— Это невыносимо, — пробормотал он. — Я не могу с этим справиться…
* * *
Она шла по улице и плакала. На нее иногда оборачивались недоуменно и жалостливо, и Мышка быстро и сердито вытирала ладонью слезы. Ей не хотелось сейчас притягивать к себе бестактные и любопытные взгляды. Ей вообще хотелось остаться одной, поэтому она ускорила шаг, почти бежала уже до самого подъезда. До своего этажа она добралась тоже быстро — прыгая через две, а то и через три ступеньки… Наконец благословенная дверь «в одиночество», подумала Мышка, испытывая облегчение. Она вставила ключ в замочную скважину, открыла дверь и замерла на пороге.
Из большой комнаты доносился приглушенный смех. Гости, обреченно подумала Мышка. Кто-то пришел в гости, и теперь ей не избежать общения. Почему, почему именно в тот момент, когда человеку надо побыть одному, это не получается?
Она могла пройти мимо них, прямиком в свою комнату, но этого невозможно было сделать, не сказав хотя бы «здрасте», не выдавив из себя дежурно-приветливой улыбки…
Как же некстати.
Однако деться было некуда. Она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание и надеть на лицо «выражение беззаботной и радостной юности», и открыла дверь.
В комнате собрались подруги ее старшей сестры. Утонченные и красивые, они тут же посмотрели в сторону Мышки. Некоторых Мышка знала, но некоторых видела первый раз.
— Привет, — сказала она.
— Вот и появился наш трудный подросток, — сообщила Ася. — Прошу любить и жаловать. Моя сестра Анечка…
Мышка почти ненавидела этот ироничный тон, и ей было мерзко оттого, что взгляды всех этих красивых девушек теперь направлены на нее. В голову пришло много идиотских мыслей — одна из них плотно засела в мозгу. Почти физически бедная Мышка ощутила себя такой нелепой, угловатой, уродливой. Гадкий утенок среди выросших лебедей…
— На твоем месте, Аська, я бы следила за сестрицей, — сказала одна из них. — Дева собирается вырасти в красавицу, а кокетства в ней уже теперь достаточно…
— Достаточно для чего? — спросила вторая.
— Для того, чтобы вляпаться в неприятности, со свойственным ее возрасту пылом…
— А мне кажется, Анька вырастет в синего чулка, — сказала Ася. — Все данные у нее есть… Мальчики ее не интересуют, она все больше стихи пишет… Кстати, один раз она мне выдала целую поэму на заданную тему, причем сразу, особо не раздумывая. Вот такой она импровизатор…
Мышка бросила на нее предостерегающий взгляд, но было поздно. Девицы смотрели теперь на нее, ожидая продолжения темы, но как объяснить, что она этого не хочет?
— Аня, давай, — попросила рыжеволосая Мила. — Пожалуйста…
Мышка хотела отказаться, но отчего-то ей захотелось показать им, что она уже не ребенок. На минуту она представила себе, что среди них — Кинг. Как бы он себя повел? С этими девушками? Такими, в отличие от нее, красивыми и взрослыми? О, долго и думать было не надо! Непременно приударил бы за кем-то, если…
— Тема, — сказала она. — Давайте тему. Только времени у меня мало. Мне нужно учить уроки…
Она едва заметно усмехнулась — никакие уроки на самом деле ее не интересовали. Просто захотелось вдруг подчеркнуть разницу.
— Вийон… Знаешь такого поэта?
Мышка улыбнулась. И тихо процитировала:
— «Кто это? — Я. — Не понимаю, кто ты… — Твоя душа. Я не могла стерпеть… Подумай над собою… — Неохота…»
Она закончила цитату.
Даже смотреть в их сторону было не надо. Ученицы седьмого класса в лучшем случае увлекаются Блоком. В худшем — Асадовым. Но только не угловатым, философичным и дерзким Франсуа…
Она на секунду задумалась и, пытаясь поймать ускользающую тень рифмы, прикрыла глаза. Потом, когда внутри зазвучала тихая музыка, она их открыла.
— В грехе моем невольном каюсь, — начала она тихо, — я на коленях, чуть жива… Не сатана ли, усмехаясь, шепнул мне тихо: «Франсуа…» Он висельник был, вор, повеса. Он странные стихи писал. Так кем вдруг сорвана завеса веков? Откуда этот шквал? Все сны с тобой — исчадье ада, всех чувств к тебе — сплошной парад… Твой поцелуй — за все награда, мой доверсальский адресат… И никого других не надо, ты в сердце — выстрела свинец… Коль ты в аду, дойду до ада, там поцелую наконец…
Мышка закончила. В комнате царила тишина. Она покраснела, почувствовав их удивление, и, с едва заметной улыбкой поклонилась.
— Всё? — спросила она. — Я могу идти?
— А еще?
Мышка удивленно подняла глаза. Мила подалась вперед, глядя на нее с таким странным чувством, что Мышка поняла — она не может ей отказать. И стихи, начавшись, не могли кончиться внезапно… Боль, затаившаяся в душе, искала выхода.
— Найти убежище. Закрыть лицо руками. Не видеть мир, когда в нем нет тебя. С тобою рядом ведь меня не будет никогда… Так ты решил. Ну что ж, беда твоя… Моя любовь — побег из паутины, где, раненный, мой умирает дух. Скажи, зачем придумал Бог, что счастье — лишь для двух? Искать твое лицо в воде, в стекле и в небе — мне трудно. Одиночество мое я разделю с мечтами — о тебе… Пусть будет так. Как скажешь, так и будет, мой любимый…
Она остановилась. Что-то произошло. Как будто она просто говорила теперь без рифм, пыталась объяснить ему, что с ней происходит…
— Не получается, — сказала она, пытаясь скрыть слезы, навернувшиеся на глаза. — Сами видите, не всегда получается у меня рифмовать.
Одна из незнакомых девушек вдруг встала, подошла к ней и, погладив по плечу, сказала:
— Знаешь, у тебя все получилось. Рифмовать куда легче, чем высказывать чувства…
Мышка кивнула, благодарная ей за понимание, и, выдавив улыбку, хотя ей так хотелось разреветься, прошептала:
— Ладно… С вашего позволения я все-таки отправлюсь учить уроки…
И, не дожидаясь ответа, закрылась в своей комнате.
Там она достала тетрадь в синюю клеточку и записала: «Я больше не хочу быть ребенком. Это унизительно. Если ты не хочешь быть предсказуемой, то бишь наивной, глупенькой и покорной, на тебя в лучшем случае смотрят удивленно-потрясенно или начинают считать вундеркиндом… А я просто такая. Какая есть. Господи, я понимаю, что каждый день приближает нас к смерти, но сделай так, чтобы этот омерзительный период, называемый отрочеством, прошел как можно быстрее!»
* * *
— Да что с тобой происходит?
Она сказала это тихо, но в тишине ее голос прозвучал криком. Он невольно поморщился.
— Не ори…
— Я не ору, — начала она, но тут же почувствовала, что невольно оправдывается.
Ей же не в чем оправдываться!
— Я говорю, — произнесла она уже твердо и спокойно. — Просто неприятно, когда тебя обнимают, как… Я не знаю, Кинг! Мне кажется, что я проститутка, к которой ты пришел за утешением!
Он молчал, рассматривая потолок. Черт побери, подумала Ирина. Он его так рассматривает, словно это звездное небо… Со всеми там идиотскими туманностями…
— Ты вообще меня слышишь?
Он продолжал молчать, только рука потянулась к сигарете. Потом в темноте мелькнул огонек, и Ирина была вынуждена еще некоторое время ждать ответа, наблюдая, как светлый дымок плывет к потолку.
— Мир устроен глупо, — наконец произнес он.
— Свежо, — зло рассмеялась она. — Весьма свежее наблюдение… Оригинальное. Никогда не приходилось мне слышать подобных умозаключений… Это ответ на мой вопрос?
— Не-а, — сказал он. — Это ответ намой собственный вопрос.
— Довольно банальный, — не удержалась она.
— Каков вопрос, таков ответ… А на твой вопрос я в данный момент ничего ответить не могу. Если бы я знал, что со мной происходит, я бы тебе сказал. Но я не могу пока придумать, как мне выйти из этого кретинского положения…
— Тогда надо посидеть в разных углах, — сказала она, поднимаясь с кровати. — Посидеть и подумать, стоит ли нам продолжать…
— Ты обидишься, — тихо сказал он. — А я совсем этого не хочу…
— На что я должна обидеться?
Кинг молчал, продолжая рассматривать в темноте потолок. Она не выдержала и зажгла свет.
Он зажмурился, потом, часто моргая, поглядел.
— Зачем? — простонал он.
— Затем, — холодно отрезала она. — Чтобы ты наконец смог убедиться, что на нашем чертовом потолке не появилось ничего нового…
— Появилось пятно, — возразил Кинг. — Пока еще слабо выраженное… Похоже на расплющенного слона…
— Кинг, — устало сказала она. — Мне кажется, есть что-то более важное, чем твой дурацкий слон на потолке…
Иногда нет ничего важнее слона на потолке, — возразил он. — Может быть, в этом слоне заключен ответ на вопрос о смысле жизни… Тебе кажется, что ты такой огромный и важный, а на самом деле ты только пятно на чьем-то потолке.
— Это ты обо мне?
— Ир, ты просто сошла с ума, — рассмеялся он. — Я про себя… Не надо искать подтекст в моих метафорах…
— Тогда скажи открытым текстом, — холодно потребовала она ответа, натягивая джинсы. — Я слишком отупела, чтобы понимать твои заумные верлибры…
Теперь она застегивала пуговицы на блузке.
— Ты неправильно застегнулась, — заметил он.
Она вздрогнула. Черт побери, он даже не понимает, что сейчас с ней происходит? Или понимает, но не хочет договорить начатую мысль? Боится?
Пуговицы она и в самом деле перепутала. Немудрено — руки дрожали, предательски выдавая ее теперешнее состояние.
Она наконец справилась с пуговицами, схватила сумку.
— Ты куда? — остановил он ее уже на пороге.
— В свой собственный темный угол, — сказала она, стараясь не глядеть в его глаза.
— Уже час ночи… Давай пока воспользуемся моим углом…
Она подумала, что еще есть надежда. Уходить сейчас — означает «навсегда», больше она сюда никогда не вернется — и что тогда будет делать? Вернется в этот пошлый, до тошноты пошлый мирок, где все правила расписаны и ты просто обязан походить на соседа по «камере»? Она вспомнила своих сотрудниц — и ей стало тошно. Эти старательно глупые глаза, эти перманентные кудри на голове… Эти тупые разговоры! Боже, нет, нет, нет…
— Давай поговорим, — попросил он. — Пожалуйста.
Она посмотрела на него.
На секунду ей стало больно видеть эти тонкие и плавные линии лица. Надо же было все-таки уродиться таким красивым, подумала она с неожиданной злостью. Женщине только мечтать приходится о таких чертах лица… И ведь красив-то он по-мужски! Этакий антик. Рыцарь Ланселот чертов…
Светло-каштановая прядь упала на лоб, он откинул ее и стоял, скрестив руки на груди.
— Ладно, — вздохнула она. — Давай поговорим. Все равно заснуть не получится. Да и по ночному городу мне тащиться неохота… Давай. Только говорить будем нормально, ладно? Наконец-то нормально. Начистоту…
Ирина положила сумку на стул, прошла в кухню и зажгла газ под чайником.
Свет она не включила — ей не хотелось. Она уже не раз замечала, что в моменты, когда отчаяние подступает близко, свет помогает ему. В темноте отчаяние еще нереально, но свет подчеркнет реальность безнадежности. Или — безнадежность реальности?
— Не зажигай свет, — попросила она, когда Кинг появился на пороге уже одетый.
Он послушался ее и сел.
— Будешь чай?
— Нет, — покачал он головой. — Ты меня просто послушай, ладно? Ничего пока не говори. И не обижайся… Я, честное слово, боюсь, что тебе будет больно. Но продолжать все это подло по отношению к тебе.
Минуту он помолчал, стиснув руки на коленях и почему-то глядя на них.
— Понимаешь, — заговорил он, все еще не поднимая глаз. — Когда я ее встретил, мне даже в голову не пришло, что все так обернется… Просто девочка сидела на лавке, сжавшись, и курила… Я никогда до этого не ощущал чужую боль и обиду, а тут вдруг ударило, как молнией… Я даже удивился, с чего бы это? И еще этот дурацкий поезд… Он так грохотал, что мне на минуту привиделось вот что… Она вовсе не на скамейке сидит — на рельсах, а поезд несется прямо на нее, и она даже не пытается убежать от него. Сидит, и как будто у нее мысль есть дурацкая: кто кого? Она поезд или поезд ее? И еще я почему-то догадался, что она собственного страха-то и боится, ненавидит его и боится, понимаешь?
Ирина кивнула, стараясь справиться с охватившим ее волнением. Как будто все это происходило с ней. Но как ему это теперь объяснишь? Про то, что она тоже боится своего страха до такой степени, что наверняка предпочла бы смотреть в глаза опасности, но не страху. Она промолчала. Хотя бы потому, что они об этом договорились. Сначала он говорит. А потом она…
— Я подошел, сказал какую-то глупость, и она подняла на меня глаза. Мне тогда еще надо было все понять, уйти и никогда не возвращаться. Я почти не слышал, что она говорила и что я ей отвечал, потому что твердил самому себе — она ребенок… Такой вот аутотренинг хренов… Она ребенок, она ребенок, она ребенок… Потом мне показалось, что я почти убедил себя в этом, и ничего страшного не произойдет, если я еще немного побуду рядом с ней. Но это оказалось сильнее меня… С каждым шагом навстречу ей я понимал, что этот шаг необратим, и очень скоро мы настолько приблизимся друг к другу, что некуда будет отступить, некуда спрятаться… Мне даже приснилось, что я и есть этот самый поезд, мчусь прямо на нее и раздавлю ее…
«Пока ты раздавил только меня», — подумала Ирина, закуривая сигарету, которая подрагивала в ее пальцах, как живая.
— Я не педофил, — пробормотал он наконец. — Понимаешь, Ирка, я не хочу причинить ей зло. Я вообще не знаю, что мне делать теперь… Я пытаюсь ее прогнать, но каждый раз, когда это делаю, мне становится так мерзко, будто я только что раздавил ее, уничтожил… Мне хочется ее вернуть, сказать ей что-нибудь такое, отчего у нее душа снова станет крылатой, но только слов у меня нет. Я становлюсь косноязычным, и те слова, которые рвутся с губ, сдерживаю. Потому что, если я их скажу, все закончится. — Он махнул рукой и повторил: — Все просто кончится… Мир рухнет и для нее, и для меня. Я не знаю, что мне делать…
Ирина некоторое время молчала, докуривая сигарету — огонек уже обжигал пальцы, — наконец она затушила ее и подняла на него глаза.
— Надо просто быть с ней рядом, — тихо сказала она. — Всего лишь. Быть с ней рядом, потому что только так ты сможешь уберечь ее от… поезда.
Она запнулась. На глаза навернулись слезы. «Черт побери, — зло подумала она, вытирая тыльной стороной ладони их со щеки. — Но почему ни одна сволочь не хочет вот так же уберечь от этого долбаного поезда меня?!»
Мышка даже не знала, сколько времени она лежит без сна, в темноте, с открытыми глазами… «Глазами я впускаю ночь, — подумала она. — Как в двери, тихо она входит и заполняет всю меня…»
Было тихо, только под ее окном какая-то загулявшая компания пропела нестройным хором песню про мороз, но быстро прошла дальше. Мышка еще слышала их смех где-то очень далеко, а потом промчался поезд…
Она невольно поежилась и, чтобы хоть немного отвлечься от неприятных и нелепых мыслей, принялась вспоминать «вечер поэзии» и то, что случилось потом…
Ее губ коснулась улыбка — слегка грустная, потому что Мышка понимала: будь она взрослой, Мила не сказала бы ей теплых слов.
— Я сама ушла от тебя недалеко, — призналась Мила. — И девчонки тоже… Просто мы очень хотим выглядеть взрослыми. Хотя бы по отношению к тебе… Ты влюблена в кого-то, да?
Мышка хотела ей сказать, что это ее, Мышкино, личное дело. Или насмешливо улыбнуться… Или соврать… Но почему-то ничего не получилось. Получился только долгий взгляд в окно, на череду медленно плывущих облаков, и кивок, подтверждающий правоту Милиных подозрений.
— Он твой одноклассник?
Мышка невольно рассмеялась. Господи, да разве можно влюбиться в кого-нибудь из своих одноклассников? Видела бы их Мила…
И тут же поймала себя на том, что довольно пренебрежительно протянула — глупые, самодовольные дети… Словно она так невольно обозначила и себя саму.
Глупая, самодовольная девчонка.
— Знаешь, — сказала Мила. — Когда-нибудь нам будет казаться, что все страдания, которые мы переживаем сейчас, самое светлое в нашей жизни… Мы будем это вспоминать, ты веришь мне?
— Нет, — ответила Мышка, глядя в большие карие Милины глаза. — Я в это не верю. Потому что всегда надо думать правду.
— Когда тебе исполнится лет сорок, — мягко улыбнулась Мила, — ты поймешь, что именно в эту пору была счастлива. Посмотри на себя сейчас глазами сорокалетней женщины… Ты обременена детьми. Работой. Готовишь обед к приходу мужа.
Мышка представила. Кинг должен прийти с работы. За стеной спят дети, похожие на него… «Как я счастлива», — подумала она.
— Я буду счастлива, — уверенно заявила она. — Я буду безгранично счастлива в сорок лет… Мне, наверное, именно этого и хочется. Но с ним этого не может произойти… Он не такой, как все.
Мила едва заметно улыбнулась. С ее губ чуть не сорвалось: «Девочка моя, да они все становятся не „такими“, когда мы влюбляемся!» Но, слава богу, сдержалась, понимая, что эти слова будут неуместными и противно-снисходительными. Но Мышка поймала эту улыбку и почти угадала мысль. Она нахмурилась и сердито повторила:
— Он на самом деле не такой… И его друзья совсем другие. Как будто они пришли из другого мира…
Она хотела рассказать о них, но решила, что это ни к чему. Все равно они никогда не будут вместе. Никогда. Зачем говорить о человеке, который уже забыл о твоем существовании?
— Если бы я была хотя бы двадцатилетней, — с тоской выдохнула она. — И если бы я была хоть чуть-чуть красивее!
Это получилось у нее так по-детски, что Мила снова улыбнулась, а Мышка рассердилась на себя. «Если бы, — усмехнулась она про себя. — Нет никаких „если бы“. Есть то, что есть».
— Мне надо учить уроки, — проворчала она.
— Ладно, не буду тебе мешать… Но думаю, ты не права… Дело не в возрасте. И ты красивая девочка… Мне кажется, у тебя все будет хорошо.
Мышке самой хотелось в это верить, но сейчас ей казалось, что лучше принимать жизнь такой, какая она есть. И в конце концов, ей просто хотелось окунуться в свои страдания.
Мила поднялась и пошла к двери.
— Пока, — помахала она Мышке рукой.
— Пока, — ответила та и снова открыла заветную тетрадь.
Но слова отказывались ей подчиняться — вместо этого она нарисовала его профиль. Получилось не похоже. Она рассмеялась и пририсовала ему усы. Большие, палаши такие, как у гусара… Усы ему явно не шли, но Мышка уже не могла остановиться. Она пририсовала еще бородку клинышком и маленькие круглые очки.
Потом ей стало стыдно, как будто она только что совершила плохой поступок. Она вырвала лист, скомкала его, открыла форточку и выбросила…
И тут же, наблюдая, как белый лист кружится, повинуясь движению воздуха, испытала острый приступ жалости. К этому листку. К Кингу. К себе.
И — ко всему миру…
Воспоминания и теперь вызвали в ее душе глупую жалость, и она закрыла глаза. «В конце концов, ты собираешься спать, — сказала она себе. — Завтра тяжелый день. Завтра этот глупый турнир…» Она и сама уже была не рада, что согласилась в нем участвовать. Но теперь не откажешься…
Или — она втайне этого хочет? Ведь это тоже — возможность быть услышанной. «Да захотят ли они меня услышать, — подумала она, чувствуя, что медленно засыпает, веки становятся тяжелыми, а мир куда-то уплывает вместе с удаляющимся грохотом поезда, несущегося вдали. — Интересно, куда он едет… Наверное, в Москву… Кто-то сейчас спит на верхней полке, а я сплю здесь… И что из того, что они не захотят меня услышать… В конце концов, единственный человек, в чьем внимании я нуждаюсь, и тот не хочет. А они-то… Не хотят, и не надо… Главное, чтобы он…»
Глава 5
«ДЕНЬ ОТКРОВЕНИЙ И СРАЖЕНИЙ»
Они опять стояли возле школы. Мышка заметила их сразу, и Галины слова перестали доходить до нее. Вся эта троица… До чего неприятные, подумала она. Но дело не в этом. Дело в том, что живет у них внутри… Мышке в тот момент, когда она встречалась с ними взглядом, иногда чудилось, что из их глаз ползут длинные, склизкие червяки. Наверное, это мысли их так выглядят… Как ни странно, ее пугала вовсе не эта Лена, несмотря на то что именно она была переполнена непонятной и необъяснимой ненавистью к Мышке. Нет. Ее пугал тот, второй парень, с тяжелым, почти свинцовым взглядом. Для себя Мышка обозначила этот взгляд «взором василиска» и старалась быстро пройти мимо, глядя в сторону, в пол, в небо — куда угодно…
Сейчас они стояли, преграждая Гале и Мышке путь. Словно поджидали ее.
— И можешь себе представить, эта выдра… Аня! Ты меня слушаешь?
Мышка машинально кивнула, хотя не слышала ее и даже не знала, кого Галя назвала «выдрой», — она сейчас была натянутой струной или стрелой, готовой к бою. Теперь, когда они подошли ближе и Мышка видела, как червяки из глаз приготовились вылезти наружу, у нее не осталось сомнений. Они ждут ее.
Понять, почему эти трое так ее ненавидят, она не могла. Даже в одном классе с ней не учатся и вообще живут в разных измерениях… В чем же дело? Просто так, потому что ненависти много, и злой обиды, и надо все это дерьмо выпустить, а тут подвернулась именно она?
Американская фантастика
Галя сделала шаг в сторону, поняв, что троица не собирается их пропускать. Невольно она потянула за собой Мышку, но не тут-то было… Лена сделала шаг в сторону, преграждая им дорогу.
в четырнадцати томах
— Ты, толстая, можешь двигать лыжами дальше, — презрительно сказала она. — А эта… — Она ткнула Мышке в грудь пальцем. — Эта пускай побудет с нами…
Том 10
Галя от растерянности даже не обратила внимания, что ее назвали «толстой», покорно кивнула и с видимым облегчением обошла компанию. Потом как-то запоздало до нее дошло, что так поступать не стоит, но и вызывать гнев этой троицы, известной всей школе своим крутым нравом, ей тоже не хотелось.
Хол Клемент
— Я сейчас позову учительницу… — пробормотала она.
Ричард Уормсер
— Да хоть директора, — холодно усмехнулась Лена, продолжая буравить Мышку змеиным взглядом.
Хол Клемент
Мышка посмотрела ей прямо в глаза, преодолевая страх перед «пресмыкающимися», живущими у них в душе. Она уже поняла — те, кто хочет тебя унизить, до смерти боятся взгляда прямо в глаза.
Экспедиция «Тяготение»
— Вообще-то мне некогда, — сказала она, с удивлением обнаружив, что страх куда-то исчез. Она даже улыбнулась. — Мне сегодня надо быть на турнире… Так что, если тебе хочется поговорить, я бы предпочла перенести нашу приватную беседу на потом…
— Потом? — Лена округлила глаза и захохотала:. — Потом ты смоешься.
Глава 1. Зимняя буря
— Нет, — покачала Мышка головой. — Я никуда не смоюсь… Тем более что мне и самой стало интересно, чего ты ко мне привязалась… Всей душой и всем сердцем.
Ветер налетел на залив, словно был живым существом. Он взбаламутил поверхность так старательно, что трудно было сказать, где кончается жидкость, а где начинается газ; он стремился поднять волны, которые могли бы захлестнуть «Бри», словно щепку, но те не успевали взмыть вверх хотя бы на фут, как он тут же распылял их на мельчайшие брызги.
Она стояла выпрямившись и ждала. Что-то в ее взгляде заставило Лену сдаться.
— Ладно, — хмуро глядя на Мышку исподлобья, сказала она. — Сразу после этого вашего вонючего турнира… За школой для даунов.
Одни лишь брызги долетали до Барленнана, распластавшегося на кормовом плоту. Корабль давно уже был в безопасности на берегу. Его вытащили сразу же, едва Барленнан решил, что они будут здесь зимовать; и все же месклинит не мог подавить в себе некоторого беспокойства. Эти волны были намного выше тех, которые встречались ему в океане, и его не слишком подбадривала мысль, что малая сила тяжести, позволявшая волнам вздыматься на такую высоту, не даст им и причинить сколько-нибудь существенного вреда кораблю, даже если они до него докатятся.
— В принципе, эта школа тоже для даунов, — улыбнулась Мышка. — Но ты права. Там место более уединенное… Подойдет для сердечного разговора…
Барленнан не был особенно суеверным, но ведь никто не знает, что может случиться в такой близости к Краю Света. Даже его команда, которой уж никак не приходилось жаловаться на избыток воображения, время от времени проявляла признаки беспокойства. «Не будет нам здесь удачи, — ворчали они. Тот, кто обитает за Краем и насылает устрашающие зимние штормы, прорывавшиеся в этот мир на тысячи миль, может разозлиться, что его потревожили». При каждом несчастном случае ворчание возобновлялось, а несчастные случаи были нередки. Никто не застрахован от оплошности, если он весит всего два фунта с четвертью вместо пятисот пятидесяти, к которым привык за всю свою жизнь; командиру этот факт представлялся очевидным, но чтобы усвоить это, по-видимому, необходимо было какое-то образование или хотя бы привычка к логическому мышлению.
Она не спешила сделать шаг в сторону, хотя разговор и был закончен. Стояла и спокойно ждала, когда Лена уступит ей дорогу. Как будто ей это было важно. Наверное, они так и стояли бы молча друг против друга, не собираясь уступать, если бы тот, с тяжелым взглядом, первый не выдержал. Потянув Лену за руку, он прижал ее к себе, все еще отчего-то глядя на Мышку, и почти ласково прошептал:
Уж кому-кому, а Дондрагмеру во всяком случае следовало бы соображать… Длинное тело Барленнана напряглось, и он чуть было не выкрикнул приказ прежде, чем по-настоящему понял, что происходит на третьем плоту. Видимо, помощник решил, что сейчас как раз подходящий момент проверить опоры одной из мачт, и, воспользовавшись почти полным отсутствием веса, поднялся над палубой, вытянувшись почти на всю длину. Зрелище было совершенно фантастическим — он поднимался все выше, неуверенно балансируя на шести задних ногах, хотя большинство команды «Бри» более или менее привыкло к подобным трюкам; но Барленнана поразило не это. При весе в два фунта нужно за что-нибудь держаться, иначе тебя сдует первым же порывом ветра; а как можно за что-нибудь держаться шестью задними ногами? Когда налетел этот шторм… но приказ уже нельзя было расслышать, даже если бы командир заорал во всю мочь. Барленнан пополз было через первую буферную щель, отделявшую его от места действия, когда увидел, что помощник привязал себя к палубе леерами и был почти так же надежно принайтован к палубе, как мачта, с которой он возился.
— Ну что ты, Ленка. Мы же сами слышали — девочка будет нашей… Стишки посидим послушаем, а потом…
Барленнан расслабился. Он знал, почему Дон так поступает — помощник бросал вызов тому, кто гонит на них эту самую бурю, и он сознательно стремился внушить подобное отношение всей команде. «Молодчина», — подумал Барленнан и снова взглянул на залив.
От этого многозначительного «потом» Мышке стало зябко, она даже поежилась, но подумала, что никогда не покажет им, каково ей на самом деле… Не дождутся.
— Потом, — холодно отрезала она, — посмотрим, что и с кем будет потом…
Теперь бы никто не мог точно указать, где проходит береговая лилия. Уже в сотне ярдов от «Бри» невозможно было ничего разглядеть из-за сплошного вихря белых брызг и белесого песка; даже и сам корабль становилось все труднее рассмотреть, ибо стремительно несущиеся капли метана, словно пули, все чаще ударялись в глазные капсулы командира и размазывались по их поверхности. Правда, палуба под множеством его ног была еще прочна, как скала; хоть судно и было теперь легким, отдаться на волю ветра оно, по-видимому, не собиралось. «Да и с какой стати?» — мрачно подумал командир, вспомнив о множестве канатов, привязанных к глубоко забитым якорям и к низким деревьям, которые усеивали берег. Действительно, с какой стати?.. Но это был бы не первый корабль, дерзнувший отправиться к самому Краю и пропавший без вести. Возможно, подозрения команды по отношению к Летчику в какой-то степени оправданы. В конце концов, именно это странное существо убедило его перезимовать здесь, не пообещав при этом никакой защиты ни кораблю, ни экипажу. Но если Летчик хотел их уничтожить, он мог бы сделать это гораздо проще и вернее, не тратя время на уговоры. Если бы это громадное устройство, в котором он передвигается, повисло над «Бри», то даже здесь, где вес значит столь мало, было бы не о чем говорить. Барленнан заставил себя думать о другом: он в полной мере разделял обычный для месклинита ужас перед перспективой очутиться, хотя бы ненадолго, под чем-нибудь действительно твердым.
И быстро, почти стремительно, вошла в школу, впервые в жизни обрадовавшись зову школьного звонка.
Команда давно уже укрылась под палубными брезентами — даже помощник прекратил работу, так как буря разыгралась по-настоящему. Все были на месте: Барленнан пересчитал бугры под защитной тканью, еще когда ему был виден весь корабль. Никто не отлучился на охоту, поскольку моряки знали о надвигающейся буре и без предупреждения Летчика. За последние десять дней ни один из них не удалялся от корабля более чем на пять миль, а пять миль — не расстояние при здешнем весе.
* * *
Конечно, запасов продовольствия у них хватало. Барленнан и сам не был дураком и сделал все возможное, чтобы не набрать в команду дураков. Тем не менее свежая пища не помешала бы. «Интересно, долго ли этот шторм продержит нас в заключении», — подумал он. На этот счет приметы не сказали ничего, хотя они достаточно красноречиво предупредили о приближении ненастья. Возможно, Летчик это знает. Ну что ж, на корабле делать больше нечего, и он может со спокойной совестью потолковать с этим странным существом. При взгляде на устройство, которое дал ему Летчик, Барленнана до сих пор охватывал легкий трепет недоверия, и он не уставал вновь и вновь убеждать себя в его мощи.
Почему Марина сегодня решила пойти в школу, она и сама не знала. Вроде бы было надо хоть раз в полгода там, в этой школе, появиться… Правда, она надеялась, что до конца восьмого класса ее все равно не выгонят, но… Осторожность в некоторых вопросах не помешает…
Оно лежало рядом с ним на кормовом плоту под небольшим отдельным брезентом. Это был параллелепипед трех дюймов в длину и около полутора в ширину и высоту. Прозрачный кружок на гладкой поверхности одного торца напоминал глаз; по-видимому, он и играл роль глаза. Кроме того, там была еще одна особенность — маленькое круглое отверстие в одной из больших граней. Предмет лежал этой гранью вверх, и торец с «глазом» выступал из-под брезента. Брезент же был открыт, конечно, в подветренную сторону, и материя плотно облегала плоскую верхнюю поверхность машины.
Единственной проблемой на данный момент было появиться так, чтобы ее заметили. Впечатлений чтобы хватило на неделю…
Поэтому она шла не спеша. Урок должен начаться к моменту ее появления, и тогда получится, что вот она, явилась, на белом коне с военным оркестром…
Барленнан просунул руку под брезент, пошарил, пока не нашел отверстие, и сунул в него клешню. Внутри не было ни кнопки, ни переключателя, но это его не смущало: кнопки и переключатели были ему так же незнакомы, как тепловые, световые и электрические реле. Он знал по опыту, что если вложить в отверстие что-нибудь непрозрачное, то это каким-то образом сразу станет известно Летчику, и он знал, что нет никакого смысла гадать, почему это происходит. Все равно что учить навигационному искусству десятидневного младенца, с грустью думал он иногда. Утешительно было считать, что сообразительности бы, наверное, ему хватило, но явно не хватало нескольких лет опыта обращения с подобными предметами.
На пороге школы она встретила Грудневу. Та вытаращилась на нее, отчего стала окончательно похожа на плохо остриженного барана, и выпалила:
— Чарлз Лэкленд слушает, — отрывисто заговорил аппарат, прервав ход его мыслей. — Это ты, Барл?
— Блин! Комиссар, ты чё, офонарела?
— Это Барленнан, Чарлз. — Командир говорил на языке Летчика; языком этим он владел теперь достаточно свободно.
— Рад тебя слышать. Ну как, правы мы были насчет этого ветерка?
— В смысле? — поинтересовалась Марина. — Что решила заглянуть на несколько мгновений в родную школку? Одолела, знаешь ли, тяга к знаниям… Сама не пойму, с чего…
— Он начался в предсказанное тобой время. Погоди… Да, вот и снег пошел. Я не заметил сначала. Правда, пока я не вижу пыли.
— Так сегодня турнир. Уроков не будет.
— Будет и пыль. Вулкан выбросил в атмосферу десяток кубических миль пыли, и ее разносит вот уже несколько дней.
— Турнир? Это чего, все будут на шпагах биться?
На это Барленнан не сказал ничего. Вулкан, о котором шла речь, до сих пор оставался предметом спора между ними, ибо расположен был в той части Месклина, которая, согласно географическим представлениям Барленнана, попросту не существовала.
— Нет. Стихи читать…
— Что мне действительно хотелось бы знать, Чарлз, так это сколько времени еще будет продолжаться нынешний ураган. Как я понимаю, твои собратья могут наблюдать его сверху, и им, наверное, известна его протяженность.
Марина прикинула, что лучше б дрались, куда интереснее, а так… Стихи стопроцентно будут читать дурные, и она помрет со скуки. Но все-таки это лучше, чем сидеть на уроке, делая вид, что тебе безумно интересно, как звучит теорема Вийета.
— Что, вам уже худо? Зима еще только началась… Вам придется пробыть здесь несколько тысяч дней, прежде чем вы сможете покинуть эти места.
— Ладно, главное, чтобы меня церберы увидали, — вздохнула она.
— Я понимаю. Продовольствия у нас полным-полно. Но время от времени нам хотелось бы чего-нибудь свежего, и было бы недурно знать заранее, когда мы сможем пойти на охоту.
— Ясно. Боюсь, для этого нужен будет очень точный расчет времени. Я не был здесь прошлой зимой, но знаю, что бури в этих местах и в это время года не прекращаются. Ты был когда-нибудь раньше на экваторе?
— На чем?
Церберы ее увидели и даже, каждый по-своему, отметили ее появление. Кто-то ехидно поинтересовался, выздоровела ли она наконец после долгой, загадочной болезни, мучившей ее полгода, на что Марина с любезной улыбкой ответила, что сифилис лечится плохо, не хватает в родной стране препаратов. Потом ей намекнули, что ее вот-вот выгонят из школы за все ее выходки, но она и тут не удержалась, заметив, что это ничего, проститутке достаточно знать только «Камасутру», а ее она уже основательно изучила. На замечание, что ей следовало бы появляться в школе почаще, она без промедления ответила, что здесь, как ей кажется, недостаточно нравственная атмосфера для такой тонко воспитанной барышни, какой она, без сомнения, является, и маман против того, чтобы ее единственная дочурка посещала сей бордель…
— На… Это то самое, что вы называете Краем.
Короче, к концу своего путешествия в актовый зал Маринка успела испортить настроение всем учителям, дерзнувшим что-то ей сказать. И была этим вполне удовлетворена: теперь они еще полгода станут радоваться ее отсутствию.
— Нет, никогда я не был так близко от него и не представляю, как можно подобраться к нему еще ближе. Мне кажется, если бы мы заплыли в этот океан еще дальше, мы бы окончательно потеряли вес и улетели бы в пустоту.
На пороге она буквально врезалась в Кузякину — и замерла. Взгляд Ленкиных глаз стал сначала холодным, злым, но потом она изменилась. Чертова лицемерка, отметила Маринка, усмехнувшись. Сейчас появится сладенькая улыбочка…
— Пусть тебя это не беспокоит, потому что это не так. Если бы вы продолжали плыть дальше, ваш вес снова начал бы увеличиваться. Вы сейчас как раз на экваторе — там, где вес наименьший. Именно поэтому я здесь. Но теперь я понимаю, почему ты отказываешься поверить, что дальше к северу тоже есть и море, и суша. Когда мы говорили об этом раньше, я решил, что мы просто не поняли друг друга. Может, у тебя сейчас найдется время объяснить мне, как вы представляете себе устройство мира? Или, может, у тебя есть карты?
— Комиссар, — выдохнула Лена, делая вид, что безумно счастлива этой встрече. — Ты пришла в школу? С чего это?
— Конечно. Здесь, на кормовом плоту, у меня есть Чаша. Только сейчас тебе ее не разглядеть, потому что солнце село, а при такой облачности света от Эсстеса слишком мало. Я тебе покажу ее, когда взойдет солнце. Мои плоские карты не годятся, ни на одной из них не показана вся территория, чтобы дать по-настоящему ясную картину.
— По тебе соскучилась, — презрительно бросила Маринка. — Не хватало чего-то в жизни… Была она, знаешь ли, такой спокойной, радостной и безмятежной, что я подумала — надо в школу сходить, на Кузякину посмотреть. Чтобы жизнь слишком сладкой не казалась…
— Ну что ж, прекрасно. А пока мы дожидаемся восхода, попробуй объяснить мне это на словах.
Она шагнула к свободному креслу, но Ленка ее остановила. Каким-то мерзким, жалобным голоском она поинтересовалась, за что Маринка ее так ненавидит.
— Я не уверен, что владею твоим языком в достаточной мере, но попытаюсь… В школе меня учили, что Месклин представляет собой огромную пустую чашу. Большинство населения живет поближе к ее дну, где нормальная сила тяжести. Философы считают, что притяжение зависит от гигантской плоской плиты, на которой стоит Месклин; чем дальше мы отходим к Краю, тем меньше мы весим, потому что удаляемся от поверхности плиты. Никто не знает, на чем стоит сама плита; на этот счет у менее цивилизованных рас существует масса нелепейших верований.
— Да брось, — отмахнулась Маринка. — Ты не вызываешь во мне столь сильных чувств… Просто интересно, кто распускает про меня тут отвратные слухи, будто я трахаюсь со всеми направо-налево? Благодаря чьим сплетням меня тут считают проституткой?
— Мне думается, что, если бы ваши философы были правы, вам приходилось бы всякий раз, когда вы пускаетесь в путь от центра, взбираться вверх по склону, и все ваши океаны стекли бы к самой низкой точке, — заметил Лэкленд. — Ты спрашивал кого-нибудь из философов об этом?
Выпалив это, она тут же обругала себя — все-таки не сдержалась… Сколько раз говорила себе: не показывай врагу свою слабость. Обида и есть проявление слабости. На червяков не обижаются, их просто давят. Но было уже поздно. Слова вырвались на свободу раньше мыслей.
Кузякина стояла, наслаждаясь моментом.
— В молодости я видел картину, объясняющую всю эту механику, — отозвался командир. — Учитель показал нам схему, где было изображено множество линий, которые поднимались от поверхности плиты, изгибались и сходились точно над центром Месклина. Благодаря изгибам они проходили сквозь чашу не наискось, а перпендикулярно к ее поверхности, и учитель говорил, что вес действует вдоль этих линий, а не прямо вниз к плите. Я не все там понял, но на практике все вполне оправдывается. Они утверждают, что эта теория верна, так как расстояния, нанесенные на карту, согласуются с рассчитанными по этой теории. Такое я могу понять; по-моему, доказательство убедительное. Если бы форма мира была иной, все вычисленные расстояния при удалении от исходного пункта, конечно, пошли бы насмарку.
Маринка усмехнулась и, сощурив глаза, закончила:
— Ясно. Я вижу, твои философы сильны в геометрии. И я не понимаю, как они не сообразили, что существуют два варианта, при которых вычисленные расстояния могут соответствовать реальным. В конце концов, неужели ты сам не видишь, что поверхность Месклина изгибается вниз? Если бы ваша теория была справедлива, горизонт казался бы выше уровня глаз. Как насчет этого?
— Не надо судить по себе, дорогая.
— А он и есть выше. Потому-то даже самые примитивные племена знают, что мир имеет форму чаши. Ведь это только здесь, у самого Края, он выглядит по-иному. Надо полагать, какую-то роль в этом играет свет. В конце концов, солнце здесь восходит и заходит даже летом, так что стоит ли удивляться, что и все остальное несколько необычно? Сам подумай, здесь даже кажется, будто этот… горизонт, так ты его называешь?.. ближе с юга и с севера, чем с запада и востока. Если смотреть на запад и восток, корабль виден с более далекого расстояния. Это все свет.
Она села на облюбованное раньше место и больше в сторону Кузякиной не смотрела. Незачем было. Рядом оказалась толстая Галя из «Б», Маринка к ней не относилась ровным счетом никак, потому что и Галя эта была никакая.
— Гм. Сейчас мне пока что довольно трудно оспаривать твою точку зрения. — Барленнан не настолько хорошо знал язык Летчика, чтобы различить нотку веселья в его голосе. — Я никогда не был на поверхности далеко от… э… Края, и мне никогда не удастся побывать в таких местах. Я и не предполагал, что все обстоит так, как ты описываешь, да и сейчас не могу себе этого представить. Но я надеюсь в этом убедиться, когда ты возьмешь с собой в наше маленькое путешествие мой телепередатчик.
Доверительно наклонившись к Маринке, Галя прошептала:
— Я с удовольствием послушаю, в чем же наши философы ошибаются, — вежливо сказал Барленнан. — Конечно, когда ты будешь готов к этому. А пока мне хотелось бы узнать, сумеешь ли ты сказать мне, когда наступит затишье.
— А Кузякина сегодня собирается Аньку Краснову избить…
— Понадобится несколько минут, чтобы получить информацию с базы на Турее. Давай я снова свяжусь с тобой, когда взойдет солнце. Я передам тебе прогноз погоды, и будет уже достаточно светло, чтоб ты показал мне свою Чашу. Как ты считаешь?
— Превосходно. Я буду ждать.
Маринка пожала плечами. Она даже не могла вспомнить, кто такая Анька Краснова. И вообще — ей-то зачем это сообщили? На сцене аккуратные школьницы вещали про «пятнадцать республик, которые сплотились навеки», потом какой-то восьмиклассник ныл под гитару про счастливую юность, вкупе с первой любовью, удачно сочетающуюся с комсомолом.
Барленнан распластался на палубе тут же возле радио. Кругом по-прежнему завывала буря. Метановые дробинки, стучавшие по его бронированной спине, мало беспокоили его — в высоких широтах они были гораздо сильнее. Время от времени ему приходилось смахивать за борт наносы аммиака, которые непрерывно скапливались на плоту, но даже это не было особенно обременительным — пока, во всяком случае. Ближе к середине зимы, через пять или шесть тысяч дней, аммиак будет таять под ярким солнцем, а затем замерзать вновь. Вот тогда главное будет — вовремя освобождать корабль от жидкости перед ее повторным замерзанием, иначе команде Барленнана придется вырубать из смерзшегося песка все две сотни плотов. Все-таки «Бри» — не речное суденышко, а крупный океанский корабль.
Маринка уже начала тихо материться про себя, обдумывая, как бы ей сдернуть отсюда, пока она не загнулась от беспросветного «веселья», но соседнее кресло уже заняла дама в черном костюме. «Это новая директриса», — тут же шепотом пояснила Галя, и Маринке пришлось бы что-то наврать, проходя мимо новой этой директрисы. Она уже придумала самый банальный «причиндал» — якобы в туалет страшно хочется, как вдруг эта курица Таня объявила со сцены знакомое имя — Анна Краснова. Та самая, которую собирается избить Кузякина. Маринка невольно заинтересовалась. Вспомнила она ее не сразу — вроде да, учится в «Б» вместе с этой Галей… Девочка как девочка, с чего эту Кузякину так расперло? Потом она вспомнила, что в классе эта самая Краснова что-то типа «Идиота» Ф.М. Достоевского. Тут уж она окончательно возмутилась: и чего эту стерву подвигло убогую-то обижать?
Она даже снизошла до Гали.
Летчику действительно понадобилось всего несколько минут, чтобы получить необходимую информацию, и, когда тучи над заливом высветило восходящее солнце, его голос вновь зазвучал из крошечного аппарата.
— Слушай, — тихо прошептала она. — А почему это Кузя так решила? У них конфликт международный?
— Боюсь, что я был прав, Барл. Просвета нигде не видно. Почти все северное полушарие — правда, это ни о чем не говорит тебе — бурлит испарениями полярной шапки. Я так понимаю, что бури там бушуют всю зиму. А то обстоятельство, что в высокие южные широты они приходят разрозненно, объясняется кориолисовым отклонением, которое они испытывают при прорыве через экватор…
— Не знаю, — пожала та плечами. — Просто Анька ей дерзит. А Кузе это не нравится…
— Чем объясняется?
— Той же самой силой, что отклоняет влево предмет, который ты бросаешь… Правда, я никогда не наблюдал этого в здешних условиях, но на вашей планете такое отклонение должно быть особенно заметно…
— Не нравится — пусть не лезет, — рассудила Маринка, невольно проникаясь симпатией к дерзкой Красновой.
— Что такое «бросаешь»?
Краснова же тем временем почему-то не спешила со стихами. Стояла, как на эшафоте, оглядывая почтенную публику, и молчала. В дурацком коричневом платье и белом фартуке. Кто-то за Маринкиной спиной стал смеяться.
— Черт возьми, действительно, этого слова у нас еще не было. Ну, вот я видел, как ты подпрыгнул… черт, этого тоже не было! Ну, когда ты приходил сюда, к моему укрытию… Ты помнишь это слово?
— Ну и чё? — раздался холодный голос Кузякиной. — Чего застыла-то? Слова забыла?
— Нет.
— Ладно. «Бросать» — это значит взять какой-нибудь предмет, поднять его и с силой оттолкнуть от себя так, что он некоторое время будет двигаться, прежде чем ударится о грунт.
— У нас в нормальных странах таких вещей не делают. Здесь мы можем позволить многое такое, что там невозможно или опасно. Приведись мне «бросать» что-нибудь дома, оно могло бы запросто упасть на кого-нибудь… возможно, на меня самого.
— Подумать только, ты прав. Это могло бы кончиться плохо. Плохо даже здесь, на экваторе, при трех g, а ведь на полюсах у вас около семисот g. Но все-таки, если бы ты нашел такой маленький предмет, который тебе было бы под силу бросить, разве ты не смог бы снова подхватить его или по крайней мере выдержать его удар?
Теперь Краснова смотрела прямо на Ленку. Спокойно улыбнулась. Подошла к микрофону.
— Мне трудно представить себе такую ситуацию, но, кажется, я знаю ответ на твой вопрос. Не хватит времени. Если что-нибудь роняют… или бросают, то оно падает на грунт прежде, чем его успевают подхватить. Одно дело — поднять и нести, одно дело — ползти, а вот бросать и… прыгать… это уже совершенно другое.
— Понимаю. Вернее, мне кажется, что понимаю. Мы вроде бы априорно предполагаем в вас быстроту реакции, соизмеримую с вашей силой тяжести, но тут, видимо, в нас говорит антропоморфизм. Кажется, до меня дошло.
— Сейчас она нас порадует, — сообщил еще чей-то тонкий, противный голос. — Давай, Краснова, дерзай. Пятнадцать республик.
— То, что я понял из твоих слов, звучит убедительно. Различия между нами очевидны и несомненны; возможно, мы никогда полностью не осознаем, насколько они велики. Но все же у нас достаточно общего, чтобы вести беседы… и я надеюсь прийти к взаимовыгодному соглашению.
— Я убежден, что так и будет. Кстати, для этого тебе придется рассказать мне о тех местах, куда собираешься плыть ты, а я должен буду показать тебе на ваших картах то место, куда хочу направить тебя я. Нельзя ли взглянуть теперь на эту твою Чашу? Света для видеопередатчика уже вполне достаточно.
Теперь смеялись почти все, даже Галя… Одна Маринка и директриса не смеялись. Маринка впилась в Краснову взглядом, как будто от нее, этой девчонки, зависела вся ее, Маринкина, жизнь. «Начинай же, — молча приказывала Маринка. — Покажи этим гадам».
— Конечно. Чаша встроена в палубу, так что перемещать ее нельзя; мне придется придвинуть к ней машину. Погоди немного.
Цепляясь за крепежные планки на палубе, Барленнан медленно пополз через плот к участку, закрытому небольшим брезентом. Он стянул и убрал брезент, затем вернулся, привязал к аппарату четыре леера, которые закрепил на подходящих планках, и поволок его по палубе. Машина была меньше Барленнана, хотя весила значительно больше его, но командир принял все меры предосторожности, чтобы аппарат не сдуло. Буря продолжалась с прежней силой, так что даже палубу время от времени потряхивало. Придвинув «глаз» аппарата почти вплотную к Чаше, Барленнан подвел под другой его конец планку таким образом, чтобы Летчик мог смотреть сверху вниз. Затем он перебрался к противоположному краю Чаши и начал объяснения.
И Краснова начала.
Лэкленду пришлось признать, что карта, нанесенная на внутреннюю поверхность Чаши, была довольно последовательной и точной. Как он и ожидал, ее кривизна в общем соответствовала кривизне планеты — главной ошибкой здесь было то, что в соответствии с представлениями местных аборигенов их Месклин был вогнутым. Чаша была примерно шести дюймов в диаметре и около дюйма с четвертью глубины в центре. От внешних воздействий ее защищала покрышка из прозрачного материала — видимо, льда, как подумал Лэкленд, — уложенная заподлицо с палубой. Покрышка немного мешала Барленнану показывать на карте те или иные детали, но снять ее было нельзя, иначе аммиачный снег тотчас же забил бы Чашу до краев. Эти наносы скапливались в любых местах, укрытых от ветра. Берег был более или менее свободен от них, но и Лэкленд, и Барленнан представляли себе, что творится по ту сторону гряды холмов, протянувшейся на юге. Барленнан в глубине души радовался, что он моряк. Путешествовать в этих местах по суше в течение ближайших тысяч дней будет делом нешуточным.
— Может быть, я одна не стану смеяться, — тихо сказала она, почему-то остановив взгляд именно на Маринке. — Я хорошо знаю, как это бывает. Вдруг душа кровью к вискам приливает — и сил больше нет от себя отрекаться…
— Я старался наносить на свои карты самые последние данные, — произнес командир, устроившись напротив аппарата. Правда, я не внес никаких изменений в карту Чаши, потому что новые районы, которые мы нанесли на карты по пути сюда, слишком незначительны по протяженности. И вообще я мало что могу показать тебе в деталях, но ведь тебе нужно только общее представление о тех местах, куда я намерен отправиться, как только мы выберемся отсюда. Честно говоря, мне безразлично, куда идти. Я могу продавать и покупать повсюду, а сейчас у меня на борту почти ничего нет, кроме продовольствия. Да и того к концу зимы останется не так уж много; поэтому после нашего давешнего разговора я решил немного поплавать по районам малого веса и сделать запас кое-каких растений, которые южное население ценит за их воздействие на вкус пищи.
Теперь в зале воцарилась тишина. Маринка же подалась вперед и не могла пошевелиться, жадно впитывая каждое слово. Ей казалось, что Краснова говорит сейчас именно с ней. Именно так, как Маринке надо. Именно теми словами.
— Специи?
— Может быть, я потому не была у Креста, — продолжала Краснова, — что все орали — Варраву, а я бы Христа… Что все: «Распни Христа!», а я бы: «Не сметь». За это не страшно ведь умереть…
— Да. Я и прежде их привозил, и мне они подходят — за один рейс можно получить хорошую прибыль; так всегда бывает с теми товарами, стоимость которых зависит не столько от действительной нужды в них, сколько от того, что они представляют собой редкость.
Слова были простыми, и, если бы Марийка услышала их от кого-то взрослого, она бы и внимания не обратила. А тут это все говорила такая же, как она, девчонка. И ей захотелось об этом подумать. И еще — поговорить с этой Анькой, черт возьми, потому что с ней-то как раз есть о чем…
— Значит, после того как ты возьмешь груз, тебе будет все равно, куда идти, так я понимаю?
Теперь Краснова обвела зал усталым взглядом и вдруг дерзко вскинула подбородок. В ее глазах зажглись огоньки.
— Совершенно верно. Судя по тому, что ты мне рассказывал, твое поручение приведет нас чуть ли не к самому Центру — и это хорошо. Чем дальше на юг, тем выше цены на мой товар; и вряд ли путешествие будет опасней оттого, что оно станет длинней; к тому же ты обещал нам помогать…
— Может быть, я скоро и сдамся. Сложу, как оружие, к ногам вашим душу. Вот тогда я и стану смеяться — стоит посмеяться, когда тебя душат! Тогда ты сам понимаешь, что прав. О, это часто бывает! Все больны, а ты один здрав. Все не правы, а ты один прав… Но тот, кто прав, все теряет…
— Да-да. Прекрасно… хотя я предпочел бы расплатиться с тобой по-настоящему, чтобы тебе не тратить времени на поиски и сбор этих растений…
Она даже не поклонилась, закончив. Словно ее вообще не интересовало, как к этому отнесутся. Просто развернулась и быстро пошла прочь со сцены.
— Что поделаешь, нам нужно кормиться. По твоим же словам, твое тело, а значит, и твоя пища состоит совсем из других веществ, чем наша, поэтому твоя еда вряд ли подойдет для нас. А что касается всего прочего, то, честно говоря, какое-нибудь сырье или металл я смог бы раздобыть в любых количествах более простыми путями. Лучше всего было бы заполучить у тебя некоторые из твоих механических приспособлений, но ведь ты говоришь, что их пришлось бы сначала специально переделывать, чтобы приспособить к нашим условиям. Вот и выходит, что лучше нашего соглашения пока ничего придумать нельзя.
Да и аплодисментов не было никаких… Все молчали, оглушенные.
— Вот именно. Даже этот радиоприемник сконструирован со специальной целью, да и починить бы его ты не смог… ведь у твоих соплеменников, если я не ошибаюсь, нет необходимых инструментов. Впрочем, об этом мы еще успеем поговорить в пути; наверное, когда мы познакомимся поближе, перед нами откроются другие, более широкие возможности.
Только директриса тихо сказала:
— Я в этом уверен, — вежливо ответил Барленнан.