Екатерина Мурашова
Алексей Калугин
Любимый враг мой…
Прилив
Мой теперешний пёс по кличке Уши с юности страшно не любил ротвейлеров.
И я, кажется, даже знаю, когда и как эта нелюбовь возникла.
Вода медленно отступала от берега, оставляя после себя мокрый песок с клочьями белой, похожей на грязную мокрую вату, пены. Под прямыми, прожигающими лучами солнца они высыхали, съеживались, выдавливали из себя скользкие пузыри, которые неслышно лопались, становясь идеально ровными влажными кружками. Забытые, брошенные морем на произвол судьбы, маленькие черные крабы суетливо и бестолково размахивали клешнями, бежали вслед за уходящим краем прибоя, спотыкаясь о мелкие щепки, обломки раковин, оскальзываясь на беспомощно растекшихся на песке слизистых телах медуз, похожих на плоско-выпуклые линзы, собирающие потоки солнечного света в жгучий пучок.
Уши попал ко мне подростком, приблизительно одиннадцати месяцев от роду. Больше десяти лет назад мы встретились на Менделеевской линии, вблизи Библиотеки Академии наук, куда я пришла позаниматься в читальном зале.
Уши одиноко бродил по газону бульвара и что-то там выедал. Внешне он был весьма похож на моего недавно умершего пса, Раджа, и, наверное, поэтому я решила взять его себе. Уши был не против…
На берег спустился человек. Он шел, глубоко вдавливая босые пятки в сырой песок, который совсем недавно был морским дном. Остановившись на лишь ему одному приметном месте, он подтянул до бедер бледно-синие, выгоревшие штаны и, медленно, глубоко вздохнув, опустился на колени. Растопырив пальцы, он наклонился и зарыл ладони в песок. На секунду он замер в неподвижности, наслаждаясь влажной, плотной тяжестью песка, сдавливающей кисти рук. Он посмотрел на отброшенный отливом край моря и лицо его сделалось сосредоточенным, зрачки глаз, ослепленные солнечными бликами, превратились в черные точки, острые скулы отчетливее проступили сквозь стягивающую их кожу. Спина распрямилась, вытянулась, напряглась, как перетянутая струна. Так смотрят вслед врагу, отброшенному от стен крепости, но еще достаточно сильному, способному пойти на новый приступ.
Как он попал на бульвар, я так и не поняла. Ошейника на нём не было, отчаяния недавно потерявшейся и оставшейся без хозяина собаки – тоже. Он был хорошо упитан, приятно доброжелателен и вполне здоров. Самая вероятная гипотеза, которую мы с друзьями впоследствии построили: Уши сбежал (или просто ушёл погулять) из вивария Института физиологии, который располагается неподалёку от БАНа.
Человек принялся за дело. Передвигаясь на коленях вдоль берега, он обеими руками сгребал большие кучи тяжелого, крупного, желтовато-белого песка, раздраженно отбрасывая в сторону посторонние, мешающие ему предметы: обкатанную волной гальку, выброшенные морем кусочки дерева, раскисшие тела медуз – брезгливо подцепив двумя пальцами.
Послужить науке Уши не удалось – я взяла его к себе жить.
Окинув взглядом результаты своей работы и оставшись доволен ими, он приступил к следующему этапу. Его руки быстро и уверенно обрабатывали одну за другой кучи сырого песка; они разрывали его в одних местах, в других – плотно утрамбовывали, лепили формы, сглаживали углы, прорезали траншеи, вытягивали вверх пирамиды и башни.
Внешне он был чёрным, довольно мохнатым, имел пушистый хвост-баранку и большие полувисячие уши, смешно хлопавшие при беге и прыжках, – откуда и кличка. В общем, типичная крупная дворняга, какая-то сложная смесь овчарок и лаек. Впрочем, морда у Уши была и остается вполне широкой и чемоданистой, так что вслед за Шариковым он может предположить, что «его бабушка согрешила когда-то с водолазом»…
Человек работал исступленно, забыв обо всем, не замечая ни времени, неумолимо отсчитывающего минуту за минутой, ни обжигающего кожу солнца, ни усталости, накапливающейся в мышцах. Пот большими мутными каплями выступал у него на верхней губе, раздражая воспаленные уголки рта и глубокие трещины на губах с запекшимися в них черными полосками крови, широкими влажными полосами стекал по вискам, заливая глаза и вызывая нестерпимое жжение. На спине пот попадал в ложбинку между лопатками, струился по позвоночнику и, не достигнув поясницы, испарялся, оставляя неровные серые пятна соли.
Десять лет назад Уши был весёлым и общительным собачьим подростком. Ласкался ко всем людям, которые склонны были его ласкать, и лез играть ко всем собакам без разбору. Крупные и средние собаки относились к этому с пониманием, а собачья мелочь и их хозяева слегка опасались его напора и энтузиазма. Не дай бог затопчет в порыве дружеских чувств!
Влажный песок с удивительной пластичностью легко подчинялся работающим с ним рукам. Приобретая форму, он спекался на солнце, покрывался плотной коркой из склеенных морской солью песчинок. Песчаные кучи превращались в причудливой формы замки, окруженные стенами со сторожевыми башнями, с мостами, перекинутыми через крепостные рвы. Все сооружения были совершенно разными, абсолютно непохожими друг на друга. Имелись среди них легкие, ажурные, почти невесомые, взметнувшиеся вверх всеми своими постройками, кажущиеся прозрачными, пропускающими сквозь себя солнечные лучи. Другой замок нацеливал в небо остроконечные готические башни с узкими стрельчатыми оконцами. За стеной, верх которой изрезан ровными квадратными впадинами и уступами, крутой спиралью закручивались стрелы минаретов, увенчанные луковицами куполов.
Любая из этих построек была идеальным, законченным произведением. Но человек, переходя от одного замка к другому, все время находил лишь ему одному заметные изъяны и что-то исправлял, добавлял, пристраивал. Порой он убирал целиком большой фрагмент – здание или башню, – и заменял его новым, более совершенным по его мнению.
Однажды в парке Авиаторов он увидел на дорожке приземистого широкогрудого ротвейлера – и тут же, высоко подпрыгивая и махая из стороны в сторону хвостом-баранкой, побежал к нему играть. Ротвейлер, не говоря дурного слова и отнюдь не становясь в угрожающую позу, с утробным рыком бросился на подбегающего к нему дворянина и вцепился могучими клыками Уши в бок. Уши, явно не ожидавший ничего подобного, отчаянно завизжал и, даже не пытаясь дать отпор, кинулся в сторону, в кусты. Все это произошло до того быстро, что я просто не успела ничего сообразить. Ротвейлер ещё немного порычал и невозмутимо потрусил по дорожке дальше. Хозяйка его, как водится, была похожа на своего пса. На её широком лице явственно пропечатывалась та же тупая, непонятного происхождения сумрачная упёртость…
Так прошел час. Второй. Третий…
Обычно взрослые, психически полноценные псы не трогают щенков и собачьих подростков, но я вполне допускаю, что ротвейлер, которому на вид было лет пять-шесть, психически полноценным псом не был. Как психолог, могу предположить, что они оба (вместе с хозяйкой) чего-то всё время отчаянно боялись. Именно поэтому молодая, весёлая, игривая, но очень крупная – выше ротвейлера в холке – дворняга показалась им опасной. А лучшей защитой, как известно, в определенных кругах считается нападение.
Впервые, вздрогнув, как от внезапной боли, человек оторвался от своей работы, когда услышал мерный шум приближающегося прибоя. Он повернул голову. Каждая новая набегающая волна подходила к нему все ближе. Отлив сменился приливом.
Подозвав обиженно скулящего Уши, я, как могла, успокоила его, а дома промыла небольшие, но глубокие ранки. Все зажило быстро, как на собаке.
Он стал работать еще быстрее, еще неистовее. Достраивал, подправлял, изменял, время от времени бросая быстрый взгляд на приближающиеся пенные буруны.
Будучи не слишком большого ума, Уши сделал из происшествия свои выводы и на всякий случай на многие годы вперед стал ненавидеть всех ротвейлеров без разбору. Издали завидев головастый, характерно раскачивающийся при ходьбе чёрный силуэт, он начинал отчаянно хрипеть, лаять и рваться с поводка. Все мои объяснения и нравоучения о том, что глупо бросаться на совершенно незнакомых собак только потому, что когда-то в детстве похожая псина тебя покусала, Уши слушал «параллельно»…
Первая волна, затопив ров, лизнула стену замка. Стена устояла, и, видя это, человек довольно улыбнулся. Но уже следующая волна пробила в стене большую брешь. Схватив горсть песка, человек бросился восстанавливать разрушенное.
…И надо же было такому случиться: огромный ротвейлер поселился в нашей парадной, в квартире прямо над нами, на четвёртом этаже. Его клички я так никогда и не узнала. Между собой мы называли его Мордатиком. Кроме Уши и ротвейлера в нашем подъезде жило ещё довольно много собак. Две афганские борзые, немецкая овчарка, довольно крупный чёрный пудель и маленькая рыжая дворняжка Дружок. Все они были давно знакомы и прекрасно ладили между собой…
Еще одна волна завершила начатое ее предшественницами. Вода ворвалась в замок, растеклась по улицам, подмывая фундаменты строений. Человек уже не делал попыток что-либо спасти. Безвольно уронив руки вдоль тела, он стоял и наблюдал за тем, как оплывали, рушились, превращаясь в морское дно, башни, колонны, минареты, часовни, сводчатые галереи, полукруглые беседки, роскошные дворцы и простые дома. Вода покрыла все, все перемешала, все сравняла.
Как и следовало ожидать, между Уши и ротвейлером с самого первого дня началась война.
Сгорбившись, опустив плечи, человек отвернулся от моря и, загребая ногами воду и песок, пошел вверх по берегу. Добравшись до сухого места, куда даже во время самого высокого прилива не доставала вода, он сел, поджав колени, подставив солнцу сожженную спину. Неподвижный, он сам казался вылепленным из песка.
В норме и того и другого водили, естественно, на поводке. Но с ротвейлером часто гуляла пожилая женщина – мать хозяина, а с Уши – мой сын-третьеклассник. Когда они случайно встречались на улице, старушка бегом бежала к парадной, с трудом утаскивая за собой хрипящего, истекающего яростной слюной ротвейлера. Сын же попросту обматывался поводком вокруг ближайшего дерева и удерживал Уши с помощью безотказных физических законов. Естественно, мы старались гулять в разное время. Если в окно видели Мордатика на улице – ждали, когда он вернется с прогулки. Думаю, так же поступали и наши соседи – хозяева ротвейлера.
Он сидел и терпеливо ждал, когда снова наступит отлив.
Три раза в день, когда Мордатика вели на прогулку мимо нашей двери, у нас в квартире неизменно разыгрывался один и тот же спектакль, безмерно надоевший нам, но производивший сильное впечатление на всех гостей дома. Они-то, гости, знали Уши как собаку добродушнейшего, абсолютно безобидного, диванного нрава – что-то вроде большой болонки, и его внезапное преображение заставало их врасплох.
Услышав (или унюхав?) приближение Мордатика к нашим дверям, Уши, что бы он ни делал в этот момент, вскакивал и с жутким утробным рычанием, скрежеща когтями по паркету, несся к выходу из квартиры. Там он с диким злобным лаем скрёб лапами дверь, скалил огромные клыки и всем своим видом изображал нечто бойцовское. За дверью на лестнице аналогичным образом бесновался Мордатик.
Так продолжалось много лет… За это время непосредственный контакт между собаками произошёл всего дважды. Один раз возле парадной старушка хозяйка не удержала в руках поводок ротвейлера, а Уши, удачно рванувшись, выскользнул из ошейника. Внезапно оказавшись свободными, обе собаки буквально остановились в прыжке. По растерянности на мордах было очевидно, что подобное развитие событий вовсе не входило в их планы. Но похоже, идея поддержания реноме актуальна не только для людей. Надо было что-то делать – и после короткого замешательства псы кинулись-таки в драку.
Уши труслив и, в сущности, драться не умеет. Ротвейлер же как-никак – серьёзная собака. Он был ниже в холке, но значительно массивнее и сильнее. Поэтому сначала ему удалось подмять Уши под себя. Уши спасли ловкость и мохнатость. Оставив Мордатика с полной пастью своей шерсти, он вывернулся из-под тяжёлого, но неуклюжего и уже здорово разжиревшего к тому времени противника, цапнул его напоследок за толстую ляжку – и сбежал в парадную, дверь которой сын тут же за ним захлопнул. Ротвейлер тряс головой и с брезгливым выражением на широкой морде плевался шерстью.