Он выстрелил в песок в двух футах от яростно разинутой пасти львицы. Большая тяжелая пуля взметнула в воздух целую тучу песчинок, на мгновение буквально окутавшую зверя. Песок забил львице рот, и, взревев, она наполнила им и легкие. Песок попал ей в ноздри, закупорив их. Песок угодил в ее широко раскрытые желтые глаза, ослепляя, дезориентируя львицу, которая тут же остановилась как вкопанная.

Он поставил у входа стражника.

Шон бросился вперед, готовый в случае чего разрядить и второй ствол, но этого не потребовалось. Львица уже развернулась и потащилась назад, на ходу то и дело стараясь потереть лапой запорошенные песком глаза. На ходу она несколько раз споткнулась, едва не упав, и вскоре добралась до поросшего кустарником крутого берега, слепо ринулась вверх, оступилась, упала, скатилась вниз и снова бросилась наверх, наконец скрывшись в кустарнике. Вскоре не стало слышно ни треска кустов, ни ее жалобного воя.

– Никто не должен разбудить угодного Баалу, – приказал он. – Никто! Ты понял?

Шон добежал до Клодии и, ухватив ее за руку, рывком поднял с песка. Но ноги отказывались ее держать, и ему пришлось полунести, полутащить ее к «тойоте», а потом с трудом запихивать на переднее сиденье.

Рикардо тем временем уселся сзади, Шон вскочил на подножку и, одной рукой держась за дверцу, а в другой рукой держа, как пистолет, ружье, направленное в окружающую тьму, приготовился к повторной атаке.

Светало. Через несколько часов состоится жертвоприношение, а Хай спит сном, похожим на смерть, и сон этот может продлиться несколько дней. Ланнон пошел умываться и одеваться к церемонии.



— Трогай! — крикнул он Джобу. Водитель-матабел отпустил сцепление и бросил то и дело подпрыгивающую машину вдоль речного русла.



Почти минуту никто ничего не говорил — до тех пор, пока «тойота» наконец не вскарабкалась на крутой берег и не оказалась на более ровной местности. Тогда Клодия тихим сдавленным голосом спросила:

Айна прикрыла лицо капюшоном. Сунула старые костлявые руки в широкие рукава и наклонилась, задувая лампу.

— А нельзя нам остановиться, чтобы сходить по-маленькому? По-моему, я сейчас лопну.

И постояла в темноте, думая, что предпринять. Она не станет ждать, пока избранник бога выйдет из дворца. У Айны есть доступ в дворцовую кухню. Управляющий – внук ее младшей сестры, и она часто ела там, чтобы отдохнуть от храмовой пищи. Все рабы знают ее. Будет несложно найти кого-нибудь из них, узнать, где в большом здании отыскать верховного жреца, и шепнуть ему словечко.

— Зато в случае чего мы всегда сможем просто направить вас, как огнетушитель, на вашу подружку и просто смыть ее струей, — холодно отозвался Шон, а сидящий сзади Рикардо восторженно захохотал. Хотя Клодия и разобрала в смехе отца облегчение и напряженность, ей стало ужасно неприятно. Этот смех лишь усугубил только что перенесенное ею унижение.

До лагеря они ехали почти час, и когда наконец добрались до него, Мозес, обслуживающий Клодию, уже наполнил душевой бак горячей водой. Этот бак представлял собой двадцатигаллонную бочку из-под горючего, закрепленную на ветвях дерева мопане, сплетенную из травы загородку и цементный пол.

Она осторожно раздвинула занавеси своей кельи и выглянула. В конце коридора в настенном креплении горел один факел, но света было мало, и Айна не замечала темную женскую фигуру, ждавшую в тени, пока та не приблизилась к ней.

– Не спишь, старуха? – низкий, почти мужской, голос звучал негромко, сильные руки сомкнулись вокруг запястий Айны. – Куда это ты так поздно? Пронюхала, что Хай Бен-Амон вернулся в Опет?

Она стояла под струями едва ли не кипятка и по мере того, как розовела ее кожа, она чувствовала, как чувство унижения и тошнота, вызванная только что пережитым притоком адреналина, постепенно отступают, сменяясь ощущением приподнятости и довольства жизнью, приходящим обычно только после пережитой смертельной опасности.

– Нет, – простонала Айна. – Клянусь. – И она тщетно попыталась вырваться. Свободной рукой сестра Хака стащила с Айны капюшон и вгляделась ей в глаза.

Намыливаясь, она прислушивалась к тому, что делает Шон. Сейчас он был футах в пятидесяти от нее, в своем походном гимнастическом зале позади палатки, и занимался с гирями, но его размеренное дыхание было различимо так ясно, как будто он находился совсем рядом. За четыре дня, проведенные ею в лагере, он ни разу не пропустил тренировки, какой бы долгой и трудной ни была в этот день охота.

– Ты шла к Бен-Амону?

«Тоже мне, Рэмбо! — презрительно усмехалась она при мысли о его мужском тщеславии, однако за последние дни не раз ловила себя на том, что исподтишка разглядывает то его мускулистые руки, то его плоский, как у охотничьей собаки, живот или даже его обтянутые шортами цвета хаки ягодицы, округлые и твердые, как пара устричных раковин.

– Нет. Клянусь. – Айна увидела в лице сестры Хаки свою смерть и закричала. Этот тонкий звук, похожий на шум ветра, внезапно оборвался, когда рука Хаки зажала старухе рот.

Мозес, освещая дорогу фонарем, проводил ее, одетую в шелковый халат и с полотенцем, повязанным вокруг головы наподобие тюрбана, из душа до палатки. Там на койке он заранее разложил приготовленную для нее одежду: защитного цвета брюки, футболку от Гуччи, высокие ботинки страусовой кожи — именно то, что выбрала бы себе и она сама. Мозес каждый день стирал ее перепачканную одежду, а потом гладил ее, причем просто идеально. Натягивая брюки, она слышала, как они свежо похрустывают. И этот звук лишь усилил ощущение довольства жизнью.

Из двери напротив выглянуло испуганное лицо, но сестра Хака рявкнула:

– Возвращайся к себе!

Некоторое время она сушила волосы, потом расчесала их. Затем она чуть-чуть подкрасилась, слегка подвела губы и, взглянув на себя в небольшое зеркальце, почувствовала себя еще лучше.

Юная ученица быстро повиновалась.

«Так кто у нас там тщеславный, а?» — улыбнулась она своему отражению и отправилась к походному костру, где уже расположились мужчины. Она с удовлетворением отметила, что при ее появлении они замолчали и уставились на нее. Шон с его дурацкой вежливостью, которая всегда только раздражала Клодию, встал, чтобы поприветствовать ее.

— Садитесь. — Она постаралась, чтобы ее слова звучали как можно более грубо. — Что вы вечно вскакиваете!

Сестра Хака втолкнула Айну обратно в келью и прижала к ложу. Одной рукой она зажимала Айне рот и ноздри, другой давила ей на грудь.

Шон как ни в чем не бывало улыбнулся.

Айна яростно сопротивлялась, колотила ногами по стене, пыталась вцепиться сестре Хаке в лицо. Но все это быстро закончилось, старуха покорилась и затихла. Еще долго сестра Хака зажимала ей рот и нос, потом одной рукой потрогала костлявую грудь.

Не услышав биения сердца, она довольно кивнула, аккуратно расправила платье мертвой и вышла. Рассвет через маленькое окно осветил лицо Айны. Рот ее был раскрыт, глаза смотрели испуганно, клок седых волос прилип ко лбу.

«Смотри, не вздумай показать ей, как она тебя достала», — одернул он себя и придержал полотняное кресло до тех пор, пока она не уселась и не вытянула ноги в ботинках к огню.

— Принеси-ка донне стакан, — приказал Шон слуге. — Ты знаешь, что она любит.





Слуга принес ей виски на серебряном подносе. Все было просто идеально. Хрустальный стакан с каплей дорогого «шиваса» — только-только, чтобы придать необходимый цвет воде «перье» — с должным количеством льда. Слуга был облачен в снежно-белую канзу, нижний край которой опускался гораздо ниже колен. Алая лента через плечо означала, что он старший из прислуживающих за столом слуг, а на голове красовалась алая феска. Два его помощника скромно стояли поодаль, на них тоже были белые одеяния, а головы также украшали алые фески. Все это слегка раздражало Клодию: их троих обслуживали двадцать человек. Все это было так по-сибаритски, так по-колониальному, так отдавало эксплуатацией. Ведь как-никак на дворе 1987 год и империи давно и след простыл — и все же виски был просто восхитителен.

Ланнон понимал: необходимо тщательно соблюсти все ритуалы праздника. Ясно, что перед ним очень тяжелая задача. Опету противостоит враг такой силы и безжалостности, каких еще не знала его история. Пророчество неблагоприятно. Что если он и его царство прогневали богов?

— Вы, я полагаю, ждете, что я поблагодарю вас за спасение, — заметила она, сделав первый глоток.

— Вовсе нет, крошка. — Шон почти с самого начала заметил, насколько она ненавидит это обращение. — Более того, я даже не жду, что вы извинитесь за свою непроходимую глупость. Честно говоря, я больше боялся попасть в львицу. Вот это действительно была бы трагедия.

Ланнон знал, что судьба наций зависит не только от действий людей. Битвы выигрывают не только мечами. Он знал, что есть силы – иногда злые, иногда милостивые, – которые определяют исход земных событий. Он знал, что можно умилостивить разгневанного бога и заручиться доброй волей того божества, которое к тебе расположено.

Их пикировка, как всегда, была легкой и искусной, и Клодия поняла, что даже получает от нее удовольствие. Каждый ее удар, достигающий цели, доставлял ей удовольствие даже большее, чем удачный день в суде. Поэтому она была разочарована, когда старший официант замогильным голосом возвестил:

Когда верховная жрица у бассейна Астарты задавала ритуальные вопросы, он тщательно следил за правильностью своих ответов, и, когда присягал богине, голос его звучал искренне.

Его окружили жрицы, легкие руки помогли ему снять одежду из пурпурного шелка. Потоки холодного воздуха ласкали нагое тело царя, когда он подошел к краю бассейна, спустился по каменным ступеням и окунулся в чистую зеленую воду.

— Шеф велела сказать обеда готова, мамбо.

Тело его белело под водой, длинные золотые волосы и борода блестели. Жрицы набирали в витую раковину воду и лили ему на голову.

Шон повел их в палатку-столовую, освещенную свечами в канделябре мейсенского фарфора. Столовые приборы были из чистого серебра, в чем Клодия убедилась, незаметно посмотрев, есть ли проба, на кружевной скатерти из Мадейры сверкали фужеры уотерфордского хрусталя, а за каждым из складных походных кресел стояло по одетому в белое официанту.

— Что предпочтете сегодня, Капо? — спросил Шон.

Выйдя из бассейна, Ланнон ощутил духовную чистоту, будто священные воды смыли все заботы и вооружили его против грядущих опасностей. Он не был глубоко верующим, но в этот миг ощущал подъем духа, счастливый оттого, что посылает богам такого значительного вестника.

— Может быть немного Вольфганга Амадея… — предложил Рикардо, и Шон, прежде чем сесть, нажал кнопку магнитофона. Залитую неверным светом свечей палатку наполнили аккорды Семнадцатого фортепианного концерта Моцарта.

Мелкие личные мотивы вдруг утратили значение. Он посылает жрицу, боговдохновенную пророчицу, личность значительную и ценную. Несомненно, богиня примет ее, несомненно, Астарта не отвернется от детей Опета, в час бедствия и кары закроет своими крылами народ Ланнона.

Подали гороховый суп с перловкой и мозговыми буйволиными костями, приправленный страшно жгучим соусом чили, который Шон называл Пели-Пели Хо-Хо.

Его вытерли; на руках, ногах и широких плечах царя отчетливо выделялись мышцы. Две жрицы надели на него просторную шелковую одежду, белую, цвета радости и веселья. Верховная жрица надела ему на шею гирлянду цветов, алых пещерных лилий с сильным сладким ароматом.

Теперь следовало пропеть хвалу богине, а затем песнь дароприношения. После недолгой тишины в пещере зазвучал голос певца.

Клодия унаследовала от отца любовь к красному перцу, чесноку и красному вину, но даже она не смогла приступить ко второму блюду — буйволиному рубцу под белым соусом. Оба мужчины любили так называемый зеленый рубец. Это было просто-напросто эвфемизмом, означающим, что желудок перед приготовлением не до конца очищается от содержимого.

Изумленный Ланнон завертел головой, отыскивая поющего. Он не ошибся, он узнал этот сильный красивый голос, его глубину и тембр. Волосы у Ланнона встали дыбом, а голос летел по пещере, и казалось, что поверхность зеленого бассейна волнуется от его песни.

— Это всего-навсего пережеванная трава, — заметил ее отец, от чего она почувствовала себя еще хуже, и тут, к счастью, повернула голову, и ее ноздрей коснулся тонкий аромат блюда, которое шеф готовил специально для нее. Под золотистой корочкой пирога нежились кусочки филе и почек антилопы. Когда она предложила добавить туда еще и десять зубчиков чеснока, шеф лишь помотал головой в высоком белом колпаке.

— Книга говорит нет чеснок, донна.

Разинув рот, Ланнон смотрел на Хая. Тот вышел из рядов знати и военачальников и, продолжая петь, приближался к Ланнону. Руки его были распростерты в знаке солнца, рот широко раскрыт, показывая сильные белые зубы, из горла лился красивый до боли голос. Хвалебная песнь кончилась, и Хай остановился рядом с царем, глядя на него. Лицо его по-прежнему выглядело усталым, у глаз – темные пятна, бледная кожа обтянула кости, но он улыбался Ланнону с любовью.

— А моя книга говорит, что нужно много чеснока, она громко говорит, что нужно класть десять зубчиков чеснока, о\'кей, шеф?

– Хай! – в ужасе прошептал Ланнон. – Почему ты здесь? Я приказал не будить тебя.

– В такое время мое место рядом с тобой.

И шеф с улыбкой вынужден был капитулировать.

– Тебе не следовало приходить, – возражал Ланнон. Этого он не предусмотрел. Он не хотел, чтобы Хай был свидетелем смерти своей ведьмы. Не хотел мучить его. Ланнон в отчаянии соображал, не остановить ли обряд, не отложить ли жертвоприношение, не приказать ли Хаю покинуть храм.

Клодия, с ее простым обращением и присущим ей очарованием, почти мгновенно завоевала сердца всей обслуги лагеря.

Он понимал, что от нескольких следующих мгновений, возможно, зависит безопасность империи. Смеет ли он остановить жертвоприношение, рискуя прогневать богиню? Что важнее – его чувства к Хаю или долг перед Опетом? И не поздно ли? Неужели боги и демоны смеются над ним? Он слышал их адский смех, отдающийся в пустыне души.

В ужасе посмотрел он на Хая, шагнул к нему, протянул руку, словно просил о понимании и прощении.

Вино было богатым и крепким южноафриканским «каберне», нисколько не уступающим ее любимому «кьянти», поэтому она отдала должное и вину, и пирогу. Все пережитое за день, солнце и свежий воздух пробудили в ней зверский аппетит. Она, как и ее отец, могла свободно есть и пить, не опасаясь, что это повредит талии. Вот только разговор оказался сущим разочарованием. Как и во все предыдущие вечера, мужчины обсуждали достоинства ружей, тонкости охоты и то, как сподручнее убить какое-нибудь несчастное дикое животное. Разговоры об оружии казались ей какой-то невразумительной чушью.

Отец, например, говорил нечто вроде: «Уэзерби-300 выталкивает 180-грановую пулю со скоростью 3200 футов в секунду, следовательно, дульная энергия составляет более 4000 футов на унцию плюс колоссальный гидростатический шок».

– Ты нужен мне, – хрипло сказал он, и Хай, не понимая, взял царя за руку, думая, что это рука дружбы. Он гордо улыбнулся царю и окружающим и запел песнь дароприношения богине.

Голос его взмыл на орлиных крыльях, полетел к помосту для жертвоприношений в своде пещеры. Все взгляды устремились туда, и напряженная тишина ожидания охватила толпы зрителей.

А Шон на это, скорее всего, отвечал бы: «Вы, янки, только и думаете, что про скорость. Понимаешь, Капо, ведь Рой Уэзерби выпустил в Африке больше пуль, чем ты за свою жизнь съел спагетти. Нет, лично мне подавай высокую кучность, нозлеровский затвор и плевать на скорость…»





Ни один мало-мальски разумный человек не мог бы продолжать обсуждать подобные вещи на протяжении долгих часов, убеждала она себя, и тем не менее каждый вечер после очередной охоты, после того как она наконец уходила спать, Шон и отец оставались у костра и под коньяк и сигары продолжали обсуждать подобные проблемы.

Танит не верилось, что это происходит с ней. Когда на рассвете в ее келью пришли, она подумала, что это Хай, вскочила с ложа и побежала ему навстречу.

Однако когда они начинали обсуждать повадки разных животных, она проявляла интерес к разговору и порой даже принимала в нем участие — правда, обычно, чтобы выразить неодобрение. Обычно они обсуждали каких-то конкретных животных — легендарных старых особей, которых Шон наградил своими кличками. Это раздражало Клодию точно так же, как и то, что он называл отца «Капо». Можно подумать, будто ее папа был каким-то там крестным отцом мафии. Одно из таких животных Шон окрестил «Фридрихом Великим», но чаще величал просто «Фрицем». Это был лев, на которого они сейчас охотились, лев, ради которого они и подвесили на дереве буйволиную тушу.

Но это был не Хай, а сестра Хака. Танит провели тайной тропой на вершину холма над Опетом. Здесь, в каменном здании с тростниковой крышей, близ помоста для жертвоприношений над зияющим отверстием над бассейном Астарты, ее одели в богато вышитое платье жертвы и вплели в волосы цветы.

— В нынешнем сезоне я видел его дважды, а один из моих клиентов умудрился даже выстрелить в него. Не поверите, его так трясло, что бедняга промахнулся аж на целое футбольное поле.

— Расскажи-ка мне о нем, — возбужденно подался вперед Рикардо.

Потом на нее надели тяжелые золотые цепи, на руки и ноги – браслеты, и наконец Танит стало казаться, что она вот-вот упадет под их тяжестью. Она знала, что эти сокровища составляют часть жертвоприношения и, кроме того, должны быстро увлечь ее тело в зеленые глубины бассейна, у которого нет дна, и сквозь него она пройдет к богине.

Молча сидела она у маленького стола, и сестры-жрицы ждали, предлагая ей на выбор лучшие вина и еду. Это был пир прощания, чествование отправляющегося в путь. Танит пригубила вино, надеясь согреться.

— Папа, но ведь он уже рассказывал тебе о нем вчера вечером, — мягко напомнила Клодия. — И позавчера, и позапозавчера…

— Маленьким девочкам не пристало встревать в мужской разговор, — усмехнулся Рикардо. — Учишь тебя, учишь, а ты… Давай, Шон, расскажи мне о Фрице.

«Хай, – думала она. – Где ты, любовь моя?»

Наконец в дверях показалась жрица и кивнула остальным. Их было пятнадцать, все сильные молодые женщины – более чем достаточно, чтобы подавить любое сопротивление.

— В нем никак не меньше одиннадцати футов, причем это только тело. А еще у него голова как у гиппопотама и грива, похожая на черную копну сена. Когда он идет, она колышется и шелестит, как листья мопане на ветру, — принялся витийствовать Шон. — Ему все равно, какой ты — смелый, трусливый, он всякого повидал на своем веку. Я лично знаю три случая, когда в него стреляли и попадали. Один раз его ранил охотник-испанец в концессии Яна Пирси три сезона назад, но он поправился. Будь он глуп, он просто не дожил бы до таких лет.

— И как же мы возьмем его? — поинтересовался Рикардо.

Они окружили Танит, еще не угрожая, но решительно. Смотрели бесстрастно, без жалости и сожаления.

– Идем, – сказала одна из них, и Танит встала. Ее провели за порог на солнечный свет, и перед собой она увидела каменную платформу, нависающую над темным зияющим отверстием.

— По-моему, вы оба просто отвратительны, — вмешалась Клодия, прежде чем Шон успел ответить. — Особенно после того, как мы сегодня видели этих великолепных животных, этих чудесных маленьких львят. Не понимаю, как вы можете убивать их?

— Что-то я не заметил, чтобы сегодня кто-то охотился на львят, — заметил Рикардо, кивая официанту, предлагающему ему добавку рубца. — Более того, мы затратили кучу усилий, чтобы они могли выжить.

Дорогу к помосту для жертвоприношений усеивали желтые соцветия мимозы, цветка, посвященного богине. Легкий вызывающий грусть запах висел в теплом неподвижном воздухе. Босые ноги Танит давили цветы, под бременем золотых цепей и своего ужаса она ступала тяжело.

— Ты посвящаешь сорок пять дней жизни тому, чтобы убивать львов и слонов! — парировала Клодия. — И нечего меня тут лечить, Рикардо Монтерро.

Неожиданно она остановилась и оцепенела: из отверстия доносился голос, странно звучащий в пространстве пещеры и в то же время знакомый, такой чистый и красивый, что она сразу узнала его.

– Хай! – прошептала она. – Мой господин! – Но она воспрянула духом ненадолго – голос Хая Бен-Амона пел песнь дароприношения.

— Меня всегда поражает, какая же каша в голове у всех этих средней руки крикливых либералов, — вмешался Шон, и Клодия тут же резко развернулась, готовая к схватке.

— Никакой каши у меня в голове нет. Вы здесь, чтобы убивать животных.

Хай посылал ее к богине, и в этот миг перед ней разверзлись бездны ада и безысходного отчаяния. Она попала в сети чудовищного заговора и ничего не могла понять, знала только, что Хай предал ее. Он тоже против нее. Он предлагает ее богине.

— Верно, точно так же, как убивает животных фермер, — согласился Шон. — Чтобы стадо было здоровым и процветало и чтобы у животных была достаточная для выживания территория.

Теперь жить больше не для чего. Сделать последние шаги к платформе оказалось легко.

— Да, только вы не фермер.

Танит остановилась на краю, распростерла руки в знаке солнца и посмотрела вниз, в полумрак пещеры. Там неподвижно застыли воды бассейна, рядом с ним стояли царь и жрец.

— А вот и нет, — возразил Шон. — Единственная разница в том, что я убиваю их в лесу, а не на бойне, но, как и любой фермер, я прежде всего забочусь о благополучии своего скота.

Они смотрели на нее, но были слишком далеко, чтобы разглядеть выражение их лиц. Она понимала только, что голос Хая по-прежнему звучит в песне дароприношения, предлагая ее богине.

— Они не скот, — настаивала на своем Клодия. — Это великолепные дикие животные.

Она почувствовала, как безысходность сменяется ненавистью и гневом, и не захотела умирать с этими чувствами в сердце. Чтобы опередить их, она наклонилась над бездной, и в миг, когда она потеряла равновесие, голос Хая внезапно смолк на середине слова.

— Великолепные? Дикие? А это-то тут при чем? Как и все остальное в современном мире, дикой природе Южной Африки нужно платить, чтобы выжить. Вот, например, Капо платит десятки тысяч долларов, чтобы поохотиться на льва и на слона. Он ценит этих животных куда выше, чем козлов и коров, поэтому молодое правительство независимого Зимбабве организует концессии в миллионы акров, где могут спокойно существовать дикие животные. Я арендую одну из этих концессий и больше кого-либо другого в целом свете заинтересован в том, чтобы защищать ее от браконьеров и прочих любителей легкой наживы и быть уверенным в том, что у меня есть что предложить моим клиентам. Нет, крошка, организация сафари — это в наши дни как раз один из самых действенных средств сохранения дикой природы Африки.

— То есть вы собираетесь спасать животных, стреляя в них из мощных ружей, да? — мрачно поинтересовалась Клодия.

Танит продолжала медленно наклоняться и неожиданно оказалась в воздухе, полетела вниз, тяжесть золота увлекала ее к бассейну. И тут она снова услышала голос Хая. Он в отчаянии крикнул:

– Танит!

— Мощных ружей? — усмехнулся Шон. — Еще один попугайский крик либерала. А вы предпочли бы слабые ружья? А вам не приходило в голову, что это было бы то же самое, как если бы мясник на бойне для перерезания глоток пользовался бы только тупыми ножами. Вы же разумная женщина, так попытайтесь думать головой, а не сердцем. Одно отдельно взятое животное роли не играет. Срок его жизни ограничен всего-навсего несколькими короткими годами. В случае с тем львом, на которого мы охотимся, он проживет лет двенадцать, никак не больше. Ценность представляет только выживание вида в целом. Не отдельно взятого животного, а вида как такового. Наш лев — старый самец, достигший предельного возраста, в котором он еще может приносить пользу виду, защищая своих самок и потомство. В то же время он уже влил свои гены в генофонд вида. Через год или два он все равно умрет естественной смертью. Поэтому гораздо лучше, если его смерть произойдет за десять тысяч долларов наличными, которые будут истрачены на организацию безопасного места, где его потомство сможет благополучно выжить. В противном случае всю эту местность заполонили бы чернокожие с их бесчисленными стадами.

Девушка ударилась о поверхность бассейна с такой силой, что жизнь сразу покинула ее, а тяжелые украшения быстро увлекли в неподвижные воды, так что Хай заметил только золотой блеск в глубине, будто мелькнула, ворочаясь, большая рыба.

— Бог мой, ну вы даете! — Клодия печально покачала головой. — Сказать «заполонили бы чернокожие» мог бы только расист и шовинист. Это их земля, так почему бы им не жить там, где вздумается?



— Вот опять куцая логика недалекого либерала, — рассмеялся Шон. — Решите же наконец, на чьей вы стороне — прекрасных диких животных или расчудесных диких африканцев. Сосуществовать они никак не могут, и когда дело доходит до дележа жизненного пространства, дикие животные всегда оказываются проигравшей стороной. Если только мы, охотники, не оплатим их счетов.



«Спорить с ним нелегко», — вынуждена была признать Клодия. Поэтому она была благодарна отцу, который вклинился в разговор и тем самым дал ей возможность собраться с мыслями.

Манатасси переправился через большую реку зимой 543-го года по счислению Опета. Он использовал прохладную погоду, чтобы перейти реку тогда, когда уровень воды в ней наиболее низок. Всего переправились три армии разной величины. Самая маленькая, всего в 70 000 воинов, переправилась на западе, уничтожила стоявший там гарнизон и быстро двинулась к берегам озера Опет, где узкий канал отводил воды озера, открывая галерам доступ к океану. Канал назывался Рекой Жизни и был артерией, питавшей сердце Опета.

— Можно не сомневаться, на чьей стороне моя драгоценная дочь. Кроме того, Шон, ты споришь с одним из руководителей комиссии по возвращению инуитов на их исконные земли.

Воины Манатасси перерезали эту артерию, освободили рабов, расчищавших канал, и перебили гарнизон и надсмотрщиков. Большая часть флота Хаббакука Лала лежала на берегу, ожидая очистки корпусов. Галеры были сожжены на месте, а моряков живыми побросали в огонь.

Она ласково улыбнулась отцу.

Затем военачальники Манатасси перекрыли канал. Его воины и десятки тысяч освобожденных рабов срыли небольшой гранитный холм рядом с Рекой Жизни и запрудили обломками камня самое узкое место, сделав невозможным проход для любого судна крупнее лодки. Эта работа была сопоставима со строительством великой пирамиды Хеопса. Город Опет и его население были полностью отрезаны от внешнего мира.

— Что еще за инуиты, папа? Смотри, еще подумают, что ты с возрастом размяк. Даже не эскимосы — ты же вроде именно так обычно называешь узкоглазых, да?

В то же время вторая, бульшая, армия переправилась через реку на востоке, беспрепятственно прошла по землям дравов и черной бурей ворвалась на холмы Зенга.

Рикардо разгладил густые серебристые локоны на висках.

Третья и самая большая армия, почти в три четверти миллиона, устремилась за реку в окрестностях Сетта. Сам Манатасси командовал ею, и именно он избрал это место для переправы.

— Хочешь послушать, как моя дочь и ее комиссия решают, какая часть Аляски принадлежит инуитам? — спросил он.

Мармон поспешил ему навстречу со своим единственным легионом в 6 000 человек, был разбит в короткой кровавой битве, бежал с поля боя и умер на собственном мече среди горящих развалин Заната.

— Он все равно расскажет. — Клодия нагнулась и погладила отца по руке. — У него ни один вечер без этого не обходится. Кстати, это очень забавно. Вам понравится, вот увидите.

Манатасси поместил свой центр на дороге на Опет и начал марш-бросок. Его колонна растянулась на три мили в ширину и на двадцать в длину, собственная многолюдность задерживала продвижение.

Рикардо между тем продолжал как ни в чем не бывало:

Манатасси опустошал землю. Он не брал пленных – ни мужчин, ни женщин, ни детей. Не грабил, но сжигал ткани, книги, кожу, разбивал посуду, бросал все в погребальный костер нации. Здания он предавал огню, а потом разбрасывал горячие каменные плиты.

— Они отправляются на Четвертую улицу в Анкоридже — там расположено большинство баров, — прихватывают парочку эскимосов, которые еще держатся на ногах. Потом они грузят их в самолет, отвозят в глубь полуострова и говорят: «А ну-ка, показывайте, где жило ваше племя? Покажите-ка нам, где ваш народ обычно охотился. Кстати, а не рыбачили ли случайно ваши предки вон на том озере? — Тут Рикардо заговорил совершенно другим голосом — он вообще был исключительно артистичен: — Ясно дело, однако!! — отвечает с заднего места основательно заливший глаза эскимос. — Тута, однако, моя дедушка всегда рыбачила.

Ненависть его питалась разрушением; она росла и пламя ее горело все ярче.

Он снова сменил голос, на сей раз пародируя Клодию:

— А как насчет вон тех гор — тех, что мы, злые белые люди, укравшие их у вас, называем хребтом Брукса, — не охотился ли случайно там ваш дедушка? — Он снова заговорил голосом эскимоса. — А то, приятель! Да он там столько медведей завалил. Как щас помню, бабуля мне все уши про это прожужжала».

В распоряжении Опета было девять легионов. Один из них погиб вместе с Мармоном на севере, еще два были растерзаны на террасах Зенга, а уцелевшие удерживали несколько осажденных крепостей.

Ланнон с оставшимися шестью легионами выступил из Опета навстречу Манатасси. Они сошлись в ста пятидесяти милях к северо-востоку от Опета, и Ланнон одержал победу, отвоевав две мили территории и день передышки. Но это стоило ему четырех тысяч убитых и раненых.

— Давай-давай, папа. У тебя сегодня благодарная аудитория. Сразу видно, что мистеру Кортни твои шутки по душе, — подбодрила отца Клодия.

Бакмор, в отсутствие верховного жреца командовавший легионом Бен-Амона, пришел в палатку Ланнона на поле битвы, когда небо светилось от похоронных костров, а запах горелой плоти портил аппетит, проснувшийся, после того как прошла усталость битвы.

— А знаешь что? — спросил Рикардо. — Ни один эскимос ни разу не отказался ни от одного озера или горы, которые предлагала ему Клодия. Здорово, да? Моя малышка ведет с разгромным счетом — ни одного отказа.

— Просто ты везунчик, Капо, — отозвался Шон. — У тебя хоть есть надежда, что тебе что-нибудь останется. А здесь они подгребли под себя все.

– Враг оставил сорок восемь тысяч мертвых, – возбужденно доложил Бакмор, и Ланнон заметил, что военачальник уже не молод. Как быстро пронеслись годы. – За каждого нашего мы взяли двенадцать, – продолжал Бакмор.

Ланнон смотрел на него, сидя на ложе; врач перевязывал ему легкую рану на руке. Он увидел засохший пот и кровь в волосах и бороде Бакмора, на его красивом лице пролегли новые морщины.

– Скоро ли ты снова сможешь сражаться? – спросил Ланнон, и тени на лице Бакмора сгустились.

* * *

– День был тяжелый, – сказал он. Легион Бен-Амона держал центр в те отчаянные часы, когда казалось, что его сомнет напор черных тел и стали.

– Скоро ли? – повторил Ланнон.

Клодию разбудило звяканье посуды и вежливое покашливание Мозеса. До сих пор никто никогда в жизни не подавал ей чай в постель. Это была роскошь, которая заставляла ее чувствовать себя восхитительно порочной. В палатке все еще было совершенно темно и ужасно холодно. Когда Мозес открывал клапан палатки, она слышала, как потрескивает от мороза брезент. Она даже представить себе не могла, что в Африке бывает так холодно.

– Через четыре-пять дней, – ответил Бакмор. – Мои люди устали.

Она сидела в постели, укутавшись в покрывало, грея руки о кружку с чаем, и наблюдала за тем, как Мозес хлопочет в палатке. Он вылил ведро горячей воды в умывальник и повесил рядом чистое белое полотенце. Потом налил кипяченой воды в стакан для полоскания зубов и выдавил на щетку немного пасты. Затем он принес в палатку жаровню с раскаленными углями и поставил ее возле койки.

– Придется раньше, – предупредил Ланнон.

— Сильно холодно сегодня, донна.

Бой грянул на следующий день – обошедшейся Опету так же дорого, как и предыдущей. Ланнон снова одержал победу, но не смог удержать поле битвы и, принужденный оставить тысячи своих раненых гиенам и шакалам, отступил к холмам, к новой линии обороны.

— Да и рановато, пожалуй, — сонно заметила Клодия.

— Донна слышала ночью, как рычали львы?

Пять дней спустя они снова сражались, и еще пять раз в следующие семьдесят дней. К исходу этого срока они стояли лагерем всего в двадцати римских милях от Опета, и из шести легионов у Ланнона оставались три.

— Ничего я не слышала, — зевнув, ответила Клодия. Даже играй прямо у нее над ухом духовой оркестр что-нибудь вроде «Америка прекрасная», она и то бы не проснулась.

Неважно, что они выиграли восемь больших сражений и убили почти двести тысяч врагов. Зенг пал, и лишь горстка воинов пробилась к своим, чтобы поведать о его судьбе. Города сожжены и сровнены с землей, сады срублены и тоже сожжены. Копи Срединного царства разрушены, освобожденные рабы присоединились к ордам Манатасси, а стволы шахт забиты землей и камнями.

Река Жизни перекрыта камнями – даже на галерах Хаббакука Лала нельзя уйти, а с востока и запада движутся новые армии, чтобы усилить натиск Манатасси на Опет.

Мозес закончил раскладывать на свободной койке напротив свежую одежду. Затем он принялся за ее ботинки и отполировал их до блеска.

Несмотря на тяжелый урон, который нанес Ланнон армиям противника, те, казалось, не уменьшились и не утратили решительности. Всякий раз, как Ланнон водружал свои знамена и встречал атаки Манатасси, на него набрасывались свежие силы. Он уничтожал их десятками тысяч, он обескровил собственные легионы, и с каждым разом усталость и отчаяние все сильнее подавляли их боевой дух.

— Если донне надо будет что-нибудь еще, позовите меня, — сказал он и, пятясь, покинул палатку.

На семьдесят первый день целый легион, шесть тысяч человек, ночью перебил командиров и разбежался в темноте маленькими группами. Взяв своих женщин из окружающих Опет деревень, беглецы растворились на просторах юга.

Она выбралась из постели и, дрожа, некоторое время держала штаны над жаровней, прежде чем натянуть их.

Бакмор недолго преследовал их и привел с собой в цепях сотню беглецов, чтобы те предстали перед гневом Ланнона. Все они были смешанной с юе крови, ступенькой выше освобожденных рабов и представляли самый низкий слой граждан, которым позволено было носить оружие. Похоже, они невысоко ценили эту привилегию. Осмелев от осознания неизбежности казни, их вожак сказал царю:

– Если бы ты дал нам, во имя чего сражаться, если бы нас ценили хоть немного выше собак, мы остались бы с тобой.

Когда она вышла из палатки, в небе все еще сверкали звезды. Она постояла, разглядывая их и в очередной раз восхищаясь богатством, рассыпанным по черному бархату южного неба. Наконец, обнаружив Южный Крест, она с сознанием исполненного долга отправилась к костру, где уже сидели мужчины, и с удовольствием принялась греть руки над огнем.

Ланнон велел живьем сварить этого человека за его дерзость и с оставшимися двумя легионами отступил в город.

— Ты все такая же, как и в детстве, — улыбнулся ей отец. — Помнишь, как трудно было тебя поднимать в школу? — Тут официант принес ей вторую чашку чая.

Они разбили лагерь на берегу озера за городской стеной, и, глядя на север, Ланнон днем и ночью видел костры армии Манатасси, как цветущие маргаритки на равнине. Манатасси продолжал теснить его.

Шон свистнул, она услышала, как Джоб заводит «тойоту» и подгоняет ее к воротам лагеря. Тут все принялись облачаться в охотничьи доспехи. Джерси и анораки, шапки и шарфы.

Бакмор нашел царя на краю лагеря. Тот смотрел на позиции врага. Бакмор приблизился к нему с первой хорошей новостью за долгие дни.

Когда они погрузились в машину, оказалось, что ружья уже в стойках, а в кузове уже разместились Джоб и Шадрах — два охотника-матабела, между которыми расположился следопыт-ндоробо. Следопыт был сложен, как ребенок, и едва доставал Клодии до подмышки, но зато на лице его всегда сияла добродушная улыбка, а глаза лучились весельем. Ей и так нравилась вся чернокожая обслуга лагеря, но Матату сразу стал ее любимчиком. Он чем-то напоминал ей гнома из «Белоснежки». От холода троих негров защищали армейские шинели и вязаные подшлемники, и в ответ на приветствие Клодии в темноте сверкнули белозубые улыбки чернокожих. Все они уже подпали под ее очарование.

– Новости о Хае Бен-Амоне, государь.

Шон уселся за руль, а Клодия разместилась между ним и Рикардо. Она скрючилась за ветровым стеклом и, чтобы хоть немного согреться, прижалась к отцу. За несколько дней, проведенных на сафари, она успела полюбить эти первые мгновения очередного, обещающего новые приключения дня.

И Ланнон почувствовал, как оживает его дух.

Машина медленно двинулась по ухабистой лесной дороге, и, когда наконец ночь понемногу сменилась наступающим рассветом, Шон выключил фары.

– Где он? Он жив? Возвращается? – спрашивал царь.

Клодия вглядывалась в убегающий по сторонам лес, перемежающийся полянами, которые Шон называл «влейсами», стараясь первой заметить какую-нибудь пугливую симпатичную зверушку, но либо Шон, либо отец всегда первыми замечали: «Куду слева» или: «А вон тростниковый козел», а порой Матату нагибался. Дотрагивался до ее плеча розовым пальцем и указывал на что-нибудь заслуживающее внимания.

Только сейчас он признался себе, как ему не хватает маленького жреца. Он не видел его с того дня, как Хай выбежал из пещеры Астарты в середине церемонии Плодородия Земли.

Пыльная дорога была буквально испещрена следами животных, пересекавших ее на протяжении ночи. Один раз они встретили кучу свежего слоновьего помета, от которой на утреннем холодке все еще исходил парок — горка по колено глубиной, которую все с интересом обследовали. На первых порах Клодии был противен подобный интерес к экскрементам, но со временем она привыкла.

Хотя Ланнон организовал тщательные поиски, даже предложил награду в сто золотых пальцев за сведения о нем, Хай исчез.

— Старый, чертяка, — заметил Шон. — Последние зубы снашивает.

– Он возвращается?

— Откуда вы знаете? — с вызовом поинтересовалась Клодия.

Сколько раз с того дня Ланнон тосковал ночами по своему другу, по его советам и утешениям! Как часто в грохоте битвы жаждал он услышать крик Хая «Во имя Баала!» и песнь большого топора!

— Да он уже и жевать-то как следует не может, — ответил тот. — Сами посмотрите — видите в куче все эти непрожеванные веточки и листья?

– Где он? – спросил Ланнон.

Матату сидел на корточках, разглядывая огромные круглые слоновьи следы размером с крышку от мусорного бачка.

– Его видел рыбак. Он на острове, – ответил Бакмор.

— А заодно обратите внимание, какие гладкие отпечатки его ног, — продолжал Шон. — Подошвы стерты, как старые покрышки. Он очень старый и большой.





— А это точно «он»? — живо поинтересовался Рикардо и бросил взгляд на «ригби-416», торчащий в стойке, позади сидений.

Дни скользили в тумане горя. Хай утратил им счет, один легко переходил в другой. Большую часть времени он работал над свитками. Он принес с собой все пять золотых книг и, уходя из хижины, прятал их под постель.

— Сейчас Матату скажет точно, — пожал плечами Шон.

Он писал только о Танит, о своей любви к ней и о ее смерти. Вначале он работал и день и ночь, но потом масло для лампы кончилось, и теперь по ночам он бродил по берегу и слушал, как небольшой прибой шипит и шумит, накатываясь на песок, а ветер над островом шелестит листьями пальм.

И тут маленький ндоробо сплюнул в пыль и, поднимаясь, мрачно покачал головой. Затем он писклявым фальцетом сказал что-то Шону на суахили.

— Это не тот, что нам нужен. Матату знает этого слона, — перевел Шон. — Этого мы в прошлом году видели возле реки. У него один бивень сломан у самой губы, а второй так стерся, что от него остался короткий пенек. Может, когда-то у него и была великолепная пара бивней, но теперь ловить нечего.

Он питался пресноводными моллюсками и рыбой, которую ловил на отмелях, похудел, волосы и борода свалялись.

— Вы хотите сказать, что Матату может узнать конкретного слона по его следам? — недоверчиво спросила Клодия.

Горе светилось в его взгляде, диком и безнадежном, он ни о чем не мог думать, кроме своей утраты. Много дней прошло в глухом отчаянии, прежде чем гнев и негодование мало-помалу проснулись в его душе. Из глубины возникали мысли, темные и опасные, как тени акул-убийц, поднимающихся на запах крови.

— Матату может запомнить любого конкретного буйвола из стада в пятьсот голов и через два года снова узнать его, всего-навсего взглянув на след. — Шон, конечно, немного преувеличивал. — Матату — следопыт, в своем деле он настоящий волшебник.

Сидя у дымящего костра, он думал о своей земле и ее богах. Ему казалось, что они жестоки и жадны. Земля, занятая только накоплением богатства, не считала загубленных человеческих жизней. Легкомысленные боги требовали жертвоприношений, кровожадные и алчные.

Они продолжали путь, то и дело встречая разные чудеса: то исчезающего в зарослях самца куду, похожего на серое привидение, испещренное меловыми линиями, горбатое, с густой гривой, со спиральными рогами, отсвечивающими в лучах восходящего солнца; сонно потягивающуюся после крепкого ночного сна, похожую на миниатюрного леопарда, золотистую в пятнышках виверру, удивленно разглядывающую их сквозь бурые придорожные заросли. А вот под самым носом «тойоты» проскочила кенгуровая крыса. Через некоторое время в траве у обочины дороги она заметила стайку промчавшихся параллельно движению машины оживленно щебечущих цесарок с бледно-желтыми шапочками на головах, и теперь Клодии уже незачем было спрашивать: «А это что за птица?» или «А это кто такой?». Она уже научилась распознавать представителей местной фауны, и это лишь усиливало удовольствие.

Хай ушел от костра на берег озера и сел на песок. Вода набегала на его ноги и отступала. Темные мысли не уходили, переплетаясь с воспоминаниями о Танит.

Перед самым восходом Шон остановил «Тойоту» у подножия холма, совершенно неожиданно возникшего среди зарослей. Они неуклюже вылезли из машины, разминая затекшие ноги и стягивая с себя теплую верхнюю одежду. После этого они начали карабкаться вверх по склону и все триста футов каменистого склона преодолели без единой остановки. Когда они наконец достигли вершины, Клодия с трудом старалась скрыть учащенное дыхание. Шон рассчитал время подъема совершенно точно: стоило им оказаться на вершине, как из-за дальнего леса внезапно вырвалось солнце, и все вокруг вдруг заиграло разными цветами и засверкало.

Он размышлял о богах, избирающих в жертву своих любимых и верных слуг. Чего еще они хотят от него? Он отдал им все, что ему было дорого, а им мало.

Они разглядывали открывшуюся их взорам панораму лесов, перемежающихся покрытыми золотистой травой лугами, за которыми высились другие холмы, в свете зари ужасно похожие на сказочные замки с укреплениями и островерхими башнями. Другие холмы походили на огромные кучи черного щебня, будто оставшиеся после сотворения мира.

Как жестоко, что они избрали Ланнона, чтобы лишить его Танит. Он жалел теперь, что не рассказал Ланнону обо всем. Если бы тот знал, он защитил бы его любовь, Хай был уверен в этом. Сначала он возненавидел Ланнона, потому что тот, и не кто иной, назвал имя жертвы. Потом разум победил. Он понял, что Ланнон действовал из благих побуждений. Он ничего не знал об отношениях Хая и Танит. Знал только, что нация в страшной опасности и нужен ценный вестник. Танит в таком случае – естественный выбор, неохотно признавал Хай. Он поступил бы так же.

Они стянули свитера, поскольку взмокли во время подъема, да и уже самые первые лучи солнца предвещали дневную жару, и сидели, разглядывая в бинокли окружающие холм леса. Тем временем Джоб быстро раскрыл принесенную им корзинку с провизией и в считанные минуты развел костер. Вообще-то они совсем недавно покинули лагерь, и завтракать было рановато, но сейчас от запаха яичницы с жареным беконом у Клодии потекли слюнки.

Пока они ждали завтрака, Шон указал куда-то вдаль.

Он больше не испытывал ненависти к Ланнону, но он возненавидел тех, кто подталкивал его к этому. Богов, безжалостных богов.

Над озером в великолепии золота и пурпура встал великий Баал, на горизонте зарозовели утесы и башни Опета.

— Вон там — мозамбикская граница, буквально за вторым холмом, всего в семи или восьми милях отсюда.

По привычке Хай встал, расставил руки в знаке солнца и открыл рот, чтобы запеть хвалу Баалу.

— Мозамбик, — прошептала Клодия, глядя в бинокль. — Какое романтичное название!

— Ничего романтичного в нем нет. Просто еще один триумф африканского социализма и тщательно продуманная экономическая политика хаоса и разрушения, — проворчал Шон.

И вдруг затрясся от гнева. Гнев вздымался в его душе, ненависть обжигала, в погребальном костре гибла его вера.

— Будьте добры, избавьте меня от вашего расизма перед завтраком, — ледяным тоном заметила Клодия.

– Будь проклят! – закричал он. – Чего еще ты хочешь от меня, пожиратель плоти? Долго ли мне еще быть твоей игрушкой? – Сжав кулаки, он погрозил ими восходящему солнцу, лицо его исказилось, на спутанную бороду хлынули слезы. Он пошел к озеру. – Когда же ты насытишься, убийца? Сколько еще невинных погибнет, прежде чем ты утолишь свою чудовищную жажду крови? – Он опустился на влажный песок, и волна плеснула на него. – Я отвергаю тебя! – кричал он. – И тебя, и твою кровожадную подругу. Ничего больше не хочу от вас, я вас ненавижу. Слышите? Я вас ненавижу!

— Нет проблем, — улыбнулся Шон. — Достаточно сказать, что прямо за этой границей начинается страна, двенадцать лет находящаяся под властью марксизма, коррупции, алчности и некомпетентности, только начинающих приносить плоды. Там полыхает вышедшая из-под контроля гражданская война, царит голод, от которого скорее всего погибнет около миллиона человек, то и дело разражаются эпидемии — в том числе и СПИДа, которые за следующие пять лет уничтожат еще не менее миллиона.

Он замолк и склонил голову. Вокруг журчала вода. Немного погодя жрец зачерпнул из озера и вымыл лицо. Потом встал и пошел к хижине. Им владело чувство освобождения, то спокойствие, какое следует за бесповоротным решением. Он больше не жрец.

— Тебя послушать, так это самое подходящее место для проведения отпуска, — заметил Рикардо. — Как там насчет завтрака, Джоб?

Он съел кусок копченой рыбы, выпил чашу озерной воды и снова начал работу над свитком.

Снова он писал о Танит, стараясь припомнить звуки ее голоса, каждую улыбку и хмурое выражение лица, то, как она смеялась и как держала голову, точно хотел в своих словах дать ей бессмертие, точно знаки, вырезанные в неистребимом золоте, могли дать ей жизнь на следующую тысячу лет.

Джоб принес им яичницу с беконом и горячие французские булочки, за которыми последовали кружки с дымящимся крепким кофе. Они принялись за завтрак, продолжая разглядывать в бинокли расстилающиеся вокруг леса.

В какой-то миг он поднял голову от свитка и увидел, что день догорает и длинные тени пальм расчертили берег, делая его похожим на полосатую тигриную шкуру. И снова склонился над золотым листом и продолжил работу.

— Ты просто замечательный повар, Джоб, — похвалила Клодия.

Снаружи зашуршал песок под чьими-то ногами, темная тень загородила свет.

— Спасибо, мэм, — негромко отозвался Джоб. Он говорил по-английски с едва заметным акцентом. Джобу было лет под сорок, он отличался высоким ростом, мощным телосложением. На его симпатичном округлом, таком типичном для всех матабелов и их предков зулусов лице, сверкали широко расставленные умные глаза.

Хай поднял голову. В двери стоял Ланнон Хиканус.

— Где ты так научился говорить по-английски? — спросила Клодия.

– Ты нужен мне, – сказал он.

Хай не ответил. Он сидел над свитком и, моргая, смотрел на Ланнона.

Матабел заколебался и, перед тем как басистым мягким голосом ответить, неуверенно взглянул на Шона.

– На этом острове ты пообещал, что никогда не покинешь меня, – негромко продолжал Ланнон. – Помнишь?

— В армии, мэм.

Хай смотрел на него. Видел глубокие борозды заботы и страдания, ввалившиеся глаза в темных кругах на изможденном лице. Землистую кожу и старческое серебро в бороде и на висках. Полузалеченные и свежие раны, кровоточащие сквозь повязки. Он видел человека, доведенного до предела усталостью и отчаянием, в чьем горле стоял горький вкус поражения.

— Джоб вместе со мной служил капитаном в скаутах Бэллантайна, — пояснил Шон.

– Да, – сказал Хай, – помню.

— Капитаном! — воскликнула Клодия. — Подумать только… — И она растерянно замолчала.

Он встал и подошел к Ланнону.

— Похоже, вы просто и подумать не могли, что в родезийской армии были чернокожие офицеры, — закончил за нее Шон. — Да, вам явно предстоит узнать об Африке куда больше, чем обычно показывают по Си-Би-Эс.



Шадрах, второй ружьеносец, сидел ярдах в пятидесяти от них. Оттуда открывался лучший вид на север. Неожиданно он коротко свистнул и указал рукой куда-то вдаль. Шон подобрал хлебом остатки яичного желтка с тарелки и сунул его в рот. Передавая тарелку Джобу, он сказал:



— Спасибо, Джоб. Яичница — просто объедение.

Они вернулись в Опет рано утром. Всю ночь они просидели у костра в хижине Хая и проговорили.

С этими словами он отправился к Шадраху, и они принялись разглядывать заросли у подножья.

Ланнон рассказал о ходе кампании и состоянии нации. О каждой битве, о каждой уловке врага.

— Что там такое? — нетерпеливо спросил Рикардо.

— Слон, — ответил Шон.

– Я очень рассчитывал на боевых слонов. И зря. Мы потеряли их в первой же стычке. В них бросали копья, смоченные ядом, взятым у бесчисленных пчел. Я узнал у пленника, что они выкуривали сотни ульев и тщательно выдавливали яд у каждой пчелы. Боль сводила раненых слонов с ума. Они бросались на наши рубежи, и нам приходилось убивать их. К тому же там появились хорошо обученные атлеты – они, точно заправские акробаты, вскакивали на спину слонам, подброшенные товарищами, убивали погонщиков, а потом ударяли зверя в основание шеи.

– Это моя вина, – сказал Хай. – Я рассказал ему о такой тактике. Ее применяли римляне против слонов Ганнибала. Он не забыл ни слова из того, чему я его учил.

При этих его словах и Рикардо, и Клодия вскочили и со всех ног бросились к нему.

Ланнон продолжал рассказывать о победоносных сражениях, истощавших силы Опета, об отступлении перед черными ордами, о растущем отчаянии в легионах, о дезертирстве и мятежах, о гибели большей части флота и перекрытом канале.

— Где? Где? — запыхавшись, выпалила она.

– Сколько кораблей осталось?

– Девять галер, – ответил Ланнон, – и много рыбачьих лодок.

— Крупный? — спросил Рикардо. — А бивни его можешь разглядеть? Это слон или слониха?

– Достаточно, чтобы перевезти всех на южный берег озера?

— Точно сказать не могу — он милях в двух отсюда. — Шон указал на смутное серое пятнышко среди деревьев, и Клодию страшно удивило то, что столь крупное животное может быть так трудно разглядеть. Сама она заметила слона лишь через несколько мгновений, когда тот тронулся с места.

– Нет. – Ланнон покачал головой. – Недостаточно.

Они говорили всю ночь, и в темные предрассветные часы Ланнон задал вопрос, который весь вечер вертелся у него на языке. Он знал, что Хай ждет этого.