Нора Робертс
Любовь Лилы
Пролог
Бар-Харбор, 1913 год
Утесы манят меня. Горделивые и жестокие, и опасно красивые, они высятся над морем и влекут так же чарующе, как возлюбленный. Утром воздух мягкий, как облака, плывущие по небу на запад. Чайки парят и кричат наверху — одинокий звук, похожий на далекий сигнал бакена, уносит ветер. В памяти всплывает церковный звон, приветствующий рождение. Или оплакивающий смерть.
Словно мираж, вспыхивают и мерцают сквозь легкий туман другие острова, которые солнце уже окружило обжигающими бликами на воде. Рыбаки ведут свои крепкие лодки по заливу в волнующееся море.
Даже зная, что его не будет там, не могу держаться подальше от этого места.
Я взяла с собой детей. Нет ничего неправильного в желании разделить с ними частичку счастья, которое я всегда чувствую, совершая прогулку по полевой траве к раскиданным в беспорядке валунам. За одну руку я держала Этана, за другую — Коллин. Няня подхватила маленького Шона, ковыляющего за желтой бабочкой, упорхнувшей из его неуклюжих пальчиков.
Звук их смеха — самое сладкое, что может услышать мать, — заполнял воздух. Они обладают таким искренним всеобъемлющим любопытством и таким безоговорочным доверием. Дети пока еще равнодушны к заботам мира, восстаниям в Мексике, волнениям в Европе. Их жизнь не включает предательство, вину или страсть, жалящие сердце. Их потребности, простые и неотложные, не имеют никакого отношения к завтрашнему дню. Как бы я хотела сохранить их настолько невинными, настолько защищенными и настолько же свободными. И все же я знаю, что однажды они столкнутся со всеми взрослыми запутанными эмоциями и тревогами.
Но сегодня мы нарвали полевых цветов и ответили на все вопросы. А для меня мечты превратились в видения.
Без сомнения, няня догадывается, зачем я хожу сюда. Она слишком хорошо меня знает, чтобы не чувствовать мое сердце. И любит меня слишком сильно, чтобы порицать. Никто, больше чем она, не ведает, что в моем браке совсем нет любви. Там всегда существовали только удобство для Фергуса и обязанности для меня. Кроме детей, у нас нет ничего общего. И даже их, боюсь, он воспринимает всего лишь как ценное имущество или символы его успеха, наподобие нашего особняка в Нью-Йорке или Башен — дома, похожего на замок, который он много лет строил на острове. Точно так же он воспринимает женщину, взятую им в жены, ту, которая представляется ему достаточно привлекательной… достаточно хорошо воспитанной, чтобы носить фамилию Калхоун, украшать обеденный стол или его самого, когда мы выходим в общество, чье мнение так важно для него.
Все это звучит очень холодно, но все же я не могу обманывать себя, считая, что в нашем браке присутствует тепло. И уж, конечно, в нем нет никакой страсти. Я надеялась, уступив пожеланиям своих родителей и выйдя за него замуж, что привязанность перерастет в любовь. Но я была очень молода. Между нами осталась только вежливость — безжизненная замена чувствам.
Год назад я смогла убедить себя, что довольна — преуспевающий муж, обожаемые дети, завидное положение в обществе и круг приятных друзей, переполненный красивой одеждой платяной шкаф и драгоценности. Изумруды, подаренные мне Фергусом за рождение Этана, достойны королевы. Великолепный летний дом, с его башнями и башенками, высокими стенами, шелковыми обоями, блестящими полами под роскошнейшими коврами, тоже подошел бы королеве. Да и что за женщина не была бы удовлетворена всем этим? О чем еще может просить послушная долгу жена? Только о любви.
О любви, найденной мною на этих утесах в художнике, который стоял там, глядя на море и отображая на холсте острые камни и бушующую воду. Кристиан… темные волосы, взъерошенные резкими порывами ветра, изучающие меня серые глаза, мрачные и жесткие. Возможно, если бы я не встретила его, то преуспела бы в притворстве, что счастлива. Возможно, так и умерла бы в убеждении, что не тоскую по любви, или нежным словам, или ласковым прикосновениям среди ночи.
Но я встретила его, и все переменилось. Не стану больше изображать, что довольна жизнью, даже ради сотни изумрудных ожерелий. С Кристианом я нашла нечто более драгоценное, чем все золото, которое так умело накапливает Фергус. Это совсем не то, что можно держать в руке или носить вокруг шеи, но то, что я храню в сердце.
Когда я встречусь с ним на утесах одним прекрасным днем, то не буду горевать о том, чего мы никогда не получим, чего не осмелимся забрать, но буду дорожить, как сокровищем, подаренными нам часами. Когда я таю в его объятьях, вкушаю его губы, то осознаю, что Бьянка — самая счастливая женщина в мире, познавшая истинную любовь.
Глава 1
Приближался шторм. Сквозь высокое круглое окно башни Лила смотрела, как серебряный язык молнии облизывает черное небо на востоке. Гром грохотал, разрывая собирающиеся облака и посылая барабанный бой по зубцам скал. Ответная дрожь пробегала по девушке, дрожь не страха, а возбуждения.
Что-то наступало. Она чувствовала это — и не только в сгущении воздуха, но и в неистовых толчках собственной крови.
Прижимая руку к окну, почти ожидала, что пальцы обожжет мощью электрических разрядов над домом. Но стекло было прохладным и гладким, и таким же мрачным, как небо.
Лила слегка улыбнулась, расслышав отдаленный раскат грома, и вспомнила о своей прабабушке. Бьянка стояла здесь, наблюдая за приближающейся стихией в предвкушении, когда та разразится прямо над особняком и зальет башню жутким светом? Жалела ли она, что ее возлюбленного нет рядом, чтобы разделить с ней силу и выпущенную на волю страсть? «Конечно, жалела», — подумала Лила. Да и какая женщина не стала бы?
Но Лила знала, что Бьянка приходила сюда одна и точно так же, как и она сейчас, стояла здесь. Возможно, такая же невыносимая боль одиночества заставила Бьянку выброситься из этого самого окна на суровые камни внизу.
Покачав головой, Лила отняла руку от стекла. Она снова позволила себе впасть в уныние, и это надо остановить. Депрессия и мрачные мысли были не характерны для девушки, которая предпочитала принимать жизнь такой, какая она есть, и взяла за правило по возможности избегать всяческих сложностей.
Лила не стыдилась того факта, что скорее предпочтет сидеть, чем стоять, ходить, а не бегать, и очень ценила длительный сон в противоположность физическим упражнениям, чтобы держать тело и мысли в тонусе.
Конечно, она не совсем лишена честолюбия, просто ее амбиции сводятся к тому, что комфорт имеет приоритет над состоянием мускулов.
Ей не нравилось погружаться в раздумья, поэтому она упрекала себя в том, что обрела такую привычку в последние несколько недель. По идее, она должна чувствовать себя вполне счастливой: жизнь проходит в устойчивом — если не сказать, неторопливом — темпе. Ее дом и семейство — настолько же важные для нее, как собственное удобство, — в безопасности и невредимы. В общем, все шло в правильном направлении.
Самая младшая сестра, Кики, вернулась из медового месяца и сияла, как роза. Аманда, самая практичная из сестер Калхоун, безумно влюбилась и планировала собственную свадьбу.
Двое мужчин в жизни ее сестер получили полное одобрение Лилы. Трентон Cент-Джеймс, новоиспеченный зять, был предприимчивым бизнесменом с мягким сердцем под безупречно скроенным костюмом. Слоан O\'Рили в ковбойских сапогах и с протяжным выговором уроженца штата Оклахома вызывал восхищение хотя бы тем, что сумел пробиться сквозь колючие манеры Аманды.
Конечно, тетя Коко обезумела от счастья, ведь две ее возлюбленные племянницы связались с такими замечательными мужчинами. Лила усмехнулась, вспомнив, насколько тетя уверена в том, что именно она практически устроила эти любовные интриги. И теперь, естественно, многолетней опекунше сестер Калхоун не терпелось оказать ту же услугу Лиле и ее старшей сестре Сюзанне.
«Удачи», — мысленно пожелала Лила тете. Оставшись с двумя маленькими детьми на руках после болезненного развода — уж не говоря об управлении бизнесом, — Сюзанна навряд ли с восторгом воспримет такие замыслы. Однажды она уже здорово обожглась и, как умная женщина, не позволит себе снова попасть в огонь.
Что касается ее самой, то Лила очень старалась влюбиться, услышать четкий внутренний щелчок, оповещающий о том, что наконец нашелся единственный мужчина в мире, предназначенный именно для нее. Но пока тот особенный уголок сердца упорно молчал.
«Значит, время еще не настало», — сказала она себе. Ей двадцать семь лет, она довольна своей работой, окружена обожаемым семейством. За несколько месяцев до этого Калхоуны едва не потеряли Башни — разрушающийся и эксцентричный фамильный особняк, возвышающийся на скале с видом на море. Если бы не Трент, Лила могла утратить возможность стоять наверху в нежно любимой башне и наблюдать за приближающимся штормом.
Так что у нее есть дом, семья, интересная работа и, напомнила она себе, тайна, которую надо разгадать, — изумруды прабабушки Бьянки. Хотя Лила никогда не видела ожерелья, но вполне могла совершенно точно вообразить его, просто закрыв глаза.
Два эффектных ряда зеленых, как трава, камней, подчеркнутые ледяными бриллиантами. Блеск золота в причудливом филигранном кружеве. И капелька в нижнем ряду — роскошный пылающий изумруд в форме слезинки. Гораздо больше, чем денежной или даже художественной ценностью, ожерелье манило Лилу прямой связью с прабабушкой, история которой очаровывала ее и дарила надежду на вечную любовь.
Легенда гласила, что Бьянка, решив разорвать брак без любви, сложила в шкатулку несколько драгоценных вещиц, включая изумруды. И спрятала сундучок, лелея надежду воссоединиться со своим возлюбленным. Но мечты о счастье рухнули, и она выбросилась из окна башни, не успев извлечь сокровища и начать жизнь с Кристианом.
«Трагический конец романа», — вздохнула Лила, и все же она не всегда грустила, вспоминая прабабушку. Дух Бьянки оставался в Башнях и в этой высокой комнате, где та проводила так много часов в раздумьях о своем возлюбленном. Здесь Лила чувствовала свою близость к ней.
Они найдут изумруды, пообещала она себе. Камни предназначены им.
Это правда — ожерелье уже доставило много проблем. Пресса пронюхала о его существовании и бесконечно разыгрывала тему поиска драгоценностей. Да так успешно, что азарт охватил не только любопытных туристов и охотников-любителей за сокровищами, но и привел в их дом безжалостного вора.
Воспоминания о том, что Аманду могли убить при защите семейных документов, потому что она рискнула и попыталась не отдать преступнику возможный ключ к изумрудам, заставили Лилу задрожать. Несмотря на героизм Аманды, мужчина, называвший себя Уильямом Ливингстоном, сумел украсть полный мешок бумаг. Лила искренне надеялась, что ему достались только старые рецепты и неоплаченные счета.
Уильям Ливингстон, он же Питер Митчелл — и еще дюжина других имен — не сумеет дотянуться жадными ручонками до их изумрудов. Никогда, потому что женщины Калхоун не позволят. И Лила была убеждена, что в этот круг входит и Бьянка — такая же часть Башен, как трещины на штукатурке и скрипучие полы.
Лила в тревоге отошла от окна. Она не понимала, почему изумруды и женщина, когда-то владевшая ими, так неотступно терзали сегодня вечером ее мысли. Но Лила так же искренне верила в инстинкты и предчувствия, как в то, что солнце восходит на востоке.
Что-то должно случиться.
Алексей Калугин
Она поглядела назад сквозь стекло — шторм приближался, набирая силу, — и ощутила порыв выйти наружу и встретить стихию там.
Галактический приют
Макс почувствовал, как желудок накренился вместе с теплоходом. Яхтой, напомнил он себе. Двадцатишестифутовая красавица со всеми удобствами по всем параметрам превосходила его собственное жилище, представляющее собой тесную, небрежно обставленную квартиру рядом со студенческим городком Корнуэльского Университета
[1]. Проблема заключалась в том, что этот оплот комфорта болтался на гребнях бушующей Атлантики, и две пилюли от морской болезни не произвели на организм Макса никакого усмиряющего воздействия.
Он откинул со лба темную прядь волос, но как обычно она снова упала вперед. Раскачивание судна послало в танец медную лампу над столом, но Макс старался игнорировать качку. Он действительно должен сосредоточиться на деле. Американским профессорам истории нечасто предлагают увлекательную, да еще и выгодную работу на все лето. И существовал шанс, что в результате он сможет написать книгу.
Для исследований, которые могли послужить основой будущего бестселлера, его нанял эксцентричный миллионер. Как ни странно, но таковые не перевелись.
Яхта снова накренилась, Макс прижал руку к бурлящему желудку и три раза глубоко вздохнул. Когда это не помогло, попытался сконцентрироваться на своей небывалой удаче.
Письмо от Эллиса Кофилда прибыло в идеальный момент — прямо перед тем, как Макс едва не согласился на летние занятия. Предложение было одновременно неотразимым и лестным.
Занятый ежедневной круговертью, Макс и не подозревал, что обладает репутацией в исторических кругах. Несколько хорошо принятых статей, пара наград — но все это в пределах замкнутого академического мирка, в котором Макс с удовольствием захоронил себя. Если он и является хорошим преподавателем — а он чувствовал, что так и есть, — то только потому, что получает истинное удовольствие от вовлечения в прошлое студентов, погрязших в трясине настоящего.
Макса приятно удивило, что Кофилд, непрофессионал, слышал о нем и уважал настолько, что предложил такую интересную работу.
Что может быть более захватывающим, чем пребывание на яхте, хороший заработок и возможность летнего проживания в Бар-Харборе для мужчины с таким складом ума, как у Максвелла Квартермейна, ощущающего историю в каждом клочке бумаги, предоставленном ему для изучения и сортировки.
Квитанция на дамскую шляпку, датированная 1932 годом. Список гостей на прием 1911 года. Копия счета на ремонт «Форда» 1935 года. Рукописные инструкции по изготовлению и применению растительного лекарственного средства от крупа. Письма, написанные перед Первой мировой войной, газетные вырезки с такими именами, как Карнеги и Кеннеди, накладные на получение больших шкафов чиппендейл
[2] и уотерфордской люстры, старые танцевальные карточки
[3], пожелтевшие рецепты.
Для человека, проводящего большую часть интеллектуальной жизни в прошлом, это просто драгоценный клад. Макс был бы счастлив и бесплатно просматривать эти документы, но Эллис Кофилд связался с ним и предложил больше, чем профессор заработал бы за целых два семестра.
Это была сбывшаяся мечта. Вместо того чтобы провести лето, изо всех сил пытаясь заинтересовать скучающих студентов культурным и политическим статусом Америки перед Первой мировой войной, он получил такую невероятную возможность. С деньгами, половина которых уже поступила на его банковский счет, Макс мог позволить себе надолго бросить преподавание и начать писать вожделенную книгу.
Макс чувствовал себя в огромном долгу перед Кофилдом — целый год жизни в свое удовольствие. Это больше того, на что он когда-либо смел даже надеяться. Благодаря успехам в учебе Макс получал в Корнуэлле стипендию. Умственные способности и упорный труд способствовали тому, что в возрасте двадцати пяти лет он стал доктором философии. Все восемь лет после этого Макс вкалывал, как раб на галерах, обучая студентов, проверяя письменные задания, выкраивая время только для написания нескольких статей.
Теперь, благодаря Кофилду, он сможет тратить дни на любимое дело и начать проект, который тайно лелеял в сердце и мыслях.
— Я не создан для такой работы!
Макс мечтал написать роман, действие которого происходит во втором десятилетии двадцатого века. Не только урок истории или размышления о причинах и следствиях войны, но — что гораздо важней, — и судьбы людей. Самые разные человеческие типажи, которые хотелось узнать и понять, копаясь в старых бумагах.
Майор Шутов повторил эту фразу уже пятый раз с начала разговора, причем от раза к разу интонации его становились все более резкими, постепенно переходя в возмущенные.
Кофилд предоставил ему время, документы и возможность. И все это золотое лето Макс проведет на роскошной яхте. Какая жалость, что он и не подозревал, с каким негодованием воспримет качку его организм.
— Если не ты, то кто же?
Этот вопрос полковник Плахотнюк задавал майору тоже не впервой. И всякий раз получал один и тот же, вполне прогнозируемый ответ:
«Особенно такую неистовую», — подумал профессор, потирая рукой липкое лицо. Он изо всех сил пытался сосредоточиться, но блеклые крошечные снимки в газетах раздваивались и расплывались перед глазами, добавляя к изматывающей морской болезни невыносимую головную боль. Необходимо немного воздуха, решил Макс. Большой глоток свежего воздуха. Зная, что Кофилд хотел бы, чтобы вечерами Макс оставался внизу и занимался исследованиями, сейчас он полагал, что работодатель предпочтет видеть его здоровым, а не скорчившимся и стенающим на кровати.
— Не знаю! Но только, не я! Я космолетчик, а не нянька!
Вставая, он действительно слегка застонал — желудок поднимался к горлу вместе с очередной волной — и практически ощутил, как зеленеет кожа. Точно, пора на воздух. Макс выполз из каюты, задаваясь вопросом, сможет ли когда-нибудь привыкнуть к морской качке. Хотя бы через неделю, мечтал он вначале пребывания на яхте, но при каждом волнении на море испытывал тошноту, как в первый раз.
— Ты служащий аэрокосмических сил Земли, — назидательно произнес Плахотнюк.
Хорошо, что он не плыл — как иногда воображал — на «Мэйфлауэре»
[4]. Он никогда бы не добрался до Плимутских скал.
— Солнечной системы, — поправил майор.
Опираясь рукой на обшивку из красного дерева, профессор доковылял по коридору до лестницы, ведущей на верхнюю палубу.
— Верно, — согласился полковник. — Теперь мы служащие аэрокосмических сил Солнечной системы. А это повышает нашу ответственность!
Дверь в каюту Кофилда была открыта. Макс никогда не имел привычки подслушивать, но, задержавшись только для того, чтобы дать время желудку успокоиться, невольно уловил разговор своего работодателя с капитаном. И когда голова перестала кружиться, понял, что они беседуют вовсе не о погоде или прокладке курса.
— Не намерен упустить ожерелье, — нетерпеливо заявил Кофилд. — Я преодолел массу проблем, да и расходы понес немалые.
— Ответственность — за что? — на всякий случай решил уточнить Шутов.
Ответ капитана был таким же взвинченным:
— Ох, оставь свои шутки, Толя, — недовольно поморщился Плахотнюк. — В конце концов, я могу тебе просто приказать.
— Не понимаю, с какой стати ты привлек Квартермейна. Если он сообразит, зачем нужны те бумаги, и каким образом они у тебя оказались, то станет помехой.
— А я могу просто подать в отставку, — парировал Шутов.
Полковник Плахотнюк в сердцах хлопнул ладонью по столу.
— Он ничего не узнает. А если наш распрекрасный профессор полюбопытствует, скажу, что документы принадлежат моему семейству. Я достаточно богат, достаточно эксцентричен, чтобы пожелать сохранить и каталогизировать архивы.
— Это ты привез «зайца»!
— Не я, — отрицательно мотнул головой Шутов.
— Если он что-нибудь услышит…
От такого беззастенчивого вранья полковник вконец растерялся. Откинувшись на спинку кресла, он поднял руки, как будто хотел призвать всех богов в свидетели. Или попросить их обрушить свой гнев на лжеца.
— «Заяц» прилетел на твоем корабле, — произнес Плахотнюк так, словно хотел убедить Шутова в очевидном.
— Что-нибудь услышит? — со смехом прервал капитана Кофилд. — Он настолько погружен в минувшее, что не разберет собственного имени. Почему, ты думаешь, я выбрал именно его? Потому что хорошо подготовился, Хокинс, и досконально изучил Квартермейна. Он — академическое ископаемое, у которого мозгов больше, чем сообразительности, и интересуется он исключительно прошлым. Текущие события, наподобие попытки вооруженного ограбления и калхоуновских изумрудов, его не занимают.
— На моем, — не стал спорить Шутов. — Но я здесь ни при чем.
Макс замер в коридоре, физическое недомогание воевало с тошнотворными подозрениями. Вооруженное ограбление. Эти два слова стучали в голове.
— Капитан отвечает за все, что происходит на его корабле во время рейса. — Глупо конечно, но Плахотнюк решил напомнить Шутову строку устава.
— Именно поэтому я приказал изолировать «зайца» и сдал его властям сразу по прибытии к месту назначения, — ответил Шутов.
— Лучше бы мы остались в Нью-Йорке, — пожаловался Хокинс. — У меня наклевывалось выгодное дельце в Уоллингфорде, когда в прошлом месяце ты застучал копытами. Мы могли бы заполучить бриллианты той старой леди в течение недели.
— Бриллианты подождут, — отрезал Кофилд. — Я хочу изумруды и твердо настроен добыть их. Я уже двадцать лет занимаюсь кражами, Хокинс, и знаю, что только один раз в жизни человеку предоставляется шанс совершить что-то настолько грандиозное.
— На Земле, — уточнил Плахотнюк, хотя никакой необходимости в том не было.
— На Земле, — подтвердил Шутов.
— Бриллианты…
— А где ты подцепил «зайца»?
— Понятия не имею. Скорее всего, на одной из пересадочных станций. Обнаружили мы его после Боб-2.
— Просто камни, — теперь голос Кофилда звучал мечтательно и, возможно, слегка безумно. — А эти изумруды — легенда. Они станут моими. И неважно, что потребуется для достижения цели.
— Как вы его обнаружили?
Макс заледенел возле каюты, весь липкий от болезни, баламутящей желудок, оцепенел от шока. Он понятия не имел, о чем они толкуют, и как соединить все это вместе. Но одно очевидно — его нанял вор, и бумаги, для изучения которых его пригласили, представляли не только исторический интерес.
— Все отражено в судовом журнале. «Зайца» поймал в грузовом трюме суперинтендант Ильин. Нелегал превосходно там обосновался и сожрал три ящика сгущенки.
— Вот видишь, — многозначительно произнес Плахотнюк.
От него не ускользнул и фанатизм в голосе Кофилда, и подавленная жестокость Хокинса. А история учит, что фанатизм — самое опасное оружие. Единственной защитой против него служит информированность.
Он должен забрать документы, каким-то образом ускользнуть с яхты и пойти в полицию. Хотя копы навряд ли всерьез воспримут его рассказ. Макс отпрянул, надеясь, что сможет прояснить мысли к тому моменту, как доберется до своей каюты. Огромная волна швырнула судно и Макса, в результате чего он ввалился в открытый дверной проем.
— Что? — растерянно посмотрел по сторонам Шутов.
— Доктор Квартермейн. — Опершись на стол, Кофилд поднял бровь. — Ну, кажется, вы оказались в неправильном месте и в неправильное время.
— Ты первым выяснил, чем питается «заяц»…
Макс схватился за косяк, потом качнулся назад, проклиная неустойчивый пол под ногами.
— Не я, а Ильин.
— Хотел глотнуть немного воздуха.
Полковник не желал слышать ничего, что шло вразрез с его версией. А потому и не слушал.
— Ты первым установил с ним контакт…
— Он слышал каждое чертово слово, — пробурчал капитан.
— Не я, а Ильин. Он принес «зайца» в авоське на командный пост.
— Ты общался с ним больше, чем кто-либо другой…
— Я уже понял, Хокинс. Профессор не наделен невозмутимостью игрока в покер. Ладно, — начал Кофилд, отодвигая ящик стола, — мы просто слегка изменим планы. Боюсь, что придется не выпускать вас на берег, доктор, все время нашего пребывания в Бар-Харборе. — Он вытащил хромированный револьвер. — Это неудобно, понимаю, но уверен, что ваша каюта более чем пригодна для работы. Хокинс, забери и запри его.
— Не я, а Ильин…
— Хорошо, я назначу Ильина твоим замом! — стукнул-таки кулаком по столу полковник. — И хватит об этом! Ты создал проблему — тебе ее и решать! Заметь, я предлагаю тебе очень удобный выход из непростой ситуации. И лично я бы на твоем месте не ломался.
Яхта завибрировала от раската грома. Как раз это и помогло Максу. Пока судно раскачивалось, он успел броситься назад в коридор и, цепляясь за поручни, изо всех сил потащил себя наверх, сражаясь с колебаниями ступеней. Крики позади него затихли, когда он вылетел наружу под завывание ветра.
— Еще бы, — едва заметно усмехнулся Шутов. — Мы вместе закончили Летную академию, но я стал космолетчиком, а ты подался на штабную работу.
— Тебя это смущает?
Брызги соленой воды хлестнули по лицу, ослепив на мгновение, он отчаянно искал средство спасения. Молния взломала черное небо, осветив яркой дугой бушующее море, далекие неприступные скалы и неясные очертания берега. Следующий рывок едва не сбил профессора, но он сумел устоять, благодаря везению и яростному желанию удержаться на ногах. Макс мчался, направляемый инстинктами, подошвы скользили по мокрой палубе. В следующей вспышке заметил, что один из помощников оглядывает все вокруг. Мужчина позвал кого-то и махнул рукой в его сторону, но Макс, едва не упав на предательски мокрых досках, понесся дальше.
— Нисколько.
— Тогда вернемся к сути проблемы, — Плахотнюк раскрыл тонкую пластиковую папочку с документами. — Итак, расовую принадлежность твоего «зайца» наши специалисты определить не сумели…
Он пытался сообразить, что делать, но голова была слишком переполнена путаными мыслями. Шторм, качающаяся яхта, нацеленный на него пистолет. Такое впечатление, что это просто ночной кошмар. Он — профессор истории, человек, погрузившийся в книги, изредка всплывающий к действительности только для того, чтобы вспомнить, поел ли и убрался ли в квартире. Макс понимал, что непоправимо скучен, спокойно следуя по проторенной академической дорожке всю свою жизнь. И уж, конечно, никак не мог оказаться на яхте в Атлантике, преследуемый вооруженными ворами.
— Кто бы сомневался, — ухмыльнулся Шутов.
— Доктор.
— Что ты хочешь этим сказать? — Плахотнюк посмотрел исподлобья.
— Ничего, — показал полковнику пустые ладони майор.
Голос бывшего работодателя прозвучал достаточно близко, чтобы заставить Макса обернуться. Направленное на него оружие меньше чем в пяти футах напомнило, что некоторые кошмары бывают вполне реальны. Он медленно отступал, пока не уперся в поручень. Бежать некуда.
— Соответственно, наладить устойчивый контакт с «зайцем» им тоже не удалось…
— Нужно было обратиться за помощью к суперинтенданту Ильину.
— Понимаю, что это связано с некоторым неудобством, — сказал Кофилд, — но думаю, вы поступили бы мудро, вернувшись в свою каюту. — Зигзаг молнии подчеркнул слова. — Шторм ожидается коротким, однако достаточно серьезным. Не хотелось бы, чтобы вы… свалились за борт.
— Пробовали, — кивнул полковник. — Ильин посоветовал дать «зайцу» сгущенку.
— Вы вор.
— Хороший совет.
— Так и есть.
— Наши специалисты настаивают на сбалансированной диете для нелегала.
Кофилд, широко расставив ноги на качающейся палубе, улыбнулся, наслаждаясь происходящим — ветер, наэлектризованный воздух и белое лицо загнанной в угол жертвы.
— И чем его теперь кормят?
— И теперь, когда можно совершенно откровенно рассказать вам, что именно ищу, наша работа пойдет гораздо быстрей. Ну же, доктор, напрягите свои прославленные мозги.
— Специальной белково-углеводной смесью с добавкой витаминов и минеральных веществ.
Уголком глаза Макс увидел, что Хокинс заходит с другой стороны, такой же устойчивый на кренящейся палубе, как горный козел на проторенной тропинке. Через мгновение они схватят его, и, как только сделают это, он никогда больше не увидит студенческой аудитории.
Плахотнюк протянул майору листок, на котором был приведен детальный химический состав питательной смеси. Шутов поморщился и махнул рукой.
— По оценкам психологов, развитие «зайца» соответствует уровню трехлетнего ребенка.
Ведомый инстинктом выживания, никогда раньше не проявлявшим себя, Квартермейн перемахнул через поручень. Он услышал грохот, почувствовал, как обожгло висок, затем вслепую нырнул в черную бурлящую воду.
— Я бы дал ему пять с половиной.
— На каком основании?
Лила спустилась по извилистой дороге к основанию утеса. Едва она вышла из автомобиля, как усилившийся воющий ветер взъерошил волосы. Девушка не понимала, почему ее неодолимо влекло побыть в одиночестве и полюбоваться штормом на этом узком каменистом берегу.
— В отличие от трехлетних он умеет врать.
— Ладно, это не существенно, — полковник достал из папки следующий лист и положил его перед Шутовым. — Это приказ о твоем назначении директором Галактического сиротского приюта имени великого гуманиста.
Но она приехала, волнение струилось в венах и собиралось под кожей, ускоряя биение сердца. Лила засмеялась, звук подхватил порыв ветра и унес вдаль. Мощь и страсть взрывались вокруг в восхитительной битве.
Майору показалось, что полковник не закончил фразу, поэтому он спросил:
Вода хлестала и кипела у скал, распыляясь в воздухе. Пронизывающий холод заставил Лилу затрепетать, но она не отодвинулась, вместо этого на мгновение закрыла глаза и подставила лицо, впитывая брызги.
Грохот стоял невероятный, дикий, первобытный. В небесах, все ближе и ближе, бушевал шторм — всеобъемлющий, неотвратимый и неистовый. Разразился ливень, такой тяжелый в воздухе, что можно было попробовать на вкус, молния вняла команде, зигзагами расчленила небо, разрывая черноту, пока взрывы грома соперничали с ревом воды и ветра.
— Какого великого гуманиста?
Лила ощущала себя частью яростной стихии, но не было никакого чувства одиночества и страха. Ожидание покалывало кожу, и возбуждение, такое же дикое, как шторм, билось в крови.
— Великого гуманиста, чье имя соответствовало бы благородной цели, которую мы перед собой поставили. Кандидатуру пока не подобрали.
«Что-то приближается», — снова подумала она, подняв лицо к ветру.
— Ясно, — кивнул майор. — Могу предложить пару-тройку имен.
Если бы не сверкнула молния, Лила не увидела бы его. Сначала заметила темную фигуру в еще более темной воде и задалась вопросом, не заплыл ли дельфин слишком близко к камням. Влекомая любопытством, пошла по глине, отбрасывая волосы подальше от жадных пальцев ветра.
— Не надо, — отказался Плахотнюк. — Подпиши приказ.
Не дельфин, с легкой паникой поняла Лила. Мужчина. Слишком потрясенная, она неподвижно стояла и смотрела, как гибнет человек. Это всего лишь игра воображения, сказала себе девушка, просто она захвачена стихией, легендой и личным соучастием. Сумасшествие думать, что она действительно разглядела, как кто-то борется с океаном в накатывающих яростных волнах.
Шутов даже пальцем не шевельнул.
Но когда фигура появилась снова, Лила, покачиваясь, скинула сандалии и нырнула в ледяную черную массу.
— Лучше застрели меня сразу.
Полковник тяжело вздохнул, дивясь дикой несознательности подчиненного.
Макс быстро терял силы. Хотя он сумел сбросить обувь, ноги казались налитыми свинцом. Он всегда был сильным пловцом — плавание единственный вид спорта, к которому он имел какие-то способности. Но море гораздо сильнее, это оно несло его вперед, а не окоченевшие конечности, как пушинку, тащило вниз, потом, дразня, отпускало, пока он изо всех сил пытался вырваться из пучины за еще одним глотком воздуха.
— Ты понимаешь, что это дело государственной важности? И мы не можем поручить его гражданскому лицу.
Он не мог даже вспомнить, почему продолжает бороться. Холод, давно сковавший тело, подбирался к рассудку. Теперь слабеющие движения стали просто автоматическими и неуклонно угасали. Океан влек его, заманивал в ловушку и принимал в свои объятия, чтобы погубить.
— Не понимаю, — честно признался Шутов. — При чем тут государственные интересы, если речь идет о приюте для малолетних беспризорников?
Очередная волна сокрушила и лишила последних сил, поэтому он отдался на волю стихии. Макс только надеялся, что утонет до того, как разобьется о камни.
— При том, что по имеющейся у нас информации ничего подобного в Галактической лиге нет и не было. Нас приняли в эту организацию полтора года назад. Год назад за поясом Койпера были построены гиперпространственные врата, связавшие нас с другими представителями Галактической лиги, и пересадочная станция «Солнечная система-1». Мы стали полноправными членами лиги, но пока еще чувствуем себя бедными родственниками…
Он едва почувствовал, как что-то обернулось вокруг шеи, и отчаянно рванулся из захвата. Смутная дикая мысль о морских змеях и водорослях заставила неистово забарахтаться. Потом его голова снова оказалась на поверхности, и горящие легкие жадно вдохнули воздух. Расплывчато он увидел рядом чье-то лицо — бледное, потрясающе красивое, с плавающим вокруг ореолом темных волос.
— Я не чувствую, — вставил Шутов. — На пересадочных станциях к нам относятся так же, как ко всем остальным.
— Держитесь, — закричала ему девушка. — Все будет хорошо.
— Я говорю о государственных интересах, — сурово напомнил Плахотнюк.
Она тащила его к берегу, борясь с обратным потоком воды. Галлюцинация, подумал Макс. Только в воображении можно представить красивую женщину, явившуюся на помощь за мгновение до смерти. Но возможность чуда подстегнула угасающий инстинкт выживания, и он начал двигаться вместе со спасительницей.
— А, ну если так… — Шутов многозначительно двинул бровями, сложил руки на груди и придал лицу выражение сосредоточившегося на решении головоломки идиота.
Волны врезались в них, волокли назад, тащили за ноги, каждый изнурительный рывок вперед давался все с большим трудом. Наверху разверзлись небеса, поливая хлещущими струями. Девушка снова что-то закричала, но все, что он мог слышать, — тупой гул в ушах.
— Галактический сиротский приют станет проектом, который обратит на себя внимание лидеров всех народов и рас, входящих в лигу. О мультимедийной раскрутке проекта мы позаботимся особо. Именно поэтому нам нужно, чтобы во главе проекта стоял человек, которому мы можем всецело доверять.
— У ведомства проблема с кадрами?
Макс решил, что, должно быть, уже умер. Он больше не чувствовал боли. Все, что он видел, — ее лицо, горящий взор, слипшиеся от воды ресницы. Мужчина мог попасть и в худшую ситуацию, чем умереть с таким образом в голове.
Полковник усмехнулся.
Но ее глаза сердито и одновременно возбужденно пылали. Она хочет, чтобы он помог, сообразил Макс. Она нуждается в помощи. Инстинктивно он обхватил ее рукой за талию, чтобы они буксировали друг друга.
— Как ты думаешь, одобрит ли галактическая общественность назначение военного на пост директора приюта?
— Я уже высказал свое мнение на сей счет: идиотизм чистой воды.
Макс потерял счет времени — сколько раз они уходили под воду и снова выталкивали друг друга. Когда он увидел выступающие скалы, клыками пронзающие бурлящий мрак, то бездумно направил туда измученное тело, чтобы спрятаться. Яростная волна подбросила их так же легко, как палец сбивает муравья с камня.
Макс врезался плечом в валун, но едва осознал удар. Потом почувствовал под коленями песок и гравий, царапающий кожу. Волны яростно волокли их назад, но они все-таки вползли на каменистый берег.
— Вот именно, — неожиданно легко согласился с Шутовым полковник. — Ты единственный военный, который может занять эту должность.
Отвратительная рвота выворачивала его так, что он почти уверился, будто тело распадается на части. Когда худшее осталось позади, он, кашляя, перекатился на спину. Небо вертелось перед Максом, черное и сверкающее. Озабоченное лицо нависло над ним почти вплотную. Рука нежно провела по лбу.
— Чем я хуже других?
— Ты являешься приемным отцом «зайца».
— Ты справился, морячок.
— Ты это брось, — напрягся Шутов. — Мне приемные дети ни к чему.
Макс молча смотрел на нее. Она была невероятно красивой, настолько, что он мог бы принять ее за прекрасное видение, если бы обладал достаточным воображением. В свете вспыхивающих молний он разглядел густые золотисто-рыжие волосы, спадающие вокруг лица вниз на плечи и на его грудь. Ее глаза были таинственного зеленого цвета, как спокойное море. Вода стекала с нее на него; Макс потянулся и коснулся восхитительного лица, уверенный, что пальцы пройдут сквозь призрачную плоть. Но почувствовал кожу, холодную, влажную и мягкую, как весенний дождь.
— Никто и не заставляет тебя его усыновлять. Ты станешь приемным отцом «зайца» только в глазах общественности. Более того, я уверен, что через неделю-другую мы непременно отыщем если не родителей, так хотя бы родную планету твоего пришельца. Отыскали бы быстрее, но торопиться не в наших интересах — нужно сначала раскрутить проект. Ну, а как сбудем с рук «зайца», так и ты к своей службе вернешься.
— Настоящая, — его голос был хриплым и каркающим. — Вы настоящая.
— Точно? — Шутов недоверчиво прищурился.
— Чертовски верно.
— А ты что думаешь, тебе со всей Галактики станут беспризорников свозить? Не те сейчас времена, Толя. Детей не бросают на произвол судьбы, о них есть кому позаботиться, даже если они теряют родителей. Твоего «зайца», скорее всего, просто забыли на пересадочной станции. Вот он и забрался в твой корабль. А родители, или с кем он там летел его уже обыскались.
Лила улыбнулась, потом приложила ладони к его щекам и засмеялась:
Шутов в задумчивости провел пальцами по гладко выбритому подбородку.
— Вы живы. Мы оба живы.
— Всего на две недели?
И поцеловала спасенного. Глубоко, щедро, пока у него не закружилась голова. Под поцелуем крылся восторг. Он чувствовал ликование, а не просто облегчение.
— Приблизительно, — ушел от прямого ответа полковник. — Тебе и делать-то ничего не придется, только с прессой общаться. Мы тебе в штат лучших специалистов выделим.
Макс снова посмотрел на девушку, но ее облик странно расплывался, как будто неземное создание испарялось в пространстве, и последнее, что он увидел, — эти невероятные пылающие глаза.
— И где будет находиться приют?
— Никогда не верил в русалок, — пробормотал Макс и потерял сознание.
— Помнишь, когда врата возводили, неподалеку от пересадочной собрали станцию, оборудованную под гостиницу для строителей? Сейчас она пустует. Думали даже ее демонтировать. Ну, а раз такой случай подвернулся, решили переоборудовать под Галактический сиротский приют. На станции есть все необходимое — санчасть, зона отдыха, тренажерный зал, пищеблок. Есть даже секции, оборудованные для существ, живущих в иной атмосфере, при другой силе тяжести. Имеется бассейн для водоплавающих. Нужно только все немного подчистить, привести в порядок, жизнерадостные картинки по стенкам развесить, — Плахотнюк улыбнулся, как будто планировал ремонт собственного дачного домика. — Работы уже ведутся.
— Только на две недели, — твердо произнес Шутов. — И ни дня больше.
— Договорились, — Плахотнюк протянул ему световое перо. Майор с тоской посмотрел на полковника.
— Знаешь, Колька, ни за что бы не подписался на такое дело, если бы просил об этом кто другой.
— Знаю, — улыбнулся Плахотнюк. — Именно поэтому я здесь.
Шутов безнадежно махнул рукой и подписал приказ, Плахотнюк тотчас же выдернул бумагу у него из-под руки.
— Ну, вот и отлично, — сказал он, пряча бумагу в папку. — Ильина к себе берешь?
Глава 2
— Не привык я друзьям пакостить, — мрачно отозвался Шутов.
— Как знаешь, — полковник захлопнул папку и счастливо улыбнулся. — С новым назначением тебя, майор!
* * *
— Бедняжка, — прошептала Коко, великолепная в струящемся лиловом восточном халате, паря возле кровати и наблюдая орлиным взором, как Лила поглаживает висок пребывающего в бессознательном состоянии гостя. — Что с ним могло случиться?
На превращенной в сиротский приют станции Шутова встретил коренастый мужичок невысокого роста в синем джинсовом комбинезоне и серой бейсболке с замасленным козырьком и большими синими буквами KGB на тулье. При виде гостя мужичок подтянулся и браво, по-военному скользнул кончиками пальцев по краю козырька.
— Господин майор!..
— Придется подождать, потом выясним.
— Отставить, — махнул рукой Шутов и недовольно поморщился. — Мы здесь все гражданские.
Лила обвела нежными пальцами бледное лицо на подушке. «Около тридцати», — предположила она. Никакого загара, хотя уже середина июня. «Домосед», — решила девушка, несмотря на то, что у него довольно развитая мускулатура. Мужчина в хорошем тонусе, разве что чересчур долговязый. Его вес доставил немало трудностей, пока она тащила спасенного к автомобилю. Лицо худощавое, слегка вытянутое, приятные черты. «Интеллектуал», — определила она. Безусловно, привлекательный рот. Скорее даже романтический типаж из-за бледности. Глаза сейчас закрыты, но Лила знала, что они синего цвета. Почти высохшие, запорошенные песком волосы длинные, густые и такие же темные и прямые, как ресницы.
— Понятненько, — заговорщицки улыбнулся мужичок. — И как же мне к вам обращаться?
— По имени-отчеству, — ответил Шутов. — Анатолий Николаевич.
— Позвонила врачу, — сообщила Аманда, поспешно входя в спальню, потом ухватилась за изножье кровати и хмуро взглянула на пациента. — Он сказал, что мы должны доставить его в отделение неотложной помощи.
— Понятненько, — кивнул мужичок. — Ну, а я, значит, буду техник-инженер Степан Скворцов. — Он хотел было снова козырнуть, но вовремя одумался. — Могу доложить, Анатолий Николаевич, что все вверенные мне системы функционируют нормально.
Лила видела, что молния продолжает сверкать прямо возле дома, а дождь хлещет по окнам.
— На каких кораблях летали, Скворцов? — поинтересовался Шутов.
— Не хочется снова вытаскивать его наружу, если можно обойтись без этого.
— Да много на каких. — Степан подхватил выскочивший из грузового окна серебристый контейнер с личными вещами директора и кинул его в ячейку пневмодоставки. — Последние два — «Вечный» и «Гегель». — Шутов одобрительно кивнул: корабли первого класса. — Списан в запас по состоянию здоровья. — Скворцов отправил в ячейку пневмодоставки еще один контейнер. — При аварийной посадке получил множественные переломы. Теперь у меня обе голени и левое предплечье прошиты штифтами из чистого титана с платиновым напылением, — Степан показал Шутову левую руку.
— Считаю, она права. — Сюзанна встала с другой стороны. — И так же уверена, что Лила должна принять горячую ванну и лечь в постель.
Третий, последний, контейнер Шутов отправил в ячейку пневмодоставки сам.
— Я в порядке.
К настоящему моменту Лила завернулась в шерстяной халат, согретая им и основательной порцией бренди. В любом случае она слишком наслаждалась заботой о себе, чтобы отвергнуть ее.
— Сколько человек на станции? — спросил Шутов, следуя за Скворцовым по застланному желтой синтетической дорожкой коридору.
— Ты сошла с ума. — Кики массировала шею Лилы, попутно читая лекцию. — Нырнуть в океан в разгар шторма.
— Вместе с нами — тринадцать. — Степан на секунду остановился, чтобы поправить на стене покосившуюся клон-репродукцию картины «Утро в сосновом лесу», известную в народе как «Три медведя». — Десять человек с очень разными, в том числе и иностранными фамилиями. Все, похоже, крупные специалисты в своих областях — из лабораторий не вылезают. Все с приставкой «экзо»: экзобиолог, экзопсихолог, экзолингвист, экзофизиолог, экзотерапевт, экзокультуролог… Еще имеется старший воспитатель и ваш зам, Кира Алексеевна Лавина, — после едва заметной, но весьма многозначительной паузы, Степан кротко добавил: — Милая женщина.
— Не думаю, что могла бы позволить человеку утонуть. — Лила погладила руку Кики. — А где Трент?
Шутов только хотел спросить, где можно встретиться и поговорить с этой милой женщиной, как она сама появилась перед ним.
В том, что это была именно она, Кира Алексеевна Лавина, не могло быть никаких сомнений. Ладненькая фигурка, затянутая в светло-голубой форменный халатик, стройные ножки, шея, как у Нефертити, личико — пожалуй, что и посимпатичнее будет, гладко зачесанные назад черные волосы. Кто еще так мог выглядеть, если не воспитатель?
Кики вздохнула, вспомнив о муже.
С видом изумительно независимым, вздернув подбородок, Кира Алексеевна приблизилась к мужчинам и, холодно кивнув Степану, пронзила взглядом Шутова.
— Вы, как я понимаю, директор?
— Они со Слоаном хотят удостовериться, что отреставрированные помещения не пострадали. Дождь довольно сильный, и они беспокоятся, что вода протечет в комнаты.
— Так точно, — коснулся подбородком груди Шутов. — Всегда к вашим услугам.
— Спасибо, господин Шутов, — одними губами улыбнулась Кира Алексеевна. — Но в ваших услугах я не нуждаюсь.
— Думаю, пора приготовить легкий куриный супчик.
— Не зарекайтесь, Кира Алексеевна, — открыто улыбнулся Шутов. — В жизни чего только ни случается. Кстати, можете называть меня Анатолием.
— Анатолием Николаевичем, — уточнил Скворцов.
В Коко взыграли материнские инстинкты, и она изучающе посмотрела на мужчину в постели.
— Надеюсь, у вас имеется педагогический опыт, господин Шутов?
— Когда он проснется, бульон придется очень кстати.
— Само собой. — Взгляд Шутова метнулся по стенам коридора и остановился на клон-репродукции картины «Апофеоз войны». — Я-а-а… занимался преподаванием… И воспитанием также… У меня есть диплом… Я-а-а… — Шутов прямо посмотрел в глаза своему заму, он наконец-то нашел нужный ответ: — Меня дети любят.
— Замечательно. — Кира Алексеевна выдернула из нагрудного кармашка заверещавшую персоналку и, даже не посмотрев, кто ее разыскивает, нажала кнопку отбоя. — В таком случае, разберитесь немедленно с нашими специалистами.
Макс уже приходил в себя. Он слышал далекие и мелодичные женские голоса. Низкие, мягкие, успокаивающие. Они утешали, как музыка, и выманивали из забытья. Когда он повернул голову, то почувствовал нежное прикосновение ко лбу. Макс медленно открыл глаза, все еще саднящие от соленой воды. Тускло освещенная комната расплылась, потом накренилась, затем выпрямилась и обрела четкие очертания.