Взяв поводья в руки, они пошли туда, где оставили раненого Вуил Липа.

Несчастного готтентота завернули в серое шерстяное одеяло и уложили на овечьей шкуре. Было ясно, что дожидаются Лотара, надеясь на его помощь, но он не испытывал ни малейшей охоты заниматься этим. Ибо точно знал, что Липу никто и ничто не поможет, и оттянул неприятный момент, стянув с седла связанного бушмена и бросив его на жесткую землю. Маленькое тело свернулось в клубок, словно защищаясь. Лотар, стреножив коня, медленно двинулся к остальным, стоявшим полукругом возле завернутого в одеяло готтентота.

Еще издали он заметил, что яд подействовал очень быстро. Одна половина лица несчастного Липа чудовищно вздулась и покрылась зловещими фиолетовыми полосами. Глаз целиком закрылся из-за отека, а веки стали похожи на переспевшие виноградины, черные и блестящие. Второй глаз был широко открыт, но зрачок сузился до размеров игольного ушка. Лип не узнал Лотара, когда тот наклонился над ним. Он дышал тяжело и прерывисто, каждый вздох давался с диким трудом, так как легкие были, по всей видимости, парализованы ядом.

Лотар дотронулся до его лба — кожа была холодной и липкой, как у рептилии. Знал, что остальные наблюдают за ним, ожидая каких-то действий. Уже много раз они видели, как он залечивал огнестрельную рану или вправлял сломанную ногу, выдирал больной зуб — в общем, исполнял обязанности доктора. Надеялись, что и сейчас сделает что-нибудь для их умиравшего товарища. Эти ожидания и собственная беспомощность раздражали Лотара больше всего.

Внезапно с губ Лига сорвался хриплый крик, и он затрясся, как в припадке эпилепсии. Единственный открытый глаз закатился, стал виден только налитый кровью белок, тело под одеялом изогнулось дугой.

— Это предсмертные конвульсии, — тихо сказал Лотар. — Как после укуса ядовитой змеи. Они не продлятся долго.

Умирающий бился о землю, скрежеща зубами и высунув распухший посиневший язык. Он кусал его, раздирая до крови. Хлынула кровь, попадая в неработавшие легкие, и Лип стал задыхаться, хотя редкие стоны еще прорывались сквозь стиснутые челюсти.

Тело несчастного еще больше изогнулось, охваченное новым приступом, из-под одеяла раздался вдруг страшный треск. Это отравленный организм начал освобождаться от фекалий, разнося вокруг жуткую, тошнотворную вонь. Смерть была долгой и отвратительной. Когда наступил конец, окружившие Липа товарищи, не ведавшие, что такое страх, содрогнулись от ужаса, став мрачнее тучи.

Торопясь, они выкопали неглубокую могилу и свалили в нее завернутое в испачканное серое одеяло тело. А по том также торопливо забросали могилу землей, словно желая побыстрее отделаться от этого ужаса и страха. Один из слуг соорудил из веток небольшой костер и заварил кувшин кофе. Лотар вытащил из мешка полупустую бутылку бренди. Они в молчании передавали бутылку из рук в руки и избегали смотреть туда, где лежал в песке голый, сжавшийся в комок бушмен.

Покончив с кофе и бренди, Варк Яан, готтентот, говоривший на языке санов, привстал с корточек и выплеснул кофейную гощу в костер.

Он пересек площадку и подошел к бушмену, приподнял его с земли за связанные запястья, так что тот повис, растянувшись в рост, на собственных руках. Готтентот поднес бушмена к костру и достал из него горящую веточку. По-прежнему удерживая бушмена одной рукой, дотронулся веточкой до обнаженной мошонки старика. Сан дико вскрикнул, задохнувшись от боли, а на мошонке тут же вздулся прозрачный пузырь, похожий на мягкого серебристого слизняка.

Сидевшие вокруг костра рассмеялись. В этом смехе эхом прозвучали и ненависть, и ужас перед смертью от яда, которую смогло бы удалить страстное желание доставить боль и унижение, на какие только была способна их изобретательность.

Лотар содрогнулся от смеха, поймав себя на том, что в нем самом поднимаются те же животные страсти; следовательно, все его собственные понятия о человечности оказывались весьма уязвимыми. Невероятным усилием он подавил их и поднялся па ноги. Хорошо знал, что не сможет предотвратить то, что должно было произойти, как невозможно отогнать львов от только что убитой ими жертвы. Его самого разорвут на части, попытайся он их удержать.

Лотар избегал смотреть в лицо бушмену, в его затравленные желтые глаза. Было совершенно ясно: он понимает, что его ждет смерть, но вряд ли сумеет догадаться, какой она будет. Лотар снова взглянул на своих людей, ощутив вдруг приступ тошноты от того, что увидел. Казалось, от них за версту несет грязной похотью и поистине звериной страстью, исказившей лица почти до неузнаваемости, будто он смотрел сквозь толстое нечищенное стекло.

После того, как каждый из них по очереди взгромоздился на бушмена, повизгивая от наслаждения, словно это была прекрасная женщина, Лотар подумал, что, возможно, в самом конце этого кошмара и будет вознагражден.

— Ну, что же, — старался держаться спокойно, однако охрипший голос выдавал испытываемое им отвращение, — я возвращаюсь к фургонам. Бушмен ваш, но я должен узнать, видел ли он белую женщину или, может быть, слышал о ней. Он должен дать ответ на этот один-единственный вопрос. Пока все.

И направился к своей лошади. Поскакал к фургонам, не оглядываясь. И только раз до него долетел такой истошный крик боли, смешанный с яростью, что кожа покрылась мурашками, но стон тут же затих, унесенный горячим ветром пустыни.

Поздно вечером, когда его люди прискакали обратно, Лотар лежал под фургоном, привесив сбоку весь разбитый и заржавевший фонарь. Читал потрепанный, старенький томик Гете, в сотый раз спасавший его в моменты, когда душа иссушалась и ныла, нуждаясь в поддержке.

В сальном смехе мужчин, спешившихся и расседлавших лошадей, звучало сытое удовольствие, словно они вернулись с буйной пирушки, где наелись и напились вволю. Сварт Хендрик подошел к Лотару, чуть пошатываясь, как после попойки. Бросилось в глаза, что его сапоги были густо забрызганы каплями засохшей крови.

— Сан не видел белую женщину, но от других бушменов в пустыне слышал очень странные и загадочные рассказы о женщине с ребенком из чужой страны, где никогда не светит солнце, которая жила с двумя старыми бушменами.

Лотар приподнялся на локте, вспомнив двух бушменов с девушкой, которых видел.

— Где? Он сказал где?

— Есть место, далеко в глубинах Калахари, которое всеми бушменами считается священным. Сан указал направление.

— Где это место, черт бы тебя побрал?! Где?

— Долгое путешествие, пятнадцать дней пути по меркам санов.

— Но что это за место? Как мы его узнаем, Хендрик?

— А вот этого, — признался черный гигант, — сан нам не сказал. Его желание выжить оказалось не таким большим, как мы думали. Он умер, ничего больше не сказав.

— Завтра же мы отправляемся в указанном направлении.

— Остались еще бушмены, которых мы сегодня упустили. На свежих лошадях мы могли бы догнать их завтра до захода солнца. Там есть женщины.

— Нет! — рявкнул Лотар. — Мы отправляемся в священное место в глубине Калахари.



Когда огромная голая вершина внезапно поднялась прямо посреди равнины, Лотар сначала решил, что это какой-то фокус со светом.

Ни в каких легендах и устных преданиях африканских племен, живших в Калахари, не было даже намека на существование подобного места. Единственные белые, которые путешествовали в этих краях, — Ливингстон и Осуэл, следовавшие по пути к открытому ими озеру Нгами, и Андерсон и Гальтон, охотившиеся здесь, нигде и никогда не упоминали эту гору в своих описаниях.

Вот почему Лотар не верил тому, что в неясных вечерних сумерках видели его собственные глаза. Кроме того, в закатном воздухе висела такая густая пыль, а гора возвышалась за ней столь театрально неестественно, что впечатление странной зрелищности от этого только увеличивалось.

Однако при первых лучах утреннего солнца, когда Лотар снова с нетерпением стал искать глазами гору, оказалось, что ее неподвижный силуэт виден там же, где был вчера, ясно очерченный на фоне розовеющего жемчужного небосклона. Но по мере того как он на лошади приближался к горе, вершина вздымалась все выше и выше над равниной, пока не отделилась вдруг от земли и не повисла над ее поверхностью за зыбкой стеной горячего воздуха.

Когда же наконец Лотар оказался у подножия высокого утеса, то больше не сомневался, что это и есть священное место, о котором говорил перед смертью старый бушмен. И совершенно уверился в том, вскарабкавшись по скользкому каменистому склону и обнаружив па скале восхитительные наскальные рисунки.

— Вот оно, это место, — произнес вслух, — но кряж огромный. Если девушка здесь, мы никогда не найдем ее. Тут полно пещер, запрятанных долин и скрытых впадин — мы можем искать вечно.

Лотар разделил своих людей и разослал разведать ближайшие склоны горы. Потом оставил фургоны в тенистой роще под присмотром Хендрика, которому он доверял меньше всех, а сам верхом решил объехать ее кругом.

После двух дней пути, во время которого он делал записи и составлял приблизительную карту местности с помощью карманного компаса, Лотар с некоторым допущением мог бы сказать, что подножие горы простирается примерно на тридцать миль в длину и четыре или пять миль в ширину, являясь, по сути, небольшим кряжем с пластами гнейса и песчаника.

Он обошел восточную оконечность, определив по компасу, что фургоны остались на противоположной стороне и что к ним сейчас и возвращался. Каждый раз, когда внимание привлекала какая-нибудь расщелина или череда пещер, Лотар стреноживал лошадь и взбирался по камням, чтобы посмотреть их.

Однажды наткнулся на чистый, прозрачный родник, бивший из-под скалы и струившийся по камням в небольшой естественный водоем. Наполнил фляжки водой, потом снял и выстирал одежду, искупался сам, наслаждаясь прохладой воды и чувствуя себя так, словно заново родился на свет.

В нескольких местах он обнаружил новые рисунки на скалах, не переставая восхищаться мастерством древнего художника, столь живо и точно изобразившего фигуры антилопы и буйвола, что даже острый охотничий глаз Лотара не мог ни к чему придраться. Однако все это были лишь древние свидетельства присутствия человека, ничего не говорившие о том, что люди побывали здесь недавно.

Лес и равнина внизу кишели дичью, не составляло труда подстрелить молодую газель или антилопу, что он делал, питаясь свежим мясом каждый день. Вечером на третий день приготовил себе восхитительных кебаб из печени и почек, поджарив их на веточке над костром, а затем на углях.

Запах свежего мяса привлек к стоянке нежданного гостя. Весь остаток ночи Лотару пришлось провести на ногах, стоя с ружьем возле лошадей, пока голодный лев рычал и выл в темноте сразу за кольцом света, отбрасываемого костром. Утром осмотрел следы, и стало ясно, что это немолодой лев, далеко не в расцвете сил, с поврежденной лапой, из-за чего сильно хромал.

— Опасный хищник, — пробормотал Лотар, надеясь, что отогнал животное.

Но надеялся напрасно, ибо с приближением сумерек лошади опять начали вести себя беспокойно, прядая ушами и пофыркивая. Должно быть, весь день лев держался на расстоянии, а после захода солнца, осмелев, закружил возле лагеря снова.

— Еще одна бессонная ночь, — выругался Лотар, наваливая на костер ветки покрупнее. Приготовившись стоять на страже, натянул на себя плащ и расстроился из-за пустяка. Одной латунной пуговицы не хватало; значит, ночной холод заберется под одежду.

Ночь была длинной и противной, но вскоре после полуночи уставший от бесплодного бдения зверь, похоже, ушел. Лотар слышал, как он зарычал где-то у края заросшей травой впадины примерно в полумиле от лагеря, а потом на лес опустилась тишина.

Засыпая от усталости, Лотар проверил уздечки на лошадях и подсел к костру поближе. Завернулся в одеяло, не раздеваясь и не снимая сапог. А через несколько минут провалился в глубокий, без всяких сновидений сон.

Он пробудился внезапно, резко приподнявшись на земле и схватившись обеими руками за ружье, в ушах эхом отдавался громоподобный рев взбесившегося льва.



Костер погас, превратившись в кучу пепла, верхушки деревьев темнели на фоне бледневшего утреннего неба. Сбросив одеяло, Лотар вскочил на ноги. Встревоженные лошади пофыркивали и били копытами, повернув головы в сторону поляны, серебристая полоса которой виднелась сквозь деревья мопани.

Лев заревел снова. Видимо, зверь находился где-то в полумиле, в том направлении, куда смотрели лошади. В ночном воздухе рев разносился столь отчетливо, что человеку неопытному могло показаться, будто лев совсем близко, хотя на самом деле это была лишь игра звука.

Лес наполнился жуткими звуками, заставившими Лотара вздрогнуть. Никогда прежде он не слышал, чтобы рев льва был столь яростным и столь беспощадным, а в следующее мгновение застыл на месте. В коротком промежутке между рыками зверя разнесся еще один безошибочный звук, и это был человеческий крик, в котором слышался поистине смертельный ужас.

Лотар действовал не раздумывая. Схватив за уздечку своего лучшего коня, на котором обычно охотился, вскочил без седла, вонзил шпоры и понесся галопом к поляне. Прижавшись к шее лошади, так что ветки деревьев свистели над головой, выскочил на открытое место, остановился и начал лихорадочно осматриваться кругом.

За те несколько минут, что прошли с момента, когда он проснулся, свет стал ярче, небо на востоке полыхало оранжевым огнем. Взгляд Лотара остановился на высоком дереве мопани, одиноко поднимавшемся посреди сухой травы чуть в стороне от леса. Там, высоко, что-то было, какое-то большое темное пятно, которое дергалось со странным ожесточением, раскачивая и ломая ветки.

Разнесся очередной оглушительный рев, сопровождаемый новым пронзительным криком. Только сейчас Лотар смог рассмотреть, что происходит высоко над землей на верхушке мопани, и отказался верить своим глазам.

— Великий Боже! — прошептал он охрипшим голосом, ибо никогда в жизни не видел, чтобы лев взобрался на дерево.

На качавшихся толстых ветвях сидела огромная светло-коричневая кошка, которая задними лапами цеплялась за ствол, а передними пыталась достать, бешено колотя по сукам, человека, находившегося прямо над ней.

— Ну, ну! — Лотар рванул лошадь с места и через минуту оказался под мопани. Соскочив на землю, закружился у ствола. Задрав голову и уперев приклад ружья высоко в грудь, он старался прицелиться в зверя как можно лучше.

Однако лев и ёго жертва смешались в один тесный клубок, ясно выделявшийся на светлом фоне неба. Пуля снизу могла поразить обоих или рикошетом отскочить от ближайшей ветки.

Лотар метался из стороны в сторону, пока не нашел просвет меж густых ветвей. Повалился на спину, целясь, но все еще медля с выстрелом. В это мгновение лев ударил лапой человека, наполовину стянув его с шаткого насеста. Раздавшийся крик был столь жалким, в нем было столько боли, что Лотар уже не ждал ни секунды.

Он метил в позвоночник у самого хвоста, в самую дальнюю точку от скорчившейся жертвы, которая все еще отчаянно цеплялась за одну из ветвей. Раздался выстрел, тяжелая пуля размозжила льву кости между напрягшимися задними ногами, пробила позвонки на локоть вверх, повредила нервы, ведущие к конечностям, и вылетела, вырвав клок кожи с мясом из спины.

Задние ноги льва судорожно сжались, длинные желтые когти невольно спрятались под свои кожаные подушечки, ослабевшие лапы перестали цепляться за ствол. Огромная светло-коричневая кошка с мучительным ревом начала соскальзывать вниз, с силой ударяясь о ветки и выгибая спину от нестерпимой боли.

Свою жертву лев потянул за собой, глубоко вонзив в нее передние лапы. Они шлепнулись на землю громоздкой кучей. Лотар, в момент падения отскочивший от дерева, ощутил эхо удара подошвами сапог и тут же устремился вперед.

Задние ноги животного, похожие на лапы лягушки, неподвижно растянулись по земле, наполовину похоронив под собой человеческое тело. Но, привстав на передних лапах, лев с оглушительным ревом подтянулся к Лотару и снова раскрыл свою страшную пасть. Из нее пахло мертвечиной и гниением, горячей смердящей слюной Лотару обдало лицо и обнаженные по локоть руки.

Он направил ствол ружья прямо в эту ужасную пасть и выстрелил не целясь. Пуля вошла в мягкое небо в глубине глотки и вышла на голове, разворотив зверю череп и разбрызгав розовые от крови мозги по земле. Еще целую секунду лев неподвижно стоял, подтянувшись на передних лапах, а затем выпустил из легких последних воздух и рухнул на бок.

Бросив ружье, Лотар кинулся к человеку, задавленному огромным желтым телом, и попытался вытащить его за худые загорелые ноги, торчавшие из-под туши. Не получилось.

Тогда ухватился за львиный хвост и изо всех сил потянул тушу на себя. Сдвинул с места и перевернул на спину, высвободив наконец лежащего под ней человека. Это была женщина. Наклонился и поднял ее на руки. Голова с черной шапкой кудрявых волос была безжизненно откинута назад. Подложив под шею ладонь, будто держа новорожденного, Лотар заглянул в лицо.

Это было лицо с фотографии, лицо, которое он так давно мельком увидел в подзорную трубу, которое преследовало и сводило его с ума, но в нем не было никаких признаков жизни.

Длинные темные ресницы были плотно сомкнуты, полные мягкие губы приоткрылись, обнажив ровные белые зубы, тоненькая струйка слюны стекала с уголка рта.

— Нет! — ожесточенно замотал головой Лотар. — Ты не можешь умереть! Нет, это невозможно, после все-го, что я… — Он умолк, не договорив. Из темной гривы волос на широкий лоб выползла змейка, темная злая змейка свежей крови.

Рванув с шеи тонкий хлопчатобумажный платок, стер кровь со лба, однако она тут же залила лицо девушки снова. Лотар едва успевал ее промокать. Раздвинул густые кудри на макушке и увидел рану на белевшей коже — не широкий, но глубокий разрез от удара об обломившуюся ветку при падении. На дне раны виднелась светлая черепная кость. Зажав края, Лотар приложил сверху носовой платок, а шейным обвязал вокруг.

С необыкновенной осторожностью придерживая голову девушки у себя на плече, он поднял безжизненное тело и попытался усадить у ствола. Одна грудь девушки обнажилась. Она была такой бледной, нежной и беззащитной, что Лотар на мгновение замер, ибо кощунственным показалось просто видеть это. Быстрым и виноватым движением прикрыл ее, переведя взгляд на ногу.

Там раны были страшными. Два глубоких рваных разреза, идущих параллельно по икре левой ноги до самой пятки. Лотар уложил девушку на землю и, склонившись возле нее, осторожно приподнял раненую ногу. Он боялся, что сейчас хлынет артериальная кровь. Но этого не произошло. Медленно сочилась кровь из вены. Лотар облегченно вздохнул.

— Благодарю тебя, Боже.

Стянул с себя тяжелую военную шинель и подложил под раненую ногу, чтобы не попадала грязь, а затем снял через голову рубашку. Он не стирал ее два дня, с тех пор как купался в ручье, и она пропахла потом.

— Ничего другого все равно нет. — И Лотар начал рвать рубашку на полосы и обвязывать ногу.

Он хорошо знал, что настоящая опасность таится именно в этих ранах, ибо в них попало то, что было на когтях и клыках зверя, питавшегося мертвечиной, — почти столь же смертельное, что и яд на стрелах бушмена. Особенно заразными были когти, прятавшиеся в подушечках на лапах. В этих кожаных мешочках накапливалась засохшая кровь и кусочки гниющего мяса. Инфекция почти наверняка могла стать источником смертельного воспаления или гангрены.

— Нам нужно добраться до лагеря, Сантен. — Лотар невзначай назвал девушку по имени, отчего сердце у него странно сжалось. Страх за ее жизнь охватил его с новой силой, когда он, дотронувшись до Сантен, почувствовал, какой холодной, почти ледяной стала кожа.

Схватил ее за запястье, нащупывая пульс, и задрожал от панического ужаса, потому что пульс едва-едва прощупывался и был неровным. С величайшей осторожностью приподняв Сантен, укутал в шинель и поискал глазами лошадь. Она паслась у дальнего края поляны. Голый по пояс, зябко дернув плечами от утренней прохлады, кинулся туда.

Когда вернулся и наклонился, чтобы поднять Сантен с земли, замер на месте от испуганного изумления.

Высоко из ветвей дерева донесся крик, который вмиг пробудил глубоко запрятанные, полузабытые инстинкты. Это был пронзительный крик голодного младенца. Резко выпрямившись, Лотар стал пристально вглядываться в просветы между ветвями наверху ствола. И увидел там, на суку, висящий сверток, который дергался и раскачивался из стороны в сторону.

«Женщина с ребенком!» — на память тут же пришли слова умершего бушмена.

Уложив голову девушки, как на подушке, на теплой туше льва, Лотар взлетел на могучий ствол мопани и, обдирая руки, добрался до свисавшей с крепкой ветки сумки. Это был мешок, сшитый из шкуры животного. Развязав, заглянул внутрь.

На него смотрело вопящее и негодующее крошечное лицо малыша, который, увидев Лотара, заорал от испуга еще оглушительнее.

Память о собственном сыне нахлынула на Лотара так внезапно и с такой болью, что он сморщил лицо и замотал головой, раскачиваясь на ветке. Осторожно и крепко притянул к себе брыкавшегося и орущего малыша и улыбнулся искаженной от боли, но счастливой улыбкой.

— Для такого маленького мужчины у тебя громкий голос, — хрипло прошептал он. Ему даже в голову не пришло, что это может быть девочка: такая вызывающая ярость могла звучать только в голосе мужчины.



Легче было перенести стоянку к дереву мопани, чем двигать с места Сантен. Лотар захватил с собой малыша. Удалось обернуться меньше, чем за двадцать минут. Каждую минуту, что беспомощная мать лежала одна, он трясся от страха и почувствовал громадное облегчение, когда подвел наконец нагруженную лошадь к тому месту, где оставалась Сантен. Она была по-прежнему без сознания, а ребенок на руках Лотара весь промок и неистово кричал от голода.

Лотар вытер маленькую розовую попку пучком мягкой травы, припоминая, как делал это своему собственному сыну, и уложил малыша на шинель так, чтобы он смог дотянуться до груди лежавшей без сознания матери.

Затем подвесил над костерком котелок с водой и бросил туда простерилизовать большую загнутую иглу и пучок крепких белых ниток, которые достал из своего мешка. В кувшине с горячей водой вымыл руки карболовым мылом, выплеснул воду и, наполнив кувшин снова, начал промывать с мылом глубокие рваные раны на ноге. Вода была обжигающе горячей, но он густо намыливал рану, лил горячую воду, смывал мыло, потом намыливал снова и снова споласкивал. И так несколько раз кряду.

Сантен тихонько стонала и слабо вздрагивала, но Лотар удерживал ее, продолжая методично скрести страшные раны. Наконец закончил, не совсем удовлетворенный, но в полной уверенности, что если будет делать это и дальше, то повредит мягкие ткани так, что они никогда не заживут. Затем взял свой седельный мешок и вытащил из него бутылку виски, которую носил с собой уже четыре года. Ему ее преподнес немецкий доктор-миссионер, выхаживавший его самого после ранения, полученного во время кампании против вторжения Смэтса и Боты. «Возможно, это спасет вам когда-нибудь жизнь», — сказал тогда доктор. Лотар не помнил имени своего спасителя, драгоценной желто-коричневой жидкости осталось с тех пор вполовину меньше, но она осталась.

Он лил виски в открытую рану, пальцем помогая жидкости проникнуть на самое дно глубоких разрезов. Последние капли из бутылки вылил на повязку на голове Сантен.

Потом выудил из кипящего котелка иголку с ниткой и, уложив ногу девушки к себе на колено, сделал глубокий вдох.

— Благодарение Господу, что она без сознания, — пробормотал Лотар, сжимая концы раны и протыкая их иглой.

Ему потребовалось почти два часа, чтобы зашить разодранную икру. Хотя стежки были не очень ровными, но плотными и правильно наложенными, Лотар, криво улыбнувшись, сравнил себя почему-то с портным, а не с хирургом. Еще одну чистую рубашку использовал, чтобы перебинтовать ногу. Когда делал это, уже знал, что, несмотря на все его усилия, заражение было почти обеспечено. Потом осмотрел рану на голове. Трех стежков хватило, чтобы зашить и ее. Нервное напряжение, которое Лотар испытывал эти несколько часов, свалило его самого. Он лежал на траве не двигаясь и тяжело дыша.

Для того чтобы начать сооружать носилки, потребовалось значительное напряжение воли. Сняв шкуру с туши льва, Лотар развесил ее просушиться на двух длинных побегах мопани мехом кверху. Лошади шарахнулись, учуяв густой запах зверя, но он успокоил их как мог. Приладив к седлу грузовой лошади прямые крепкие шесты для носилок, чтобы те без труда скользили по земле, положил обмякшее тело Сантен, завернутое в шинель, на импровизированное ложе и надежно привязал тонкими гибкими полосками коры.

Со спящим в мешке малышом, держа в руках поводья лошади, тащившей носилки, зашагал в сторону фургонов. Вычислив, что на дорогу уйдет не меньше целого дня, а было уже далеко за полдень, Лотар все равно не стал подгонять лошадей, не рискуя причинять опасную боль девушке.

Незадолго до захода солнца ребенок проснулся и завопил, как голодный волк. Стреножив лошадей, Лотар отнес его к матери, мальчик орал не переставая, беспомощно пинаясь под шинелью, поставив Лотар перед трудным решением.

«Это только из-за ребенка, она никогда не узнает об этом».

Лотар приподнял полу шинели и заколебался, прежде чем коснуться Сантен.

— Прости меня, пожалуйста, — извинился он перед девушкой, лежавшей без сознания, и взял в руку ее обнаженную грудь.

Она была горячей, шелковистой и тяжелой. Лотар почувствовал, как в паху у него заболело, словно от удара, но постарался не придавать этому значения. Он тискал грудь и пытался выжать из нее хоть каплю молока, пока малыш бушевал, открыв рот в яростном крике, а потом резко повернулся на каблуках и отошел.

— Ну, черт подери, что мы теперь будем делать, парень? У твоей мамы пропало молоко.

Взял мальчика на руки.

— Нет, у меня не ищи, дружок. Пустой номер. Боюсь, нам придется разбить здесь лагерь, а мне отправиться за покупками для тебя.

Лотар нарезал колючих веток и выстроил из них некое подобие заграждения для гиен и других хищников, соорудив посередине большой костер.

— Придется тебе ехать со мной, — сообщил неспокойному чаду и, пристегнув холщовый мешок за плечом, поскакал на равнину.

За ближайшим горным утесом он увидел стадо зебр. Спрятавшись за лошадью, как за ширмой, Лотар сумел приблизиться на расстояние выстрела и приглядел кобылицу с маленьким жеребенком. Попал в голову с первого выстрела. Когда подобрался к убитой зебре, испуганный жеребенок отбежал всего на несколько шагов, а потом стал кружить возле матери.

— Прости, дружище.

У осиротевшего малыша не было ни одного шанса выжить: пуля, которую Лотар всадил в маленькую голову, сделала его смерть милосердно легкой.

Склонившись возле мертвой кобылицы, он высвободил черное раздутое вымя из-под задних ног. Удалось надоить половину фляжки теплого молока, которое было желтым от жира и больше походило на сливки. Лотар разбавил его таким же количеством теплой воды, а затем сложил оторванный от рубашки кусочек ткани и смочил ее в получившейся смеси.

Мальчик брыкался и пинался, отворачивая голову, но Лотар терпеливо пытался влить ему в рот хоть каплю молока.

— Это пока что единственное блюдо в нашем с тобой меню.

И тот вдруг понял, что от него требуется, и стал ловить губами стекавшую с ткани белую струйку. Молоко бежало по подбородку, но что-то попадало и в горло; он начинал нетерпеливо орать каждый раз, когда Лотар заново смачивал тряпочку.

В ту ночь они спали вместе. Лотар проснулся еще до рассвета, разбуженный требовательным голодным ревом. Накормил малыша оставшимся с вечера молоком зебры, а потом нагрел на костре кувшин воды и вымыл.

Солнце уже взошло. И он отпустил ребенка на траву. Едва тот очутился на земле, как устремился ползком к лошадям, звонко смеясь от восторга.

В груди у Лотара сжалось. Взяв мальчика на руки, как это бывало с его собственным сынишкой, усадил на спину лошади. Восторгу не было конца. Юный жокей молотил маленькими ножками по бокам лошади, заливаясь радостным смехом, так что та повернула морду, прядая ушами.

— Мы сделаем из тебя наездника, прежде чем ты научишься ходить, малыш, — улыбнулся вдруг с нежностью Лотар.

Но когда подошел к носилкам и попробовал осторожно разбудить Сантен, выражение лица стало тревожным и обеспокоенным. Сантен все еще была без сознания, а когда он приподнял шинель, чтобы осмотреть ногу, голова девушки заметалась по шкуре. Нога посинела и распухла, а вокруг шва запеклась кровь.

— О, Господи, какой ужас, — прошептал Лотар и начал искать выше по бедру следы гангрены, но ничего не обнаружил.

И все-таки его ожидало маленькое неприятное открытие: Сантен нуждалась теперь в таком же уходе, что и ее сынишка.

Быстро раздеть девушку не составило никакого труда, ибо ничего, кроме накидки на шкуры и коротенькой парусиновой юбки, на ней не было. Глядя на нагое тело, Лотар постарался остаться совсем равнодушным и просто выполнить необходимые обязанности по уходу за больной, однако сделать это оказалось выше сил.

До настоящего момента все его представления о женской красоте зиждились на уверенности, что мягкие округлые формы матери, а затем и жены Амелии, вполне в стиле Рубенса, неотразимы. Теперь они разом перевернулись. Женщина, лежавшая перед ним, была худой, как породистая гончая, с впалым животом, под тонкой кожей которого просвечивали крепкие мускулы. Ее кожа, даже там, где не коснулись лучи солнца, была цвета густых сливок, а не белой, как молоко. Волосы на теле не светлые и пушистые, но густые, темные и курчавые. Никаких ямочек на длинных стройных ногах не видно, пальцы не проваливались в привычные обильные телеса, а гладили выносливое, загоревшее под солнцем пустыни тело, шелковистое, как отполированный тик.

Лотар силился не думать об этом, пока с невероятной осторожностью переворачивал Сантен на живот, но когда увидел ее круглые, крепкие и белые ягодицы, похожие на два чудесных страусиных яйца, внутри у него заныло, всего затрясло, будто в лихорадке. И уже не помнил, как закончил мыть девушку.

Никакого отвращения при этом не почувствовал, это было так же естественно, как и мытье ребенка. Снова завернул Сантен в шинель и присел возле нее на корточках, чтобы до мельчайших подробностей рассмотреть лицо.

И опять оказалось, что черты ее лица никак не соответствовали его представлениям о женской красоте. Эта шапка густых, курчавых темных волос живо напомнила ему африканок; черные брови вздымались слишком круто, подбородок упрямо задирался. Вообще в этом лице столько решительного своеволия, что невозможно сравнивать с мягкой уступчивостью всех знакомых ему прежде женщин. И хотя сейчас лицо Сантен было расслаблено, Лотар все равно читал на нем следы и отметины невероятных страданий и перенесенных мук, возможно, таких же, как его собственные. Легким движением коснувшись смуглой теплой щеки, он ощутил какую-то непостижимо фатальную близость к этой женщине, словно так было предназначено судьбой с того самого мига, когда мельком увидел ее много месяцев тому назад. Он резко замотал головой, раздражаясь от своей минутной слабости и нелепой сентиментальности.

— Я ничего не знаю о тебе, а тебе ничего не известно обо мне, — пробормотал с досадой, быстро оглянувшись по сторонам и с некоторым чувством вины увидев, что малыш заполз прямо под ноги лошадей. Радостно взмахивая ручонками, он хватал их за подрагивавшие ноздри, пока животные с любопытством наклоняли к нему свои морды и принюхивались.

Ведя под уздцы грузовую лошадь, с ребенком на руках Лотар добрался до фургонов к вечеру того же дня.

Сварт Хендрик и слуги выбежали навстречу, сгорая от любопытства. Лотар распорядился:

— Я хочу, чтобы для этой женщины соорудили отдельную хижину, рядом с моей. Накройте соломой крышу, а по бокам повесьте парусину, чтобы ее можно было приподнять и чтобы продувало ветерком. К вечеру все должно быть готово.

Он отнес Сантен на свою узкую походную кровать, снова выкупав ее и надев длинную ночную рубашку, которую передала Анна Сток.

Девушка так и не пришла в себя, хотя однажды открыла глаза. Но взгляд был блуждающим и отсутствующим, она пробормотала что-то по-французски, но Лотар не смог разобрать слов.

— Вы в безопасности, — прошептал он. — Вы с друзьями.

Зрачки реагировали па свет, и это обнадеживало, но затрепетавшие веки снова закрылись, Сантен провалилась в беспамятство, а может быть, в глубокий сон, так что пришлось позаботиться о том, чтобы ее ничто не разбудило.

Имея в распоряжении свою полевую аптечку, он смог теперь заново перевязать раны и щедро смазать их мазью, рецепт которой знал от матери. Она лечила от всех болезней сразу.

В это время проснулся малыш, громко возвестив о том, что проголодался. В лагере была коза. Усадив мальчугана к себе на колени, Лотар начал кормить его разбавленным водой козьим молоком. Потом попробовал покормить и Сантен, приложив к губам чашку с теплым бульоном, но она чуть не захлебнулась. Отказавшись от этой мысли, Лотар перенес девушку на кровать, сооруженную из натянутой шкуры, разрезанной на полосы, с овечьим матрасом, накрытым свежей простыней. Сына положил рядом с матерью и ночью несколько раз вставал, чтобы посмотреть, как они.

Уже перед самым рассветом провалился наконец в сон, но был почти моментально разбужен.

— Что такое? — Он машинально потянулся за ружьем, лежавшим в головах.

— Быстрее! — возле уха прозвучал хриплый голос Хендрика. — Животные встревожены. Я думал, что это лев.

— А что это на самом деле было? — вскипел Лотар. — Говори, не тяни!

— Это не лев, а нечто гораздо худшее! Вокруг лагеря всю ночь кружили дикари-саны. Думаю, что они хотели угнать скот.

Лотар опустил с кровати ноги и полез за сапогами.

— Варк Яан и Клайн Бой вернулись? С большим отрядом было бы легче поймать их.

— Нет еще, — покачал головой Хендрик.

— Ладно, будем охотиться вдвоем. Седлай лошадей. Мы не должны позволить маленьким желтым дьяволам уйти слишком далеко.

Встав с кровати, проверил, заряжено ли ружье, потом стянул с постели овечью шкуру и вышел из хижины, поспешив туда, где поджидал его Хендрик с лошадьми.



О-хва не мог заставить себя приблизиться к лагерю чужаков ближе чем на двести шагов. Даже на таком расстоянии незнакомые звуки и запахи, доносившиеся оттуда, пугали его. Звенящие удары топора по дереву, лязг металлического ведра, блеяние козы — все это заставляло вздрагивать; запах парафина и мыла, кофе и шерстяной одежды раздражал нюх; что же касается мужских голосов, в которых слышались непривычные интонации и резкие шипящие звуки, то они наводили на О-хва такой же ужас, как и шипение змеи.

Он лежал, распластавшись, на земле, сердце колотилось так, что в груди стало больно.

— Нэм Чайлд теперь со своим родом, — прошептал он, наклонившись к Х-ани. — Мы потеряли ее, старая мать. И это безумное преследование — настоящая болезнь в твоей голове. Мы оба хорошо знаем, что эти другие убьют нас, если только обнаружат.

— Нэм Чайлд больна. Ты видел следы под мопани, где лежала голая туша льва. Ты видел ее кровь на траве, — прошептала Х-ани в ответ.

— Она со своим родом, — упрямо повторял О-хва. — Они позаботятся о ней. Она в нас больше не нуждается. Она ушла ночью, не сказав нам даже слова на прощанье.

— Старый отец, я знаю, что все, что ты говоришь верно, но разве я смогу улыбнуться снова, если никогда не узнаю, насколько серьезно она ранена? И разве я смогу снова спокойно уснуть, если не увижу, что Шаса спит в безопасности у нее на груди?

— Ты рискуешь нашими жизнями ради того, чтобы взглянуть на кого-то, кто ушел от нас. Для нас они умерли, пусть так и будет.

— Я рискую своей собственной жизнью, дорогой мой муж, потому что для меня она потеряет всякий смысл, если я не буду знать, что Нэм Чайлд, дочь моего сердца, жива и останется жива. Я рискую собственной жизнью ради того, чтобы коснуться Шаса еще раз, и не прошу тебя идти со мной.

Х-ани поднялась и, раньше чем муж успел что-либо возразить, растворилась в темноте, направившись к слабому огоньку среди деревьев, где стоял дозорный. О-хва пополз на коленях вперед, но мужество опять ему изменило, он лег на землю, прикрыв голову рукой.

— Ох, глупая старая женщина. Будто ты не знаешь что без тебя в моем сердце пустыня? Когда они убьют тебя, я буду умирать сотней медленных смертей.

Между тем Х-ани подобралась к лагерю, идя по ветру и поглядывая, в какую сторону относит дымок над костром, ибо хорошо знала, что если домашние животные или лошади учуют ее, то поднимут всех. Каждые несколько шагов она припадала к земле, вслушиваясь всем своим существом в малейший шорох, вглядываясь в тени возле фургонов и хижин на стоянке, боясь увидеть высоких черных мужчин, нарядно одетых и обвешанных поблескивающим металлическим оружием.

Но все в лагере спали. Х-ани различила скрюченные возле костра фигуры, вонь от их тел ударила в нос, она задрожала от страха. Заставила себя подняться и сделать еще несколько шагов, прячась за фургоном, отгородившим ее от спящих мужчин.

Х-ани была уверена, что Нэм Чайлд находится в одной из крытых соломой хижин, но для нее было бы катастрофой выбрать не ту.

Все же решила заглянуть в ближайшую к ней и подползла ко входу.

Ее глаза хорошо видели в темноте, почти так же, как глаза кошки, но все, что она могла сейчас различить, была темная, неопределенных очертаний фигура на приподнятом над землей сооружении, возможно человек.

Фигура зашевелилась и закашлялась.

«Мужчина!» Сердце Х-ани заколотилось так громко, что она побоялась, как бы оно не разбудило этого человека. Отступив, шагнула ко второй хижине.

Здесь тоже спали. Х-ани, едва дыша, двинулась вперед. Ее ноздри затрепетали, как у животного, ибо узнали запах молока, исходившего от Шаса, и аромат кожи Нэм Чайлд, который был для нее слаще всего на свете.

Она присела на колени возле кровати. Шаса, почувствовав ее присутствие, захныкал. Х-ани дотронулась до его лба, а потом поднесла ко рту мизинец, ибо давно приучила мальчика к пальцу, как приучивала всех своих детей, которые таким способом моментально успокаивались, что было крайне важно, так как от их спокойствия часто зависела безопасность клана бушменов. Вот и Шаса тут же затих, ощутив знакомый запах старой женщины.

Х-ани тихонько нащупала лицо Сантен. Жар на щеках сказал ей, что у Нэм Чайлд легкая лихорадка, и она наклонилась пониже, принюхиваясь к дыханию. Оно пахло болью и воспалением, но отвратительного зловония, сопровождающего смертельную заразу, в нем не было. Х-ани страстно захотелось осмотреть раны Сантен и перевязать их, но это желание было тщетным.

Вместо этого бушменка приложила губы к уху девушки, горячо зашептав:

— Мое сердечко, моя маленькая птичка, я прошу всех духов клана защитить тебя. Твой старый отец и я будем танцевать за тебя, чтобы придать тебе сил и излечить тебя от болезни.

Голос старой женщины проник, похоже, в самые глубины подсознания спящей девушки. Наверное, ей стал сниться прекрасный сон, ибо она едва слышно с улыбкой на губах пробормотала:

— Старая мать, старая мать…

— Я с тобой, — ответила Х-ани, — и я буду с тобой всегда-всегда…

Ничего больше произнести не могла, потому что комок застрял в горле, а рыдания готовы были сорваться с горячих губ. Она еще раз дотронулась до ребенка и его матери, коснувшись их губ и закрытых глаз, а потом поднялась с земли и заспешила из хижины. Слезы застилали глаза, огромная печаль затопила сердце, притупив все остальные чувства, и Х-ани проскользнула слишком близко от заграждения, где стояли лошади.

Одна из них фыркнула и забила копытом, замотала мордой из стороны в сторону, учуяв острый незнакомый запах. Когда Х-ани исчезла в ночи, кто-то из лежавших возле костра внезапно вскочил, откинув одеяло, и пошел посмотреть встревоженных лошадей. Не дойдя до них, он остановился и нагнулся над крошечным отпечатком на песке.



Удивительно, до какой степени уставшей чувствовала себя теперь Х-ани, пробираясь с О-хва обратно вдоль подножия горы к своей долине.

Когда они бежали по следу Нэм Чайлд и Шаса, она чувствовала себя так, будто готова бежать вечно, будто снова была молодой и полной нескончаемой энергии и сил, необходимых, чтобы позаботиться о безопасности двоих, которых она любила столь же сильно, как и своего мужа. Но сейчас, когда Х-ани навсегда ушла от них, вдруг остро почувствовала тяжкое бремя возраста. Это ощущение сломило ее так, что обычный ровный бег трусцой сменился на тяжелую поступь. Она едва брела, ощущая боль в ногах и позвоночнике.

О-хва бежал впереди так же медленно, как и жена. Х-ани догадывалась, каких усилий ему стоит каждый шаг. К тому времени, когда узкая полоска солнца показалась над горизонтом, оба лишились сил и цели, которые только и позволяли выживать в этом суровом мире. Во второй раз им пришлось понести тяжкую утрату, но теперь у них не было воли, чтобы выкарабкаться из ужаса, сопровождавшего ее: охотник внезапно споткнулся и согнул ноги, опускаясь на корточки. Никогда еще за долгие годы их жизни вместе она не видела, чтобы горе так его подкосило. И когда присела возле него, О-хва тихим голосом прошептал:

— Старая мать, я устал. Мне бы хотелось уснуть ненадолго. Солнце жжет мне глаза. — И приложил ладонь к глазам, чтобы защитить от солнца.

— Это был очень длинный и тяжкий путь, старейший, но мы в мире с духами нашего клана, а Нэм Чайлд в безопасности со своим родом. Теперь мы можем немного отдохнуть.

Страшная тоска накатила на Х-ани снова, ком застрял в горле, но слез не было. Казалось, что вся влага ушла из ее высохшего старенького тела. Слез не было, но была необходимость выплакаться, засевшая в груди. Х-ани закачалась на согнутых ногах, странный захлебывающийся звук прорывался из горла, и она не услышала топота приближающихся лошадей.

Зато О-хва оторвал руку от глаз и резко приподнял голову, почувствовав дрожание в неподвижном утреннем воздухе. Жена увидела страх в его глазах и, прислушавшись, тоже услышала.

— Нас обнаружили, — сказал бушмен. Какое-то мгновение Х-ани чувствовала, что у нее нет сил даже на то, чтобы бежать и прятаться.

— Они уже близко. — В голосе О-хва послышалось смирение, именно оно подхлестнуло старую женщину.

Она потянула мужа за руку.

— На открытом пространстве они нагонят нас с той же легкостью, с какой леопард настигает испуганную газель.

Оглядевшись по сторонам, Х-ани посмотрела на гору, вздымавшуюся над ними. Саны стояли у подножия склона, покрытого скользкими осыпавшимися камушками и редким кустарником, который заканчивался наверху скалистым выступом.

— Если бы мы могли добраться туда, никакие лошади нам были бы уже не страшны.

— Здесь слишком высоко и слишком крутой склон, — слабо запротестовал О-хва.

— Тут есть путь. — Худеньким пальцем Х-ани показала на едва приметную тропинку, зигзагами бежавшую к просторной каменной площадке в вышине. — Посмотри, старейший, видишь, горные духи указывают нам путь.

— Это серны.

Две крошечные горные серны, встревоженные приближением наездников, мчавшихся из леса, легко перепрыгивали с камня на камень по едва различимой тропе.

— Это не горные духи, — повторил О-хва, наблюдая за стройными коричневыми животными, взлетавшими по почти отвесной голой скале.

— А я знаю, что это духи в облике антилоп, — настойчиво проговорила бушменка, потянув мужа по скользкому склону. — Я знаю, что они указывают нам путь убежать от врагов. Поэтому поспеши, старый упрямец, любящий спорить, другого пути у нас нет.

Она взяла руку О-хва в свою, и вместе они стали перепрыгивать с одного булыжника на другой, цепляясь за скользившие камни почти с прежним проворством, похожие на пару престарелых обезьян.

Но раньше чем они достигли подножия утеса, О-хва повис на руке Х-ани, задыхаясь от боли и тихонько пошатываясь, а она подгоняла его и заставляла взбираться все выше.

— Моя грудь, — плакал, спотыкаясь, он. — В моей груди засело животное, которое поедает мою плоть, я чувствую его зубы. — И тяжело повалился между двумя булыжниками.

— Мы не можем останавливаться. Мы должны продолжать путь.

— Но внутри меня боль. Я чувствую, как зубы вгрызаются в самое сердце.

Из последних сил Х-ани рывком усадила мужа, в этот момент у подножия склона послышался тихий крик.

— Они видели нас, — сказала старая женщина, посматривая на двух наездников, выезжавших из леса. — Они поднимаются вслед за нами.

Она видела, как, спешившись с лошадей, те привязали их, а затем двинулись по склону. Один чернокожий, а у второго голова окружена золотым сиянием, как если бы свет солнца отражался от воды. Эти двое взошли на склон и громко заговорили.

Их голоса звучали решительно и оживленно, в них слышалось ликование, похожее на лихорадочное повизгивание охотничьих собак, которые только что взяли след.

Этот звук подстегнул О-хва, с помощью Х-ани он неуверенно поднялся на ноги, держась за грудь. Губы посинели, а в глазах застыло выражение смертельно раненной антилопы. Это напугало женщину так же сильно, как и голоса мужчин внизу.

— Мы должны продолжать путь.

Где неся, где таща мужа, она подвела его к основанию скалы.

— Я не могу этого сделать. — Голос О-хва был таким слабым, что Х-ани поднесла ухо к его губам. — Я не могу подняться туда.

— Можешь. Я тебя поведу. Ставь ногу туда, куда я. И пошла вверх по скале, по крутой тропинке, где оставила следы своих острых копытец серна, а позади, покачиваясь, брел старик.

В сотне фунтов над землей обнаружили выступ в скале, который загородил их от мужчин. Они с большим трудом поднимались, цепляясь кончиками пальцев за жесткую, обдиравшую ладони поверхность. Открывшаяся внизу бездна, казалось, придала О-хва сил. Он стал цепляться за камни увереннее, но потом опять заколебался и пошатнулся, Х-ани подхватила его за руку и держала до тех пор, пока не прошел приступ головокружения.

— Иди за мной. Не смотри вниз, старейший. Следи за моими ногами и иди за мной.

Они упрямо поднимались все выше и выше. Хотя под ними открылась теперь вся равнина, охотников не было видно из-за выступа в скале.

— Еще совсем немного. Смотри, вон гребень скалы, еще чуть-чуть, и мы будем в безопасности. Вот сюда, дай мне руку.

И Х-ани протянула руку О-хва, чтобы помочь ему перебраться через опасный выступ над пропастью; им надо было перешагнуть через бездну.

Она бросила взгляд вниз и увидела этих двоих снова. На расстоянии и с высоты они казались карликами, укороченными и бесформенными. Охотники все еще находились у подножия скалы, прямо под ней, и глядели вверх. Лицо белого человека сияло, как облако, невероятно бледное и, подумала Х-ани, исполненное злобы. Он поднял руки и показал на нее длинной штукой, которую нес с собой. Никогда раньше Х-ани ружья не видела и даже не сделала попытки спрятаться. Знала, что находится вне пределов досягаемости любой стрелы, пущенной даже из самого мощного лука, и, нисколько не боясь, высунулась из-за выступа, чтобы получше разглядеть своего врага. Она заметила, как рука белого мужчины дернулась, а из штуки, которую он держал, вылетело перышко дымка.

Бушменка не услышала звука выстрела, ибо пуля летела быстрее. Это была мягкая, со свинцовой головкой пуля, которая вошла ей в живот, беспрепятственно проникла вверх, пересекая тело, разрывая на части внутренности, и вышла на спине в дюйме от позвоночника. Силой удара Х-ани отбросило на стену, а затем ее безжизненное тельце рухнуло вниз, перевернувшись и вылетев за край выступа.

О-хва закричал и потянулся за ней, он успел коснуться ее кончиками пальцев раньше, чем она ускользнула, и повис на краю ущелья.

— Моя жизнь! — прокричал старый охотник вслед Х-ани. — Мое маленькое сердечко!

Боль внутри и новая скорбь были невыносимыми. О-хва разрешил своему телу закачаться и тихонько крикнул:

— Я иду за тобой, старейшая, до самого конца нашего пути.

И нырнул, не встречая никакого сопротивления, в бездну. Ветер свистел, пока он падал, но больше старик не издал ни единого звука.



Лотару пришлось карабкаться вверх на шесть метров — к месту, где в расщелине скалы застряло тело бушмена.

Он увидел труп сморщенного и худого, как скелет, старика, разбившегося при падении, с ободранной головой. Крови на камнях было совсем мало, словно солнце и ветер иссушили крошечное тело, пока он жил.

На узкой, как у ребенка, талии болталась коротенькая набедренная повязка из светлой кожи и, что удивительно, на шнурке висел перочинный нож. Это был военно-морской ножичек с роговым покрытием, какие обычно встречались у британских моряков, чего Лотар никак не ожидал найти на теле бушмена в дикой глуши пустыни Калахари. Он развязал шнурок и опустил ножичек в карман. Больше ничего ценного и интересного не было. И уж конечно, он не собирался его хоронить. Оставив мертвого старика торчать в расщелине, Лотар сполз вниз, где его ждал Сварт Хендрик.

— Что-нибудь нашли? — спросил негр.

— Старого бушмена, — ответил Лотар. — Но у него было вот это. — И показал ножичек, к которому тот не проявил особого интереса.

— Да, они ужасные воры, эти бушмены, точь-в-точь как мартышки. Потому-то и кружили возле лагеря. Но я бы ни за что не полез в ту пропасть, заросшую колючим кустарником. Спускаться туда опасно, бросьте это.

— Тогда оставайся здесь, — велел Лотар, направляясь к краю глубокого ущелья и заглянув вниз. Дно было сплошь покрыто колючими зарослями. Спуск будет действительно опасен, но Лотара охватило какое-то дикое нежелание прислушаться к тому, что советовал Сварт Хендрик.

Потребовалось целых двадцать минут, чтобы достичь дна ущелья, и почти столько же, чтобы найти труп застреленного бушмена. Это все равно что искать мертвого фазана в густых кустах, не имея хорошей гончей, способной унюхать его. В конце концов, к цели Лотара привело жужжание здоровенных зеленых мух, которые вились над рукой, высовывавшейся из колючих зарослей ладонью кверху.

Он вытянул тело из кустов и увидел, что это женщина, старая ведьма с невозможно сморщенной кожей и болтавшимися грудями, похожими на два пустых кисета из-под табака.

Лотар удовлетворенно хмыкнул, увидев отверстие от пули в том самом месте, куда и целился. Это был очень трудный выстрел. Взгляд остановился на необычайном украшении на шее старухи.

Ничего подобного он в Южной Африке раньше не встречал, хотя в коллекции его отца имелось масайское ожерелье из Восточной Африки, лишь смутно напоминавшее это. Кроме того, то ожерелье было собрано и обработано из бусинок, а для этого старуха собрала цветные камешки и расположила их с отменным вкусом. А потом очень хитро и прочно прикрепила к пластине.

Лотар решил, что такое ожерелье заслуживает всяческого внимания, и, перевернув старуху лицом вниз, попытался развязать жилку, которая была узлом завязана на шее. Кровь из выходного отверстия пули пропитала бечевку и забрызгала несколько цветных камней. Лотар осторожно потер их.

Многие камни сохранили все свои природные грани, другие обточила и отполировала до блеска вода. Старуха собирала их, по-видимому, по высохшим руслам рек. Лотар повернул ожерелье к свету и невольно улыбнулся от удовольствия при виде чудесных искр, которыми оно засверкало на солнце. Завернул ожерелье в носовой платок и осторожно засунул в нагрудный карман.

Кинув еще один взгляд на бушменку, убедился, что ничего интересного в ней больше нет, и, оставив лежать лицом вниз, повернулся к стене ущелья, подъем по которой обещал быть очень трудным.



Сантен почувствовала на своем теле какую-то вязаную материю. Ощущение было столь неприятным и незнакомым, что вернуло ей сознание. Показалось, что лежит на чем-то мягком, но она знала, что это невозможно, так же как невозможным казался проникавший в зеленую парусину свет. Девушка была слишком слаба, чтобы размышлять над всем этим. Когда она попробовала оставить веки открытыми; они сомкнулись снова и больше не поддавались.

Внутри нее была пустота, все странным образом болталось, словно она стала яйцом, сваренным всмятку, и только снаружи осталась хрупкая оболочка. Сравнение почему-то вызвало у нее улыбку, но даже усилие, потраченное на улыбку, оказалось слишком большим, и Сантен провалилась в убаюкивающую темноту.

В следующий раз пришла в себя от звука тихого пения, кто-то пел, а она лежала с закрытыми глазами и вдруг сообразила, что понимает слова. Это была грустная песня о любви, песня-плачь о возлюбленной, которую поющий знал еще до войны.

Голос был мужским и, как ей вдруг показалось, самым волнующим из всех, какие ей когда-либо доводилось слышать. Не хотелось, чтобы песня кончалась, но неожиданно она оборвалась, и мужчина засмеялся.

— А-а, так тебе это тоже нравится, — спросил он на африкаанс. Ответил ребенок: «Да! Да!» Так громко и так отчетливо, что веки Сантен разом открылись. Это был голос Шаса. Все воспоминания той ночи и схватка со львом на дереве мопани мгновенно нахлынули, захотелось снова кричать.

— Моего крошку, спасите моего крошку! — Голова Сантен заметалась по подушке. Только сейчас до нее дошло, что она одна в крытой соломой хижине с парусиновыми боками. Лежит на прохладной кровати одетая в длинную, тонкую и прохладную ночную рубашку.

— Шаса! — позвала Сантен и попыталась сесть, но удалось лишь судорожно дернуться, а из горла вырвался приглушенный хриплый шепот. — Шаса! — на этот раз она собрала все силы. — Шаса! — как лягушка, хрипло проквакала Сантен.

За палаткой послышалось испуганное восклицание, до нее долетел грохот перевернутого стула. Вход в хижину закрыла темная тень, в проеме появилась чья-то фигура, к ней и рванулась Сантен.

Там стоял мужчина. В руках держал Шаса.

Высокий и широкоплечий. Свет был ему в спину, и разглядеть лицо она не могла.

— Итак, спящая красавица проснулась. — Вот он, этот глубокий волнующий голос. — Наконец после долгих ожиданий.

Все еще держа ее сына, шагнул к кровати и склонился над ней.

— Мы волновались, — мягко произнес он. Сантен взглянула в лицо самого красивого мужчины, которого ей когда-либо доводилось встречать, с золотыми волосами и желтыми, как у леопарда, глазами на загорелом золотистом лице.

Шаса у него на руках скакал вверх-вниз и рвался к ней.

— Мама!

— Мой малыш! — Сантен подняла руку вверх, и незнакомец посадил ребенка рядом с ней.

А потом осторожно взял Сантен за плечи и приподнял, чтобы она могла сидеть, опершись на валик за спиной. Руки мужчины загорелые и сильные, а пальцы тонкие, как у пианиста.

— Кто вы? — Голос Сантен был охрипшим и очень слабым, под глазами жуткие синяки.

— Меня зовут Лотар де ла Рей, — ответил он, а Шаса сжал кулачки и колотил ими по плечу мамы, выражая тем самым избыток своих чувств.

— Ну-ну! — Лотар взял маленькие ручки в свои. — Твоя мама еще не готова к такому сильному излиянию твоей любви, пока еще не готова.

Сантен заметила, как смягчилось выражение его лица, когда он взглянул на ребенка.

— Что со мной произошло? Где я?

— На вас напал лев. Когда я выстрелил в зверя, вы упали с дерева.

— Да, это я помню, а потом…

— У вас было сотрясение мозга, воспалились раны от когтей льва.

— И сколько это продолжалось?

— Шесть дней. Но худшее позади. Правда, отечность на ноге все еще большая и воспаление не прошло, мевру Кортни.

Сантен замерла от неожиданности.

— Вы называете меня этим именем. Откуда оно вам известно?

— Я знаю, что вас зовут мевру Сантен Кортни, что вы одна из выживших с госпитального судна «Протеа Касл».

— Откуда? Откуда вы знаете эти вещи?

— Меня отправил на поиски ваш свекор.