Он и сам не знал, что с ним произошло. Все время, пока ехал, он видел, как обнимает ее, прижимает к себе, и весь мир становится ярким, сверкающим, радостным… Она замирает в его руках, как птица… Она ведь и есть птица.
Он видел это, подсознательно готовил себя именно к этому. Но стоило ему нажать на черную кнопку звонка, и он почувствовал, как цепенеет, и словно кто-то говорит ему там, внутри него самого: «Ты бы спустился с небес на землю, парень… Эта женщина не про твою честь. Ты бы подумал, как она все это воспринимает…»
Когда дверь открылась, он уже чувствовал, что не осмелится обнять ее. Он стоял и смотрел на нее. На минуту ему показалось, что она совсем юная, просто девчонка с угрюмым взглядом из-под длинной челки, придающей ей еще большее сходство с девочкой-подростком.
Она была в легких шортах и майке.
— Проходи, — кивнула она ему.
Он прошел, проклиная собственную нерешительность. Откуда-то из глубины комнаты доносился голос Гилмора.
— Да проходи же, — повторила она. — Я сейчас сварю кофе…
Он совсем не хотел кофе. Просто надо было чем-то занять руки, раз уж они никого не обнимают.
Он прошел и сел. «Хэй ю», повторил вслед за «Пинк Флойд». Стена-то на самом деле высока… «И как мне до тебя дотронуться? Как мне тебя почувствовать?»
Анна вернулась с кофе. Поставила поднос и села напротив, задумчиво глядя на него.
Они молчали. Он пытался найти слова, но все они были не теми…
— Сегодня такой странный день, — первой заговорила она. — Я никак не могу понять, какой он. У тебя так бывает?
— Да, — кивнул он. — Сначала кажется, что день наполнен плохими событиями, одолевает предчувствие беды… Как будто уходишь на дно. А потом что-то происходит, и все становится по-другому… Просто не так плохо, как казалось…
— Или не так хорошо, как казалось, — задумчиво проговорила она.
— Ты про… то, что я тебе сказал? — Он смотрел на нее, боясь ответа.
— Нет, — покачала она головой. — Хотя, может быть… Понимаешь, я просто стала ощущать беспокойство. Словно что-то случится… Или уже случилось. И если бы я знала, с кем это произойдет… Еще Майк с его звонком!
Он подошел к ней и дотронулся до ее плеча. Анна сжалась, обернувшись к нему. Он отдернул руку.
— Я…
— Нет, — покачала она головой. — Мне все-таки кажется, что тебе просто хочется кого-то любить. И ты придумал меня. Пожалуйста, посмотри на меня внимательно.
Он улыбнулся. Присев на корточки, взял ее руки в свои и долго смотрел в ее глаза.
— Вот, — прошептал он. — Сижу и смотрю… Тебя невозможно придумать. Потому что ты есть. И тебя много… Еще ты ни на кого не похожа, а чтобы придумать кого-то, надо иметь шаблон… Как бы я мог это сделать? Я тебя просто люблю.
Она ничего не ответила, только покраснела. Как девочка. Она и в самом деле девочка. Маленькая и испуганная…
— Есть женщины, которые не умеют стареть, — сказал он. — Есть такие, что становятся старыми сразу. Как только рождаются… Ты хочешь, чтобы я женился на старой женщине? От рождения — старой? Знающей все наперед? Чего она хочет, как должна быть обставлена квартира, во что будут одеты пятеро детей и где они станут учиться?
— Мне кажется, у меня никогда не будет детей, — сказала она, и ему показалось, что она жалуется.
Он вздохнул, обнял ее — наконец-то, прижал голову ее к своему плечу и прошептал:
— Малышка… Все будет хорошо. Я знаю, это идиотская фраза. Но именно так и будет… Потому что… — Он поднял глаза к небу и закончил: — Потому что если будет плохо, только из-за нас… Если мы не сможем понять Его…
И он гладил ее волосы, удивляясь тому, что они такие легкие и пушистые, и чувствовал себя таким счастливым, точно обнимал целый мир. И весь этот мир любил больше всего на свете…
* * *
— Что я наделала?
Она прошептала эти слова едва слышно, хотя ей показалось, что она кричит.
Приподнявшись на локте, она рассматривала его лицо, такое юное, улыбающееся. Он просто не знает, на что идет, подумала она с грустью. Он еще слишком молод…
Осторожно, чтобы не разбудить его, она встала и прошла в кухню. За окном шел дождь.
— Это все равно — не навечно, — пробормотала она, глядя, как небо плачет. И непонятно было даже, к чему это относится. К дождю? Или к тому нежному, щемящему чувству, что сейчас рождалось у нее в груди?
Она вспомнила их вчерашний разговор. И невольно улыбнулась, покачав головой.
«Мне тридцать пять…» — «И что теперь?..» — «Ничего, просто тебе двадцать четыре…» — «Я не уверен, что тебе тридцать пять. И я не уверен, что мне только двадцать четыре… Рядом с тобой я чувствую себя взрослым. Правда, парадокс? Как будто у меня душа вырастает…» — «Но так ведь не должно…» — «Тсс… Ты сама-то понимаешь, кому ты указываешь, как должно быть?» — «Л почему ты так уверен, что это — Его воля?» — «А почему ты думаешь иначе?.. Послушай… Анна! Давай не будем спорить с Богом!» — «Давай не будем, — шепотом согласилась она. — В конце концов, все в Его руках… Вряд ли Он позволит совершиться тому, что принесет вред… Он же нас любит».
Она налила кипяток в чашку, бросила ложечку растворимого кофе. Потом посмотрела на часы и улыбнулась. Она думала, что встала вовремя. А на самом деле — еще и шести утра не было…
— Ты-то что скажешь, Кинг? — проговорила она, смотря на дождевые струи. — Может, я не права? И ты тогда… Кинг, мы столько времени потеряли, помнишь? Из-за того, что ты считал меня маленькой! Кто знает, Кинг, сколько лет было бы сейчас нашему сыну? И мы… Мы ведь были бы счастливы… Или — нет?! Может быть, оно вообще невозможно, это самое счастье? Для нас? Для таких, как мы? Может быть, эта земля уже давно…
Она замолчала. Мысли были неправильные. Она не должна была так говорить… Даже в мыслях она не имела права сдаваться. А уж тем более отдавать этот мир…
— Кинг, — прошептала она, поднимая глаза снова. — А… он сможет мне заменить тебя? И я… я смогу стать для него той, которой он достоин?
— Сможешь, — услышала она за спиной и испуганно обернулась. Словно боялась увидеть там Кинга. Но это был Даниил.
— Не знаю, смогу ли я это сделать… Но ты сможешь, — повторил он.
— Ты уже проснулся?
— Конечно, — улыбнулся он. — Как ты считаешь, если спишь на облаке, и вдруг оказывается, что ты один, и неба нет, и вообще — все обрушилось? Кажется, я теперь не смогу без тебя засыпать…
Она молчала. Слова, которые вертелись на языке, были неправильными. Они причинили бы ему боль.
— Кстати, что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он.
— Не знаю, — честно призналась она.
— Я хотел предложить тебе съездить ко мне…
— Зачем? — испугалась она.
— Познакомиться с моими родителями… А то они меня никогда не простят, если я их не познакомлю со своей… женой.
Она тихо улыбнулась и покачала головой.
— Что? — удивленно вскинул он брови. — Опять? Слушай, неужели тебе так важно, что думают про тебя окружающие? Важнее любви? Важнее Бога?
— Совсем не важно, — рассмеялась она. — Просто я не уверена в том, что это все-таки не ошибка… И еще — я ненавижу эти ЗАГСы. Я никогда туда не пойду… Понимаешь, Даниил, там выйдет какая-нибудь тетка и начнет изображать вершительницу судеб… И мне наверняка станет смешно. Если эта регистрация будет торжественной, я вообще все испорчу… А потом еще свадьба. Все пьяные, и бедные родители потратят кучу денег лишь на то, чтобы кто-то с кем-то подрался… Нет, все эти дешевые спектакли не для меня.
— Я и не говорил про это, — рассмеялся он. — Я вообще-то думал, что нас с тобой должен благословить Тот, благодаря кому мы встретились… Именно Он.
Она смотрела на него, широко распахнув глаза.
— Подожди, — сказала она. — Ты говоришь о… венчании?
— Конечно…
— Послушай, это на всю жизнь!
— А я что, собираюсь жениться на тебе на один год? — нахмурился он. — Это же нечестно! Во-первых, раз уж ты соблазнила меня…
— Я тебя не соблазняла!
— Хорошо, я тебя, — быстренько согласился он, уже не скрывая лукавую улыбку. — Все равно… Ты перед этим меня в себя влюбила. А я уже соблазнял… Потом. Но все равно нечестно, потому что я рассчитывал на всю жизнь. А ты ограничиваешь меня. Устанавливаешь сроки… Гадко это, ты не находишь?
Она все еще молчала. «Я не знаю, что мне делать, — думала она в растерянности. — Может быть, кто-то мне подскажет? А если я ошибаюсь? И я ведь могу ошибиться… Дай же мне знак, Господи!»
Она стояла спиной к окну и, когда увидела, что он пристально смотрит туда, спросила:
— Что?
Он не ответил, и тогда она обернулась.
— Нет, — прошептала она одними губами, уже уверенная в том, что, если она снова видит этот знак беды, все решено.
Лестница была почти невесома и призрачна, но она прекрасно видела тонкие перекладинки, словно сплетенные из золотых нитей. Она видела даже легкие тени ангелов, которые стояли по краям, и эти ангелы улыбались. О, они изо всех сил старались быть серьезными, но улыбка все равно проникала на их лица.
— Вот, радость моя, — сказал Даниил, обнимая ее сзади и прижимая к себе. — Это послание тебе… Незачем бродить одной в «обмороченной тьме».
— Это не… Она появляется перед бедой…
— Анна! — сказал он. — Почему ты всегда ждешь беды?
— Потому что так получается…
— Послушай, но это совсем не знак беды! Это же знак Его любви! Это Его согласие, Анна! Что еще Он должен тебе показать, чтобы ты это поняла?
Она смотрела и видела, как лестница становится радугой. Обычной с виду радугой после дождя… И вообще — может быть, им это привиделось… Но тут же она вспомнила, как читала в одной книге: радуга — это знак Господа.
Получалось, Он этого хотел?
Чтобы они были рядом?
— Я все-таки подумаю…
— Нет, — покачал он головой. — Твои мысли будут стопроцентно мрачными и неправильными. Ты найдешь кучу глупых доводов, как бы тебе не расстроить бедняжку «княгиню Марь Иванну». И поломаешь сразу две жизни… Свою и мою. Я не согласен. Если я решу, что моя жизнь так никчемна, что я могу посвятить ее всяким общественным глупым мнениям, тогда пожалуйста. Я уйду и предоставлю тебе полную свободу мыслей… Но не сейчас. Сначала ты должна подойти вон к той иконе. Взять меня за руку. И сказать: «Да, Господи… Я доверяю Тебе. Я буду женой этому человеку».
Она хотела ему возразить, но внезапно представила, как он уходит. Она говорит ему «нет», и он идет, с навеки опущенными плечами. Потом он исчезает в сумраке обнищавшего мира. Растворяется в боли…
«Он ведь прав, — подумала она. — В конце концов, почему я должна теперь подчиняться установленным правилам? Почему именно теперь я должна сделать то, чего от меня всегда требовали? Где та девочка, которая когда-то так отчаянно говорила: „Все больны, а ты один здрав?“ Разве то, что происходит теперь с миром, доказательство их правоты? Разве это не они циничны, грубы, жестоки и глупы?»
— Да, — сказала она, внезапно выпрямившись. — Да… Я согласна.
Глава 6
«ГОСУДАРЫНЯ, ЕСЛИ ТЫ ХОТЕЛА ВРАГОВ…»
Сомову понадобилась всего одна неделя. Да, всего одна, чтобы уладить все дела. Власть — великая штука… Сомову доставляло удовольствие видеть, как предпочитают с ним соглашаться даже те, кто в общем-то не одобрял его планы. В принципе, это тоже была демократия. Так, как он ее видел. Он отчего-то вспомнил старого монархиста, встреченного им во Франции. Старик был сухой и желчный. Когда они разговаривали на том рауте, этот потомок старинного рода и не скрывал своего презрения. «Демократия… Власть демоса… А чем вы отличаетесь от своих предшественников? Такие же…» Помнится, Сомов тогда округлил глаза возмущенно — как, этому старику противно грядущее счастье страны? И что он имеет против демократии?
Старик первый раз тогда рассмеялся. Невесело. «Да все, — сказал он. — Например, то, что чаще всего ей прикрывают темные дела… Например, убийства. Сократа убил демос. Воровство… Собственные интересы. А людям начинают кричать — вы же хотели этого. Вот вам рай на земле. А его нет, и быть-то не может… Если не согласиться, что десять заповедей не просто так Господу в голову взбрели. И Мамона, которой вы всех вынуждаете молиться, по сути своей двуликий Янус… С одной стороны Мамона, а с другой — Люцифер…»
С чего вдруг ему вспомнился этот эмигрант?
Не его это страна. И мнение его — последнее…
Или — дурное предзнаменование?
Сомов знал, что суд уже был. Иск был предъявлен в считаные секунды. Адвокат все состряпал быстро… Да и Олег не сопротивлялся. И он, Сомов, не подлец, как крикнула эта девица… Он же предоставил детскому приюту помещение. А храм… Что за храм-то без золотого купола?
Оставалось немного. Сделать так, чтобы новый владелец вступил в свои права. И как можно быстрее…
И хотя на самом деле именно он и был новым владельцем ночного клуба, документы были оформлены на Костика. Чтобы никто не припомнил его личной заинтересованности в этом вопросе. Пока он выглядел чистым и беспристрастным.
«С одной стороны — Мамона. С другой — Люцифер…»
Он недовольно поморщился. Почему он никак не может избавиться от этого воспоминания? И ведь разговор был два года назад… Старик-то уже помер, скорее всего…
Телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Он удивился — откуда взялась эта тревога? Почему вдруг он начал бояться? Все-таки не в порядке нервы…
Он поднял трубку.
— Толстолобик, тебе не кажется, что ты выбрал не самых лучших советников? — услышал он голос Гоги.
Грузинский акцент придавал его голосу мягкие интонации, но Сомов не обманывался.
— Вы это о чем, Георгий Вахтангович? И вообще-то у меня есть имя, отчество и фамилия…
— Нет у тебя ничего, — засмеялся Гоги. — Ты Толстолобик… И ты влез на чужую территорию…
— Позвольте вам напомнить, Георгий Вахтангович, что это вы распоряжаетесь на чужой территории, — возразил Сомов, снова недовольный мальчишескими визгливыми обертонами, появившимися в голосе. — Я вообще-то государственное лицо. А вы…
— Знаешь, что меня иной раз удивляет, Толстолобик? Вроде меня вы считаете бандитом, а сами ведете себя как беспредельщики…
— А вы в данный момент оскорбляете государственное лицо…
— Ты же не флаг. Не гимн. И ведешь себя как обычная шестерка при недоразвитом пахане… Слушай, если твои ребята будут качать тут права, я ведь могу и прибегнуть к крайним мерам, а?
— Чего ты хочешь?
— Ничего. Оставьте храм в покое…
— Тебе показать постановление? — ухмыльнулся Сомов. — Или ты собираешься воевать с государством?
Гоги молчал. Потом, когда Сомов почувствовал себя удовлетворенным, успокоившимся, победившим, он снова заговорил.
— А государство у нас — ты? — спросил Гоги и коротко рассмеялся. Потом повесил трубку.
Если бы он так резко не повесил ее, Сомову было бы спокойнее. Но сейчас он почувствовал себя неуютно. Он походил по комнате, закурил, но тут же выбросил сигарету. Выматерился…
— Надо было их всех…
Что надо было со всеми сделать, он не договорил.
Пора было ехать на встречу с губернатором.
Накануне им пришла в голову мысль выстроить храм Бахай. Всех религий. Как бы вместо этого, маленького…
И теперь надо было обговорить это посерьезнее. Собственно, эта идея Сомову понравилась сегодня еще больше. По крайней мере, никто не сможет упрекнуть его в том, что он нарушает свободу вероисповедания… Именно он постарается выйти инициатором этого храма Бахай.
И идея такая передовая, нестандартная…
Настроение немного улучшилось. Он почти забыл о Гоги. Вот только почему-то не уходило лицо той женщины, которая просто и спокойно сказала ему: «Вы подлец…»
* * *
Сначала она просто отказывалась в это поверить. Она словно плавала в тумане, и туман был спасительный. Потому что он скрывал правду. И правда эта ей, Анне, казалась такой ложью, что не хватало сил дышать.
— Неужели никто за нас не заступится? — спросила она отца Алексея, когда до нее все-таки дошел ужас происходящего.
— Видишь ли, — ответил он. — Может, и вступились бы, если бы не Олег… Куда он дел деньги, никто не знает… Да и поссориться успел со всеми. Так что мы оказались в плохой компании…
— Но ведь дело не в Олеге! — почти крикнула она и тут же отругала себя за несдержанность. — Дело не в нем… Дело ведь в Боге. И в тех людях, которые сюда приходили… Они ведь не виноваты…
Он ничего ей не ответил. Только продолжал собирать иконы и утварь. Молча. И Анне было страшно. Потому что ей казалось, что на ее глазах снова происходит убийство, просто на этот раз убивают храм. И пытаются тем самым убить их всех.
Она закрыла глаза. А если это — тоже часть Армагеддона? Ведь она-то, Анна, воин Христов. Все они воины… Разве она имеет право бежать с поля сражения? Они их победят, да?
Она открыла глаза.
— Я не уйду отсюда, — проговорила она. — Я буду здесь… Пусть они лучше убьют меня, чем…
Она не договорила.
Отец Алексей подошел к ней и коснулся ее плеча.
— Бог воздвигает храм не в здании, — сказал он. — Он строит храм в человеческой душе… И может быть, это гораздо важнее… Как же ты позволишь разрушить свой храм?
— Я и не хочу им это так запросто позволить, — упрямо возразила она, и получилось у нее это по-детски. — Я просто останусь здесь… И пусть они попробуют меня отсюда выгнать…
— Я не дам тебе на это благословения, — проговорил он.
Она ничего не ответила. Просто улыбнулась. И села.
Посередине комнаты.
Прогудел автобус.
— За детьми приехали, — сказал он.
— Их Люда отвезет, — ответила она.
— Анна!
Она мотнула головой.
— Я не уйду отсюда, — сказала она. — Мы и так идем у них на поводу… А они ведут нас, как овец, на заклание… Пусть они попробуют сдвинуть меня с этого места. Во всяком случае, они наконец заметят, что кто-то с ними не согласен.
— Они убьют тебя… Как ты не понимаешь, что это — волки?
— Нет, это не волки… Волки благородны и красивы… А это шакалы. Гиены… Взбесившиеся вепри.
— Анна, я…
Он просто не знал, что с ней делать. И в конце концов, может быть, она права. Может быть, иногда нельзя сдаваться? Но как же тогда — смирение? И почему ему сейчас кажется, что это — не смирение?
— А если это воля Бога?
— Бог никогда не станет проявлять свою волю через бесов, — тихо сказала она. — И вряд ли Ему хочется, чтобы здесь был бордель…
Он только развел руками.
К тому же дверь открылась, и на пороге появились дети. Они стояли, удивленно глядя на Анну. Те, кто был в колясках, уже сидели в автобусе. А эти…
Он и сам не знал, что произошло. Первой к Анне подошла немая Галя. Подошла и села рядом. Потом толстенький Димочка, ребенок с непомерно большой головой и небольшими глазами. Он сел прямо на пол, тут же посмотрел на Анну, как бы спрашивая ее разрешения. И взял ее за палец. Они просто подходили и садились. Ему показалось, что они прекрасно все сейчас понимают. Все их действия осмысленны. Он даже растерялся, поняв, что их так же трудно будет увести отсюда, как Анну.
— Так мы едем?
Люда остановилась, немного растерянная.
— Что тут происходит?
— Мы сопротивляемся, — объяснила Анна.
— На пол я не сяду, — предупредила Люда. — Дайте мне стул…
Он видел, что спорить с ними бесполезно. Махнул рукой, тоже взял стул. Бог ведь знает, сколько им тут придется просидеть?
* * *
Вчерашний разговор с родителями напоминал Даниилу кошмар. Известие о том, что он собирается обвенчаться с женщиной, которая старше его, повергло их в шок. Впрочем, наверное, это была нормальная реакция…
Однако, когда сегодня он вышел и стал одеваться, это повторилось. Он старался не вслушиваться в крики, которые неслись ему вдогонку. Чтобы потом относиться к ним хорошо… Чтобы не вспомнить однажды, как они называли Анну стареющей шлюхой… Он прекрасно понимал, что все, сейчас сказанное, завтра им самим покажется неправильным.
Он вышел, глотнул свежего воздуха. Было холодно. Он поглубже запахнулся в куртку. И пошел к гаражу.
Сейчас он ее увидит. И это главное… Правда, он теперь совершенно не представлял себе, как привести ее к родителям. Если они так несдержанны…
«Между прочим, на свете есть любовь… А не только спаривание на случай войны… И я не собираюсь делать так, как кем-то там положено… Сначала докажите мне, что эти люди развиты в интеллектуальном отношении», — думал он, все еще чувствуя, что родители в данный момент вызывают в нем раздражение.
— Рая! — кричала какая-то женщина в кожаном плаще. — Рай, выгляни, чего скажу!
Он невольно усмехнулся. Из окна высунулась круглая физиономия, и они обе оживленно загалдели, словно доказывали Даниилу, что дурацкие законы, управляющие любовью, придуманы такими же тетками. У которых на уме только магазины, цены, сериалы и прочая дребедень.
Через полчаса он уже про них забыл. «Железный конь» нес его к той, которая была нужнее всего. Он и она не виноваты, что так получилось с возрастом… Они не виноваты, что так получилось с любовью. И совсем не виноваты, что не хотят следовать чужим предписаниям…
Просто они другие. Другие деревья…
Так получилось.
* * *
— В чем дело?
Виталик сразу увидел, как его крутолобые парни стоят, переминаясь с ноги на ногу.
— Там эти сидят, — сказал один из них, неуверенно кивая в сторону бывшего храма. — Выходить отказываются…
— Та-а-ак…
Что-то подобное он и ожидал. Даже предполагал, что вряд ли все будет легко.
— Ладно, — кивнул он. — Как говорится, хочешь мира — готовься к войне… Кто там? Гоги с парнями?
— Нет, — покачал головой Рамзес. — Там дети…
— И тогда в чем дело? Ты не можешь их оттуда вытащить?
— Сам вытаскивай, — неожиданно зло огрызнулся этот всегда решительный азербайджанец. — Как я, по-твоему, это сделаю? Одно дело — с мужиками воевать. А там — бабы да дети…
Он сплюнул себе под ноги.
Ситуация выходила из-под контроля.
Виталик набрал номер Костика. Тот явно не торопился. А без него он не справится… Он же не был детским другом Сомова.
Номер не отвечал. Виталик почувствовал, как руки начинают дрожать от бессильной ярости.
— Все равно ведь проиграют, — процедил он сквозь зубы. — Какого черта затеяли эту бучу, убрались бы мирно и тихо… Так нет же.
Он достал сигарету из смятой пачки «Мальборо». Что ж, он подождет… Он подождет. И никуда они не денутся. Придется убраться отсюда. Теперь уж стопроцентно…
— Если бы они меня попросили, — пробормотал он. — Может, я бы им и помог… А они решили доказать мне, что они крутые, да? Суки…
Он выбросил сигарету и растоптал ее ногой. Как будто он растаптывал эту бабу, которая — он в этом нисколько не сомневался! — сидела там в первых рядах.
— Сами напросились…
* * *
Даниил сначала зашел к ней домой. Постоял у закрытой двери, посмотрел на часы. Скорее всего, она уже там. Ему стало больно — он представил себе, как сейчас больно ей.
Он должен быть с ней рядом.
Он пошел к храму. Машины он увидел сразу. И эти квадратные физиономии тоже… Стояли они угрюмо, переминаясь с ноги на ногу. Он не хотел идти мимо них, поэтому воспользовался детской лазейкой.
Пройдя по двору, он открыл дверь и сразу увидел Анну. Она сидела вместе с детьми. На минуту его сердце сжалось. Как будто его коснулось недоброе предчувствие… Увидев его, она радостно улыбнулась. Но тут же нахмурилась и спросила:
— Зачем ты здесь?
— Чтобы быть с тобой рядом, — ответил он.
— Здесь опасно…
— И что теперь? — поинтересовался он, стараясь придать своей улыбке как можно больше беззаботности. — Именно в такие моменты я и должен находиться рядом с тобой…
Он потрепал по голове малыша, сидящего рядом. И Анне показалось, что ребенок улыбнулся ему. А Даниил сел рядом с ней, на пол, возле ее ног. Она посмотрела на него — он задрал голову и тоже глядел прямо в ее глаза.
— Мы уже выиграли, — прошептал он. — Как бы дело не повернулось, мы все равно выиграли. Ты можешь это понять сейчас?
Она покачала головой.
— Я объясню тебе потом, — пообещал он.
* * *
На одну секунду Виталик их увидел. Солнечный луч, неизвестно откуда взявшийся, осветил стекло, и он увидел ее лицо. Она улыбалась. Тот, кому она улыбалась, был виден плохо. Но на секунду ему показалось, что он где-то его видел. Он даже отшатнулся невольно, ему захотелось закрыться, спрятаться. Потому что этот парень был очень похож на кого-то, Виталик пытался вспомнить и не мог… Но что-то мрачное было связано с этим пришельцем из прошлого… Что-то… Страх? Животный страх? Кровь на ладонях… Ему тогда казалось, что эти капли не смоются никогда… Он так долго тер их мочалкой, а еще ночи напролет вздрагивал от звука шагов за дверью… Ему мерещилось, что их с Костиком нашли. И теперь придет конец…
Но сейчас ему показалось, что тот парень вернулся. Такой же, каким был. И улыбается Анне. Как будто они связаны одной нитью. Навечно связаны.
Он не понимал, почему его рука сама потянулась к карману. Он должен был и теперь убрать его? Или — теперь это было куда важнее, чем тогда?
Майк шел к машине, чувствуя, что злость не унимается. «Они действуют по закону…» Слова Гоги и та покорность, с которой он это произнес, казались Майку совершенно глупыми. Чей закон? Какой закон?
Пусть ему покажут человека, которому кажется, что строить бордели куда законнее, чем беречь храмы…
— По ходу дела мир сбрендил, — проворчал он. — Может, впрочем, у них и мозгов никогда не было? Сплошной, блин, желудок…
Он завел машину и рванул с места на полной скорости.
Телефон надрывался в кармане, он сбросил звонок. Наверняка Гоги. Пошли они все…
Переставил на голосовую почту, чтобы не доставали…
И поехал быстрее, потому что кто-то же должен помочь Анне.
* * *
Всю ночь Лиза не могла заснуть. Несколько раз она вставала, чтобы выпить воды из-под крана, словно с помощью этой обжигающей, холодной жидкости надеялась избавиться от смутных, тяжелых мыслей.
Она и сама не знала, почему именно этой ночью ей не давало покоя ощущение, что она совершила непоправимую ошибку. Именно теперь ей вспоминалось только хорошее, и это было связано с Мишкой. Как будто без него вся ее жизнь напоминала кошмарный сон. Вот она, Лиза, идет в темноте. Вокруг только пустые лица, иногда кажется, что даже глаз нет… Маски из комедии дель арте. Или — сплошной театр кабуки… Какая разница? Если сплошной театр, а жизни нет…
И она, Лиза, стала частью этого пустенького спектакля. Пока она была с Мишкой, все было иначе. Даже несмотря на то, что он явно добывал деньги не самым честным способом, впрочем, а как их еще добыть в этой стране?
Даже несмотря на то, что он уже никак не походил на того парня с давней фотографии. Просто без него у нее ничего не осталось. Только Даша, которая делала вид, что происшедшее было закономерностью, потому что «все мужики сволочи». И Лизе всегда хотелось спросить ее — а ты? А бабы, они как? Но она сдерживалась. Молчала, ненавидя себя за эту врожденную неспособность кого-то обидеть.
Она включила приемник, поняв, что заснуть уже не удастся. Да и утро начиналось серое, с проливным дождем, который не желал кончаться, продлевая темное время суток. Тонкий голосок пел грустную песенку. «Страшный суд приидет, ответ всем будет…»
Она никогда ее не слышала. Она вообще не любила народные песни. Поскольку каждый раз отчего-то ей вспоминалась низкорослая певица с квадратным лицом, распевающая «напилась я пьяна…». А дальше и вовсе строки, наполненные пошлостью, что-то про «любушку и постелюшку…». Лизу все эти слова то смешили, то вызывали в ней тошноту. Поэтому она предпочитала не слушать народные песни, опасаясь снова услышать там эти словечки. И вдруг — эта странная песня, хрупкий, девичий голосок и… слова. Слова показались ей такими красивыми и — связанными с Мишкой. «Отжил я свой век да не как человек…»
Лиза и сама не заметила, когда начала плакать. Как будто слезы сами вырвались на волю. Вместе со словами, раня и тут же исцеляя душу. Она вдруг ощутила, что нет ничего на свете важнее души. И — какая разница, что изменил ей Мишка телом? Вряд ли он — изменил душой… А тело-то — такая бренная вещь, это ведь душа вечная… И еще ей подумалось, что этого от нее и добивались. Она не знала кто. Но этот неведомый «кто-то там», анонимный и безликий, как трус, спрятался за Дашину спину. Он управлял ей, потому что это «серое ничтожество» больше всего на свете ненавидит тот дар, который Бог посылает людям, если у них ничего больше не осталось. Любовь.
Она вспомнила их первую встречу. «Позвольте мне спросить, вы — ангел?» Она невольно улыбнулась — в то время она и в самом деле была похожа на ангела. Девочка с чистыми глазами… И хотя то, что он сказал, было цитатой, она почувствовала, что это его слова. Слова его сердца…
Невольно улыбнувшись, она прошептала: «Да, я вряд ли теперь похожа на ангела… Фурия. Горгона Медуза…»
И ведь к Гоги-то он пошел из-за нее. Чтобы ей жилось спокойно. Он ведь все делал ради нее… Какое же она имела право не простить ему такой мелочи?
Да и Дашку жаль. Она ведь только слепое орудие. А тоже — дитя Божье…
Они все дети Бога.
Теперь она знала, что делать.
Лиза бросилась к телефону. Сначала никто долго не отвечал, а потом звонок сбросили… Она снова набрала номер. На этот раз она услышала его голос: «Добрый день, вечер, утро, ночь… Я никак не могу с вами в данный момент поговорить. Оставьте ваше сообщение и координаты, я свяжусь с вами сразу, как только освобожусь…»
Она дождалась звукового сигнала и сказала:
— Мишка, ты меня сможешь простить? Я тебя простила… Я тебя люблю. Возвращайся, Мишка. Пожалуйста, возвращайся…
* * *
Сомов приехал вместе с милицией.
— И в чем дело? — спросил он Костика.
— Уже час они не выходят, — ответил тот.
Сомов презрительно улыбнулся:
— Так выведи их оттуда… Это теперь частное владение. С сегодняшнего дня… Так что действуют они незаконно…
— Слушай, — не выдержал этого снисходительного тона Костик. — Иди, попробуй с ними поговорить сам… Они же молчат. И не двигаются… Ты чего думаешь, мы не пытались? И угрожали им, и уговаривали… Молчат. Как танки.
Сомов нарочито вздохнул. Похоже, прав был Гоги. Он связался с полными идиотами.
Резко рванул дверь. На всякий случай кивнул коренастому майору. Кто их знает, что там у них на уме?
Когда он оказался внутри, чуть не рассмеялся. Компания подобралась еще та… И чего эти придурки растерялись? Старый священник, несколько баб, куча детей-дебилов да довольно щуплый парень… Их всех на руках можно было отсюда вынести. За ворота — и, что называется, гоу хоум…
— Та-а-ак, — сказал он, оглядывая собравшихся бунтарей долгим, специальным взглядом. — В чем дело?
— В том, что мы считаем притязания на это место противозаконными, — вздернув подбородок, сказала женщина, которая сидела посередине. Ему эта баба сразу не понравилась. Во-первых, ее взгляд. Этакий нагловатый. Прямо в глаза… И никакого пиетета. Может, она еще не поняла, кого она осмелилась побеспокоить?
— Вам документ показать? — спросил он, сдерживая раздражение. — Сейчас…
— Дело не в вашем дурацком документе, — продолжила она, все так же рассматривая его. — И так понятно, что раньше надо было «соответствовать идеологии», а теперь — соответствовать денежному статусу… Я даже могу предположить, зачем вам это нужно… Скажем, если человек — только тень… Вы вообще читали эту сказку про Тень?
Она явно издевалась над ним. Кончики ее губ поползли вверх, сложились в насмешливую улыбку.
— Читал, — хмуро кивнул он. — Что вы себе позволяете? Оскорбляете должностное лицо…
— А что, просто лица оскорблять можно? — не унималась она. — Вы оскорбляете меня. Этих детей… Других людей, которые приходят сюда. Наконец, вы оскорбляете батюшку… То есть вам можно, а мне — нельзя? Я же не являюсь к вам устроить в вашей спальне казино…
Остальные молчали, и он стал адресоваться к ним. Что толку разговаривать с бабой, которая на каждый его довод находит ответ? Он чувствовал, что она относится к нему с презрением, и ей глубоко наплевать на статус. Ей вообще на все это наплевать. Есть вот такие люди — они считают тебя шелухой от семечек… Он, правда, до этого момента с такими не встречался. И ведь подумать только — кто она такая? Кто она, чтобы так вот смотреть и так разговаривать с ним? Никто… Как раз она и есть шелуха…
— Вы бы пожалели детей, — миролюбиво сказал он священнику. — Ведь милиция здесь. Надо будет — ОМОН вызовем. Если не уйдете…
— А еще там братва, — почти весело встряла снова невыносимая баба. — Вот так борется государство с женщинами и детьми… Всеми подручными способами… Или государство все-таки — не вы?
Он бы охотно дал ей по морде. Но завтра желтая пресса раззвонит по всему миру, что он, господин Сомов, доверенное лицо самого, черт возьми… Так вот, что он ударил эту дрянь. Конечно, все равно обольют грязью… Они же как мальчики для битья.
— Если через пять минут вы отсюда не выйдете, — холодно проговорил он. — Так вот, если через пять минут помещение не будет освобождено, нам придется применить санкции… И тогда я умываю руки. Эти дети пострадают по вашей вине…
Он вышел, стараясь всей своей спиной показать им — и в первую очередь этой стерве — разницу между ним и ими.
— А вам не страшно? — весело поинтересовалась она. Он остановился.
— Чего? — переспросил, полуобернувшись.
— Вы же у Бога отбираете, — сказала она. — Конечно, можно в Него не верить… Но Ему наплевать, верите вы в него или нет. Он так и так есть. И ответ-то держать придется именно вам. Вряд ли вашим делишкам послужит оправданием ваш дебильный атеизм…
Он сжал челюсти. Ему так отчаянно захотелось ее уничтожить, прямо теперь… Даже странно, что именно она вызывает в нем больше всего ненависти.
— Да пошла ты… — пробормотал он сквозь зубы. — Ждем пять минут. Потом входите…
* * *
«Что мне делать? Что мне делать. Господи?»
Она почувствовала, как его ладонь мягко легла на ее руку.
— Анна, — сказал он. — Я знаю, что тебя сейчас трудно успокоить…
— Да, Даниил, — прошептала она, благодарно сжимая его руку. — Как ты думаешь, что для Бога важнее? Дети или храм?
— Анна, они не пойдут на крайние меры!
— Они пойдут, Даниил, — вздохнула она. — Вот для них важнее дом… То есть не дом. Помещение… Ради этого они ни перед чем не остановятся… Знаешь, когда-то давно одного человека убили за триста рублей… Они очень любят мелочь, Даниил! Се-реб-реники…
В ее глазах появилась отчаянная решимость.
— А если нам вывести детей, а самим остаться?
— Нас уже не пустят назад, — вздохнула она. — И я не хочу рисковать чьей-то жизнью… Богу ведь нужны мы. Он-то не любит… деньги.
Она встала.
— Как вы думаете, батюшка?
— Я думаю, что храм можно построить…
— Получается, что мы снова проиграли? — выкрикнула она с болью. — Получается, что они всегда выигрывают? Но почему?
— Мы выиграли, Анна… Они получат свое. Дай лишь время… Когда каждый показывает свое истинное лицо, уже не остается сомнений…
— В чем? В том, что их маски фальшивы?
— Ты же сорвала эту маску.
Она молчала. Сжав руки в кулаки, запрокинув лицо, точно ждала ответа. Или — лестницы, по которой наконец-то сможет уйти отсюда?
«Если этот мир нас не заслуживает…»
А мы сами? Разве мы его заслуживаем? Разве это мы сделали его таким — захлебывающимся от собственной тошноты?