дверь, пьяный в задницу, орать матерно — а Пашка все это будет слышать и нервничать, да и сама Тоня лишится покоя. Она вспомнила свою недавнюю семейную жизнь и невольно вздрогнула. Эти сцены уже достали ее, достали! Она ведь счастлива теперь, и ей ничего не надо, ей хочется тишины, мира и спокойствия! Ей не нужен этот Бравин! Опять все переживать заново, с каждым бравинским визитом вспоминая про бывшего супруга Лешеньку? Нет, Тоня этого не вынесет! Да ладно Тоня, но ребенок-то!

А потом она взглянула на Шерри. Та сидела, грустно перебирая, словно четки, ниточку фальшивого жемчуга. Смотрела в окно, и в глазах ее Тоне почудилась обреченность жертвенного животного. Словно она уже давно смирилась с нелепой своей, изуродованной судьбой, откуда один только выход. И Бравин будет пользоваться ею, покупая дешевые побрякушки, а потом издеваясь над ней, унижая, ведь она — его вещь… Тоне стало так жалко Шерри, особенно оттого, что Шерри, эта милая, нескладная, смешная и глупенькая Шерри, на всю свою жизнь обречена быть рабыней этого толстого, гадкого, ненавистного типа…

«Я злая и эгоистичная. Думаю только о себе и своем ребенке… Человеку и в самом деле некуда идти… Вытерпим мы с Пашкой, в самом деле!»

А если Бравин сюда заявится, Тоня просто вызовет ментов. Пусть сами с ним разбираются. Посидит пятнадцать суток и забудет сюда дорогу.

— А если ты у меня поживешь? — робко спросила она, втайне надеясь получить отрицательный ответ.

Шерри вытаращила на нее глаза и всплеснула руками:

— А правда можно? Тонечка, сердечко ты мое золотое… Можно?

— Только если тут появится твой Бравин… — начала было Тоня и тут же осеклась.

— Да не появится он, Тонечка! Вот тебе крест — не появится…

Креста у Шерри никогда не было. Поэтому Тоня усомнилась в правоте ее обещаний.

А Шерри уже пребывала в радости. Поначалу радость была благотворной. Шерри перемыла всю посуду, рвалась даже ужин приготовить, но Тоня отказалась.

Не из благородства, а потому, что Шерри привыкла к транжирству и состряпала бы ужин из всех продуктов, имеющихся у Тони в наличии. Ушел бы весь недельный запас…

Так что за ужин Тоня принялась сама. А Шерри уселась смотреть очередной «намыленный» сериал.

Тоня чистила картошку, а из комнаты неслись судорожные всхлипывания. Сначала она испугалась, что это Шерри снова осознала трагичность своего положения. Но Шерри никогда не стала бы разговаривать сама с собой, да еще и мужским голосом, и Тоня успокоилась.

Сериал…

Тоня была в этом плане непродвинутой и ничего в сериалах не понимала. Более того — ей казалось, что это все один и тот же сериал идет. Бесконечный такой. На всю жизнь. А такой длинный фильм Тоня вынести никак не могла… «Вот может случиться — умру, так и не дожив до конца, — рассуждала Тоня. — Зачем же сейчас на него силы и время-то тратить?»

А к вечеру у Тони обычно совсем не оставалось ни сил, ни времени. Стоило ей после работы переступить порог собственной квартиры, как на нее накатывала волной вековая усталость и она обнаруживала, что у нее одно-единственное желание — спать.

«Спать — и видеть сны…»

А можно было и без снов… Без белого домика на зеленом пригорке, о котором мечтала Тоня перед сном. Но тут же — засыпала. Видно, даже мечтать об этом домике было непозволительной роскошью…

Да и какие мечты в двадцать семь лет? Поезд ушел. В этом возрасте мечтать уже вредно… Старость уже подошла неслышно семимильными шагами и устроилась за Тониной спиной, тяжело и жадно дыша ей в затылок. Тоня раньше очень любила представлять себе, как она будет выглядеть в будущем. Сначала она представляла себе, какой будет в восемнадцать лет, потом в двадцать пять… Теперь остается уже все меньше и меньше знаковых чисел, а Тоня по сути своей почти и не изменилась!

«Как была дурехой, так дурехой и помру, — постановила она, вздохнув. — Разве что поседею, и морщины появятся… Буду просто седая и морщинистая дуреха…»

От этой мысли стало нестерпимо грустно — Тоня даже вздохнула, пытаясь представить себе, как она будет выглядеть. Получилось так — лицо осталось таким же детским, как и сейчас, только покрыла его сеточка морщин, отчего… Тоня даже всхлипнула, настолько смешным показалось ей будущее лицо!

Картошка была почищена, за окном стремительно темнело, и Шерри все не могла оторвать взор от телевизора… «Хорошо, что Пашка сегодня у матери, — подумала Тоня, — а то бы я вообще от этой суеты умерла…»

Представив себе на минуту заботы, связанные с непоседливым чадом, Тоня невольно улыбнулась. Лучше бы был Пашка, подумала она, оглядываясь на закрытую дверь, из-за которой доносились нервные голоса донов-педров.

Лучше бы был Пашка с его нехитрыми заботами, вечными вопросами и детсадовскими шутками…

Они бы почитали на ночь про Муми-тролля, и потом Пашка бы заснул, приоткрыв рот, такой теплый, забавный и — свой, родной.

А Тоня бы взяла книгу, села в кресло и под тихое бормотание телевизора отключилась от несуразностей мира. Она даже зажмурилась от удовольствия, представив себя с книгой. И Тони бы не было уже, а была бы Тави Тум, и мир стал бы сразу — блистающим, а все эти несуразности тягомотные растворились в тихом языке Грина. Шерри ее увлечения не одобряла. «Взрослая же баба, — говорила Шерри, — а все сказки читаешь…» Тоня была уверена, что это не сказки. Просто другой мир… Пока далекий. Кто знает, может быть, настанет такой момент, и откроется туда дверь, впуская Тоню?

«Ты забыл меня, Хуан!» — трагически восклицала в соседней комнате Лусия. Или ее звали по-другому?

Тоня вздохнула. Шерри тоже любила сказки. Только сказки должны были быть банальными и понятными, максимально приближенными к жизни.

Тоня хотела других сказок… Она слишком уставала от мира, в котором жила. От тусклых взглядов, от нагромождения банальностей, от бесконечности «надо», от тоскливого осознания, что этот «праздник жизни» не ее, она тут — так, случайный гость, и ей отведено место на обочине.

Как когда-то ей сказал ее бывший супруг: «Нечего из себя королеву изображать. Твое место на полу, раздвинув ноги…»

Сейчас эта фраза показалась особенно мерзкой, словно ее не только Леха сказал, но — хором с Бравиным, и вообще ей это целый хор пропел, как «краснознаменный», толпой самых разных мужиков. Тоне назло им всем захотелось стать королевой, пусть на несколько часов, но чтобы они сами были на полу, а она, Тоня, проходила мимо их распластанных, униженных тел.

И если бы она была королевой, она что-нибудь успела бы изменить, возможно. Чтобы мир принадлежал не им. И не их «боевым подругам» с опустевшей Тверской. Это они пытаются навязать Тоне и Шерри свое видение мира. Им так удобнее.

И поэтому Тонина душа отказывалась воспринимать «их» сказки и хотела своих — не навязанных, как этот глупый «стиль лайф» хозяев бала, а своих. Тихих. С чудесами и нежными хлопьями снега и голубым небом, украшенным облаками. С негромкими чудесами. Такими же тихими и негромкими, как сама Тоня.

Она очень любила Грина — но не «Алые паруса», в которых чудо творилось собственными руками, а — «Блистающий мир», где был Друд, человек с маленькими руками, способный взлететь и к куполу, и к небу, обняв маленькую Тави Тум. А еще она постоянно перечитывала «Корабли в Лисе» и плакала, потому что — будь она на месте Режи — Королевы Ресниц, не дала бы уйти Битт-Бою, она бы не проспала, нет-нет! Она побежала бы за ним, и остановила его, и была бы с ним до самых последних мгновений его присутствия на земле.

Но — в ее жизни Битт-Боя и Друда не было. Были другие — с маленькими, сальными глазками, с пошлыми улыбками, с предложениями, от которых она краснела и ей хотелось спрятаться. Был все тот же «краснознаменный хор».

Нелепо было думать, что кто-то из них может спокойно взмыть к облакам, держа ее в своих руках.

Нелепо было думать, что кто-то уйдет в ночь, чтобы она никогда не почувствовала, как пахнет его смерть.

И даже подумать, что кто-то из них купит алый шелк, чтобы попытаться наполнить серую жизнь самодельным чудом…

Они все были серые, и любили собственную серость, и ее хотели сделать такой же. И Шерри. И Пашку.

И от них жизнь тоже все больше и больше окрашивалась в серый цвет, и только Пашка, ее маленький Пашка, своим появлением на свет придал этому безнадежному серому оттенок жемчужного.



— Это как кому нравится…

Лора легким, привычным движением нанесла румяна. «Ну и что женщина без косметики? — подумала она, удовлетворенно разглядывая результат трудов своих. — А ничто…»

Это как Золушка, которой фея забыла подарить волшебную тыкву-карету. Или — это крошка Цахес, которому забыли те же крестные феи подарить волшебную способность всем нравиться.

Последнее сравнение ей показалось забавным.

И последняя фраза: «Это кому как нравится» — забавно сочеталась с ее новым умозаключением.

Кому как, да. Только она хочет нравиться всем. Без исключения. Даже тем, кто ей глубоко по…

Пусть восхищаются.

Как говорила ее мама: прямая обязанность женщины — быть всегда во всеоружии. Иногда Лоре совсем не хотелось этого, а когда Лора была маленькая, она думала, что надо быть обвешанной пистолетами, ружьями и саблями. И она смотрела на маму, пытаясь понять, куда же она все это прячет. Или она позволяет себе уже ходить без этого «всеоружия»?

Оказалось — все проще. Дело даже не в красоте, которая «великая сила». Потом, использовав красоту, можно не так стараться… Потом на вооружение берут другие «орудия». Их много.

«Правда, ты всю жизнь на войне за свое место под солнцем!»

— Лора, но это банально, это серо, это…

Она слушала вполуха то, что он ей говорил. Она уже привыкла к этому. Все равно он иногда начинает нести непонятную чушь… Лоре от этого становится тоскливо, и день бывает безнадежно испорчен. Лора сначала пыталась понять его слова — раньше, в самом начале этой «войны», а потом махнула рукой — ни к чему это ей.

Она не помнила даже, о чем они взялись спорить. Да и не важно было… За годы совместной жизни она так привыкла к спорам, что сам предмет ее уже не занимал. В конце концов, темы их словесных пикировок постоянно повторялись, как фильмы на Новый год. Одно и то же. Одно и то же. До бесконечности… «Ночь, улица, фонарь, аптека».

У Лоры от общения с ним нередко начиналась депрессия… Она, конечно, не задавалась вопросом, зачем живет с этим непонятным человеком. Они были разные. Раньше еще у них было что-то общее — но потом эти крупицы растворились во времени, и время обозначило их трагическую несовместимость и разность. Но…

Она вздохнула, глядя на серое небо, такое же серое, как ее жизнь.

Ее этот брак устраивал.

Она была заинтересована в этом человеке.

Вот и все…

— Лора, ты слышишь меня?

«Нет, и слава богу», — хотелось ответить ей.

— Да, солнце мое, — сказала она, пытаясь сделать интонацию нежней и голос — мягким. Не вышло. Голос ей мешал. Он был властным и резким. Она никак не могла модулировать, управлять им!

— Я вернусь поздно, — проговорил он совсем тихо. — Пожалуйста, забери сегодня Аньку из школы…

— Заберу, — механически кивнула она.

Он подошел к ней и дотронулся губами до щеки. Она судорожно дернулась, и поцелуй получился смешной. Вместо щеки — в глаз…

Почувствовав неловкость, он смутился, провел осторожно рукой по ее плечам и вышел.

«Я недостаточно нежен к ней», — подумал он.

— Боже, как мне надоела эта нелепая личность, — пробормотала она с коротким вздохом. — Сколько же у меня должно быть терпения, чтобы выносить его?

Она отложила в сторону косметичку, уронила руки на колени и кротко вздохнула. Получилось красиво. Лора вообще очень часто играла — даже когда оставалась одна. Как будто эта игра в саму себя уже давно стала ее второй натурой, дыханием, столь ей необходимым, что, казалось, оставь она игру — исчезнет…

Лора никогда не была актрисой. То есть — правильнее сказать, она ею была, но исключительно для себя. Профессию Лора получила самую банальную, и это Лору тоже раздражало. Лоре очень хотелось быть значимой, занять в жизни более заметное место, чтобы все на нее посмотрели и восхитились: «Айда Лора!»

До чего Лора успешна, красива, умна и талантлива…

Она закрыла глаза, представляя себе эту сказочную судьбу, и улыбнулась в пустоту собственных фантазий.

— Ай да Лора, — повторила она сначала очень тихо, словно боясь, что ее подслушают.

Потом испугалась, открыла глаза снова, оглянулась.

В доме было тихо.

Домработница еще не пришла. Лора вспомнила, что та сегодня собиралась задержаться, недовольно поморщилась — это он ее отпустил, сама бы Лора ни за что не пошла на поводу у желаний этой девки…

Но с другой стороны — полдня полного одиночества.

Свобода.

Свобода!

Лора почувствовала, как радость заполняет ее сладкой, горячей волной.

Она широко распахнула глаза, распростерла руки, словно для объятий, и воскликнула в полный голос:

— Ай да Лора!

Когда за ним закрылась дверь, он первый раз вздохнул с облегчением. И тут же испытал укол вины. Недовольство собой… Точно кто-то мог подслушать его тайные мысли. Что он освобождается, как только эта вот дверь разделяет два мира. Его и Лорин.

Может, они и в самом деле — несовместимы?

Он быстро пошел к машине, стараясь больше не оборачиваться.

И все-таки обернулся, увидел, как быстро шелохнулась занавеска, и подумал: «Л она? Она что чувствует, когда за мной закрывается дверь?»

И сам ответил себе на вопрос — она радуется. Тогда к чему вся эта комедия? Зачем эта двойная игра, это постоянное «мы так счастливы» на людях? И тихая ненависть друг к другу…

— Мы счастливы…

Он повторил это вполголоса с ее интонациями, как самовнушение.

Мы счастливы, черт побери, потому что так надо. Сделайте «чи-и-из», и пусть ее рука ляжет вам на плечо. Невидимый фотограф щелкнет замечательную пару, она скажет старательно нежно, все-таки не сумев справиться с холодными, властными интонациями, «солнце мое», проведет пальчиком по щеке… Именно так выглядит рекламное счастье…

И никак иначе.

Мир — это слепок с рекламного ролика.

Это ее, Лорин, мир. Дешевый мир.

— Зачем мы вместе? — снова спросил он кого-то невидимого, забираясь в свой «фольксваген-гольф», который Лора считала старым. Надо поменять машину. Надо поменять голову, смеялся он. Она тоже старая…

Раньше он писал сценарии за неделю.

Теперь на самый попсовый сценарий уходило полгода…

Может, просто потому, что ему хотелось другого. Его донимали ночами сны о… «чем-то большем».

И все чаще ему казалось, что он мечет бисер перед свиньями и та божия искра, что была ему дана, непременно погаснет. Ведь не для этих же кретинских сериалов про героического детектива, который всегда находит преступника, а рядом с ним в очередной серии возникает очередная Лора, потому что она все гениально угадала про себя… Она — тот самый требуемый типаж. Та самая идеальная женщина, которая почему-то нужна многим сотням мужиков, но вот ему-то — нужна ли?

«Я б отдал тебя этим сотням, — подумал он, заводя машину. — Потому что мне все это не нужно. Ни машина вот эта, ни дом, ни твой мир… Нет мне места, вернее… Моей душе там нет места. Только тело помещается со скрипом в строго отведенных ему границах. Поэтому я бы отдал тебя; может быть, эти сотни знают, куда им спрятать душу, чтобы она не рвалась прочь из этой затхлости…»

Отдал бы… Он остановился — снова потемнело в глазах. Так с ним бывало всегда, когда он ощущал собственное бессилие перед судьбой. Впрочем, судьба была ни при чем. «Иногда мы принимаем за судьбу собственную глупость». Хорошая фраза для сценария… И это тоже глупость, поморщился он. Теперь чувство недовольства собой прогнало отчаяние. Да, именно так… Во всем виновато его странное пристрастие к банальности. Ведь все должно было быть как у всех, ежели не лучше, да? Поэтому появилась красавица Лора. И не важно, что без косметики Лора не особенно и красива. Говоря по правде, она ничем не отличается от сотни других женщин. И при косметической обработке тоже… Но у Лоры было то, что напрочь отсутствовало у него самого. Несокрушимая уверенность в эксклюзивности собственной правоты. Какие бы банальные и мелкие мысли ни приходили ей в голову, Лора всегда была уверена, что она оригинальна.

Или он снова не прав? И вымещает на ней злобу на незадавшиеся отношения, без тепла, без любви… Просто так надо.

— Так надо, — выдохнул он.

Раньше надо было изображать огромное чувство, которого не было, для родных и близких. Потом для зрителей окружающих.

Теперь надо для маленькой рыжей Аньки.

Теперь он намертво прикован к Лоре Анькой.

Как наручниками…

Анькой, которая сначала была маленьким комочком тепла, с серьезными, изучающими глазами, а потом этот комочек научился улыбаться, и сердце каждый раз заполняла нежность — стоило только увидеть ее, коснуться ее. Анька, которая подарила ему наконец-то настоящую любовь — взаимную, эта Анька — наручники?

«Господи, как же это несправедливо», — подумал он, чувствуя, как снова рождается ненависть к Лоре, и напомнил себе привычно — Лора мать его ребенка, и ему снова послышались Лорины интонации и захотелось зажать уши, спрятаться и спрятать Аньку.

Куда?

Он судорожно вздохнул, зная, что сопротивление бесполезно. Анька любит Лору, и никуда они не сбегут, будут вынуждены подчиняться Лоре всю жизнь, предавая близких, как он сделал это когда-то с матерью и сестрой. точно так же…

Он прикован к Лоре Анькой, а Анька прикована к Лоре любовью.

— Как на-руч-ни-ками, — повторил он и усмехнулся, пытаясь найти в сером небе хотя бы маленький лучик солнца, как — надежду.

Чтобы отвлечься от своих мыслей, он стал думать о Волке. С этим Волком произошла странная история — в начале сценария он был главным злом. Оборотень. На него и шла охота. Но чем дальше Андрей «жил» со своим героем, тем больше начинал понимать, что Волк — не зло. Глядя на мир глазами Волка, он видел, как похож этот мир на тюрьму, и сам начинал задыхаться от высоких домов, от улиц, запруженных машинами, и ему начинало казаться, что однажды он не выдержит — превратится навсегда в волка, чтобы получить смертельную пулю от охотника-сыщика… Как расплату за свободу. Но в эти минуты Андрей, впустивший в себя Волка, не боялся смерти. Это ведь была плата за свободу.

И — еще была проблема с девочкой. Той самой девочкой, за которую, по замыслу Андрея, Волк эту свою жизнь и свободу отдавал, потому что Любовь была важнее и жизни и свободы, вместе взятых.

Андрей часами бродил по улицам, вглядываясь в девичьи лица, и не мог найти ту, во взгляде которой была бы наивность, чистота и та глубина, в которой и Волк мог бы утонуть сразу… Не то чтобы они были некрасивыми, эти девочки — нет, Андрей отметил про себя, что девушки похорошели необычайно… Но их красота была глянцевой, ненатуральной, а глаза… Андрей усмехнулся. У них всех почему-то был взгляд «идеальной женщины». Лорин взгляд.

И он не раз вспоминал «Тридцать первое июня» Пристли, думая, что женщину для Волка, пожалуй, можно найти только в далеком прошлом. А потом сделать попытку поместить эту сказочную принцессу в современный мир, и… Тут ему становилось так жаль эту принцессу, что даже ради Волка он не мог смириться с этим ужасным видением — принцесса, которая растерянно стояла на перекрестке и пыталась понять, что это за глупый, никчемный мир, в котором ей совсем нет места.

И он продолжал поиски. Здешней «принцессы». Безуспешные поиски, увы…



«Наручниками», — подумал Дмитрий, улыбаясь. Точно поймал откуда-то чью-то мысль… При чем тут наручники?

Да ни при чем, у Димы так часто случалось. Придет откуда-то мысль и живет секунду. А он, Дима, пытается найти ее смысл — потаенный, тщательно спрятанный, потому что — это как игра. Кто-то гадает на картах Таро, а он вот — на обрывках мыслей, забредающих в его голову.

Он лежал на кровати, вытянувшись блаженно, под одной простыней. Из приемника на улице орала Глюкоза, где-то ругались матом громко и с чувством.

— Ну, жизнь, короче, идет, — усмехнулся Дмитрий. — Все идет по плану, ничто не меняется, пока противник еще вовсю резвится, но скоро придут наши, и мы победим…

— «Замуж захотела», — противно ныли два гнусавых голоса на улице, и Дмитрий простонал:

— Да что ж у них все мысли о замуже, и ведь как гнусят-то гадко, боже мой!

Он посмотрел на часы.

Время еще было, пусть немного, просто поваляться вот так, позволяя телу получить несколько минут покоя, неги и истинного удовольствия…

А за окном надрывалась эта странная певица, и, если бы вместо нее Дмитрий услышал птиц, он был бы счастлив, но…

Этот мир был устроен совсем не так, как хотелось Дмитрию. Мир отчего-то подчинялся законам большинства. Большинство птиц не любило, а любило глупых кур с надтреснутыми голосами, трансвеститов и хамов.

Ушедший сон не оставил даже сладкого полудремотного состояния. Дмитрий понял, что спать ему больше не хочется, перевернулся на спину и уставился в желтоватый потолок. Надо, что ли, ремонт сделать. И тут же засмеялся. Да, да… Надо. Только не ему. Потому что от ремонта ровным счетом ничего не изменится в его восприятии жизни. Он стал циником, как все бывшие романтики, напялил на себя панцирь насмешки. И ему плевать, какой у него потолок. В конце концов, когда небо серое, никто же не лезет его ремонтировать и красить в голубой цвет? Хотя это было бы забавно.

На столике тикали часы, как бомба замедленного действия.

Дмитрий знал, что еще пятнадцать минут — и будильник разразится визгами. Он вздохнул и сел в кровати. Нажал на кнопку будильника, чтобы предотвратить эти ариозо взбесившейся коровы.

Настроение у него было средней паршивости, он срочно нуждался в кофе, которого не было, поскольку вчера он забыл его купить.

Он нуждался в отдыхе от человечества, в гордом одиночестве, но — это было недосягаемо. В девять утра он должен был объединиться с частью этого человечества в едином трудовом порыве.

Он еще в чем-то нуждался, но забыл, как это называется, да и не был уверен, есть ли это вообще на земле.

Да и в конце концов, это «что-то» тоже было недосягаемо, как кофе и гордое одиночество, и какой, стало быть, смысл задумываться, что же это такое?

Прошлепав на кухню, он остановился и загадал, что, если наберется кофе на маленькую чашечку, все будет сегодня хорошо. Что-то изменится в его жизни в лучшую сторону.

Банка из-под «Амбассадора» стояла в центре стола, пустая и важная. По этому поводу Дмитрию снова пришел в голову афоризм: «Всем наберется кофе на маленькую чашечку, все будет сегодня хорошо».

На дне лежали жалкие крошки, и Дмитрий снова улыбнулся.

— Вот и еще один афоризм, — пробормотал он себе под нос, выгребая из банки остатки кофе. — Вот тебе, Димочка, жалкие крохи счастья на сегодняшний день…

Кофе получился жидкий и противный.

Дмитрий вздохнул, допив последний глоток, подумал, что лучше б он удовольствовался крепким чаем, а такое «счастье» ему совсем не понравилось на вкус, и, тихонько напевая «Полет валькирий», отправился в душ.

«Лучше горечь полной мерой, чем жалкое, выпрошенное, убогое счастьице», — придумал он новую строчку. Но она ему не понравилась. В ней не хватало изящества.

— И в тебе не хватает изящества, — сообщил он своему отражению. — Но, если посмотреть вокруг, всему на свете не хватает этого самого изящества. Так что убиваться по поводу того, что его не хватило тебе лично, — в высшей степени смешно и неразумно.

Он долго стоял под горячими струями, приходя в себя, возвращаясь к надоевшей, скучной действительности уже окончательно, бесповоротно, без всяких надежд на спасение, потом он чистил зубы так, словно от их белизны зависела судьба всего человечества, слушающего Глюкозу с Веркой Сердючкой… Кстати, тут же ему вспомнилась и Вера Анатольевна, и настроение провалилось в преисподнюю… Он чуть не порезался, когда брился, и поморщился невольно, рассматривая себя в зеркале.

— Что она во мне нашла-то? — спросил он у собственного отражения жалобно. — Совсем баба не в себе… Или это у нее уже маразм наступил?

Ответа на этот вопрос он не знал. Подозревал он, что и сама Вера Анатольевна не сможет ему ответить трезво и вразумительно.

— Сердючка, — пробормотал он зло и насмешливо. — А мне теперь хоть на работу не ходи, право слово…

Ему и в самом деле было тошно ходить в редакцию с тех пор, как там появилась эта дама с орлиным взором и вечно поджатыми губами. Дело, впрочем, было совсем не в ее характере, хотя имела она нрав пренеприятный. Как говорила Танечка, этой дамой уже давно управлял комплекс неполноценности, плавно переросший в манию величия. Последствия подобного недоразумения всегда были губительны для окружающих.

Дело было в том, что Вера Анатольевна Карасева, поэтесса и драматург, пятидесяти пяти лет от роду решила влюбиться со всей страстью, на которую была способна, в скромного художника-иллюстратора Дмитрия Сергеевича Воронова, двадцати девяти лет от роду.

И что он, Дмитрий Сергеевич, с этой напастью мог поделать, он и знать не знал.



Больше всего на свете Тоне хотелось спать. Она стояла за прилавком, и ей было обидно, что кто-то снова решил все за нее. На сей раз это была Шерри.

Тоне к такому положению вещей было не привыкать. Она всегда принадлежала окружающим ее людям. У них были собственные жизни, а у Тони всегда получалась общественная. Она всегда почему-то была обязана прийти на помощь, заменить кого-то на работе, посидеть с детьми и так далее, тому подобное, до бесконечности…

Сейчас вот надо было поработать за Шерри. Потому что ее фингал, как следствие личной жизни, был важнее Тони. Важнее Пашки. Важнее всех Тониных и Пашкиных прав и свобод. То есть все права и свободы мигом превратились в обязанности.

Она вздохнула, расставила на прилавке баночки и флакончики, поболтала с соседкой Риткой и замерла как изваяние у бесконечно надоевшего ей стенда с продукцией двух французских фирм — «Ив Роше» и «Пьер Рико», дорогих и относящихся для самой Тони к разряду непозволительной роскоши.

И фирменный костюм Тоне тоже смертельно надоел. Если раньше она находила в синем платьице с белым воротником французскую изысканность, то теперь казалась себе в нем вышедшей из моды лет сто назад, тусклой и безжизненной куклой.

«Так нельзя, — подумала Тоня, страшно недовольная собой. — Нельзя же начинать день с нытья и ворчания… Надо найти срочно что-нибудь хорошее».

Из телевизионного отдела доносился бодрый голос ведущей. Та советовала непременно найти утром что-нибудь позитивное, отвечая Тониным желаниям.

Тоня решила, что это судьба прикинулась телеведущей. Это она настоятельно требует вспомнить что-нибудь хорошее, приятное, позитивное, чтобы и день прошел с улыбкой на лице.

В конце концов, от Тониной улыбки зависит выручка, а от выручки Тониной зависит уровень благосостояния Тони, Пашки и матери.

Тоня напряглась изо всех сил, пытаясь привлечь в голову приятные воспоминания, но ничего хорошего не вспоминалось.

Только Шерри, которую Тоня оставила на диване с чашкой кофе, смотреть разные сериалы.

Пашка, которого Тоня решила все-таки оставить у матери еще на денек, не очень-то доверяя Шерри.

Потом ей уж совсем непонятно вспомнилась машина, промчавшаяся мимо нее, такая красивая и недостижимая, и Тоне стало грустно до слез, что никогда она не станет богатой. Даже если поступит приказ свыше всем стать богатыми И правительство раздаст все деньги, чтобы все жители страны стали богатыми в обязательном порядке, Топя все равно умудрится остаться бедной.

Потому что планида такая, как любил говаривать Тонин друг детства Женька, утонувший по пьяни в мелководной речушке два лета назад.

В супермаркете царила утренняя тишина — только в продуктовых отделах наблюдалось шевеление. Люди по утрам не ходили глазеть на косметику, телевизоры и музыкальные инструменты. Они по утрам хотели есть. И пить.

Тоня достала журнал столетней давности — забытый здесь Шерри гламурный «Космополитен», и попыталась найти позитив там. Но только больше расстроилась от созерцания полированных красавиц, голубоватых красавцев и интервью с «успешными» женщинами. «Успешные» женщины врали Тоне нагло в лицо, что стать «состоявшимися» в этой стране так просто, раз плюнуть, плюнул — и все, здрасте-мордасте, Тоня состоялась, она теперь бизнесвумен! При этом у одной «состоявшейся» был папа чиновник, у другой — любовник бандит, а у третьей — муж заправлял нефтяным бизнесом…

У Тони любовника не было вообще, папа был инженером когда-то, потом пенсионером, а теперь и вовсе его не стало, а бывший муж работал охранником в какой-то мелкой фирме и все деньги пропивал, а то, что оставалось, тратил на тупые отечественные детективы и такую же недалекую отечественную порнуху.

Так что не было у Тони никаких шансов в этой «солнечной стране» стать успешной и состоявшейся женщиной. Обдумав все это, Тоня и сама удивилась, когда обнаружила, что от осознания данного неоспоримого факта у нее вдруг улучшилось настроение и на губах появилась улыбка.

«Да я просто и не хочу ей быть, — призналась она себе в полном восторге. — Не хочу я быть этой самой скучной, высокомерной, лакированной успешной тетехой! Вот и все…»

Грустное настроение еще плескалось где-то глубоко, на самом дне души, но Тоня уже словно птичка расправила крылья и спину выпрямила, сама удивляясь этому внезапному состоянию свободы и радости, посетившему ее в тот момент, когда она поняла, что ее вполне устраивает собственная судьба. И сама Тоня саму себя вполне устраивает.

А то, что люди в ней нуждаются, — так это же хорошо!

Это очень хорошо, повторила про себя Тоня, улыбаясь первой посетительнице — «успешной» и «состоявшейся», с усталым и надменным лицом. Тоне стало ее так жалко, когда та подбирала себе крем для снятия макияжа, и Тоня выбрала для нее самое лучшее, что было, и вздохнула ей вслед сострадательно. «Бедняжка, — подумала Тоня. — Сохранить здоровую кожу при таком слое косметики практически невозможно… Она ведь меня старше-то всего года на два, а выглядит, будто старше меня лет на двадцать…»

Так начался ее рабочий день, и уже через час она совсем забыла и о своих неудачах, и о Шерри, балдеющей перед телевизором в Тонин выходной день, и про все, что омрачало ей жизнь, потому что Тоне эта самая жизнь очень нравилась. Даже когда жить было трудно и казалось, что она Тоне в тягость только и никакого будущего у Тони нет, она все равно ее любила.

В конце концов, как говаривал тот же Тонин приятель Женька, безответная любовь всегда самая сильная.

«И получается, что вся моя жизнь — это сгусток сильных чувств, — мрачно усмехнулась про себя Тоня. — Или меня безответно любят, или я. Правда, я-то чаще люблю безответно».

И вспомнила вычитанное в каком-то гламурном журнале слово, мрачно уставилась в потолок и протянула:

— Ка-а-а-арма такая…



Шерри к тому времени уже устала смотреть телевизор. Она сделала то, чего делать не любила. Она задумалась о своей жизни.

Сначала-то она подумала о Бравине, который почему-то вчера не пришел. И не позвонил. Обычно он всегда ей звонил, умолял его простить, и Шерри прощала. Кстати, прощала она Бравина всегда с некоторой выгодой для себя. Результатами их совместных баталий были новые шубки, дорогая косметика, а один раз даже путевка в Анталию. Шерри даже разработала целую поведенческую тактику, чтобы безошибочно достигать желаемого.

Она даже хитренько провоцировала очередной скандал, когда понимала, что срочно нужен новый фен, например, или печка-микроволновка, или даже небольшой, но изящный несессер, увиденный ею в бутике.

Бравин был готов на любые подвиги, лишь бы Шерри его простила и вернулась. Так что и на сей раз Шерри была уверена, что все кончится тип-топ. Бравин три дня будет стоять на коленях, а потом Шерри начнет проявлять снисхождение. И вежливо намекнет, что очень хотела бы провести с ним пару недель на Средиземном море, потому что все их ссоры, на ее взгляд, происходят исключительно по той причине, что они последнее время отдалились друг от друга.

Причина была в отвратительной Эльке из соседнего отдела. Она, зараза такая, как раз вернулась из отпуска с гадким загаром, сияющая так, что у Шерри не оставалось никаких сомнений — эта барракуда сняла наконец-то дядьку побогаче Бравина.

Вот Шерри и решила, что им тоже пора съездить на это самое Средиземное море, и тогда Элька не будет проходить мимо с видом скучающей королевы Джиневры, загадочно мерцая улыбкой. Потому что она, Шерри, тоже будет стоять загорелая и красивая, гордая собой и состоявшейся удачной жизнью.

Впрочем, вчерашний скандал не был запланирован.

Шерри сразу загрустила, вспомнив его подробности. Мысль о награде пришла к ней ночью, когда она лежала, разглядывая черный потолок, с полными слез глазами, так и не дождавшись первого акта бравинского покаяния.

Это было как успокоительная таблетка перед сном. Подумав о море, Шерри стала успокаиваться, забывать о том, что произошло накануне, о том, что он так и не пришел и даже не соизволил позвонить…

Она видела только изумрудного оттенка воду, каких-то смуглых красавцев, щебечущих непонятные слова на птичьем языке и сверкающих ослепительными и обольстительными улыбками, низко над волнами кружащих альбатросов, и отовсюду — музыка Адриано Челентано и Тото Кутуньо… Этот удивительный мир так был заманчив и прекрасен, что Шерри с удовольствием бы там и осталась на всю жизнь, но она прекрасно понимала, что это только мечты, грезы, она заснет — и проснется в Тониной квартире, ожидая звонка Бравина, а потом все повторится…

Слава богу, она заснула, не успев додумать соцреалистические мысли. Они вернулись утром, после очередного конца какой-то серии, а следующим номером телепрограммы был уже отечественный сериал с озабоченными героями и странными девами с внешностью проституток. «На хрена ж мне смотреть про то, что я и так постоянно могу видеть», — подумала Шерри, щелкая пультиком в надежде найти что-нибудь еще. Она посмотрела про жизнь львиного прайда, но ей быстро это прискучило, потом послушала ток-шоу, где обсуждали идиотскую проблему трансвеститов, что тоже ее мало заинтересовало, и в конце концов выключила телевизор. Оставшись в тишине, она страшно затосковала.

«Так грустно, что хочется курить», — вспомнила она слова из дурацкой песенки, усмехнулась и отправилась на кухню, где сварила себе остатки Тониного кофе и закурила сигарету.

Бравин так и не позвонил.

Значит, все вчерашнее было правдой.

Шерри потрогала синяк под глазом, помешала ложечкой кофе, и ей стало так тоскливо, словно у нее закончилась внезапно жизнь.

— Все правда, — повторила она голосом безнадежно больного человека, которому сообщили, что недуг его смертелен, и горько заплакала.



Велосипед был лучше ног и лучше машины. В этом Дима был свято уверен. Остановившись перед неказистой хрущобой, Дима втащил его вверх по ступенькам и открыл дверь.

После того как у него два раза подряд сперли велик, он предпочитал оставлять его под надежным взглядом охранника.

За охрану приходилось расплачиваться то пивом, то новой компьютерной игрой, но это ничего. Куда хуже постоянно тратить деньги на новые велики.

Сегодня дежурил Василий, любитель компьютерных игр.

— Здорово, — обрадованно приветствовал он Диму, алчно взирая на велосипед.

— Привет, — ответил Дима и достал из сумки новую версию «Фарграй».

— Е-е-е-е, — удовлетворенно протянул Василий, разглядывая диск. — А тут пойдет?

— Тут не знаю, — честно признался Дима. — Попробуем. Но я дам тебе домой…

От счастья Василий «заклубился» розоватым дымом.

— А мымра уже пришла, — прошептал он доверительно, глядя в сторону редакционной двери. — Сидит там, курит свои папиросины… Слушай, а почему она курит папиросы? Как будто в войну произрастала…

— Она курит анашу, — сказал Дима с правдивым видом. — Привыкла от младости… Сам понимаешь — творческая элита…

— Мать ее, — уважительно поддакнул Василий.

Дима развел руками и шагнул в пропасть, именуемую редакцией журнала «Современная литература», за прекрасное оформление коей он отвечал.

Вера Анатольевна быстро материализовалась в пространстве большого кабинета, возле Диминого компьютера, с неизменной своей пахитоской и видом охотницы.

— Здравствуйте, Димочка, — пропела она голосом охрипшей от водки Дженнис Джоплин. — Что-то вы сегодня опоздали…

— Проспал, — улыбнулся Дима, целуя подставленную ему морщинистую руку, унизанную фамильными бриллиантами и пахнущую грубым табаком. — Молодость, женщины, вино…

Она рассмеялась покровительственно, погрозила пальцем с длинным, устрашающим ногтем и, снисходительно понизив голос, проговорила:

— Шалун…

— Не без этого, Вера Анатольевна, — признался он, втайне досадуя, что не умеет краснеть по заказу. А то как бы вышло чудно — отрок, мучительно краснеющий рядом со стареющей гранд-дамой… Просто сюжет для картины. Неравный адюльтер, мезальянс, Дмитрий Воронов, соблазняемый Верой Анатольевной. Художник, которого пытается обольстить королева Елизавета.

Она выжидательно смотрела на него, так пристально, словно и в самом деле ожидала немедленного объяснения в любви с последующим предложением руки и сердца. «Приложением», — усмехнулся Дима, отметив про себя, что нынче он что-то горазд на афоризмы. Может, ему уже пора бросить изобразительное искусство и податься в изящную словесность, заменив ушедших на покой Станислава Ежи Леца и Элиаса Канетти?

— Картинки посмотрим? — поинтересовался он охрипшим голосом, тон которого тут же был Верой Анатольевной совершенно неправильно истолкован, судя по самодовольной улыбке, искривившей ее лицо.

— Конечно, Димочка, — прошептала она с оттенком интимности, глядя ему в глаза и обещая райское наслаждение.

«Лучше бы ты предложила мне „Баунти“, — тоскливо придумал Дима новый афоризм и, чтобы не видеть ее призывно-устрашающего взгляда, сел за компьютер, поскольку теперь старая прелестница оказалась за его спиной. Что, впрочем, не мешало Диме испытывать судороги ужаса от ее навязчивого дыхания в затылок.

В принципе, подумал он, она неплохая тетка. Просто все представления о том, как должны выглядеть аристократы духа, она вынесла из примитивных книжек плохих и средних авторов, которые долгое время навязывались обществу в качестве «великих». Поэтому ей отчаянно хочется выглядеть Анной Андреевной Ахматовой, а не получается у нее… На самом деле-то она напоминает скорее чекистку на заслуженном отдыхе. Хотя верит ведь, что на самом деле именно так и должна выглядеть поэтесса.

И стихи… Дима невольно вздохнул от жалости. Такие стихи банальные, и глупые какие-то, и — что самое важное, никак тетка не поймет, что после пятидесяти смешно писать чувственную лирику, лучше уж за философские этюды взяться… А она все косит под семнадцатилетнюю девочку, сама не понимая, как это смешно…

«Я вслед тебе смотрю, как ты уходишь к другой… С прелестным запахом невинности и грез…»