— Я смотрел «Баффи».
— Дом после пожара, конечно, перестроили. — Гарри заколебался, неясная тень промелькнула в его серо-голубых глазах, ибо в этом пожаре погибла мать Майкла, а потом торопливо добавил: — С годами я немного расширил усадьбу.
Он отмахнулся:
Сантен улыбнулась: дом напоминал безалаберную старуху, напялившую на себя одежду разных фасонов и стилей, ни один из которых ей не подходил. Греческие колонны и красный кирпич в стиле времен короля Георга выглядели несуразно под белым лепным фронтоном с причудливыми завитушками в капско-голландском стиле. Изогнутые, цвета ячменного сахара дымоходы неуклюже теснились на фоне зубчатых каменных опор и башенок. А за ними, простираясь до самого горизонта, виднелись волнистые поля сахарного тростника, который двигался на легком ветру, будто зеленая поверхность летнего океана.
— Это любимый наркотик репперов, рокеров и тому подобное. У Эминема яйцевидная татуировка на руке. Он даже поместил графическую схему викодина на обложку одного из своих альбомов.
— А там дальше находится Коп Лион. — Гарри показал на точку на западе, где откос плавно закруглялся, образуя что-то вроде густо поросшего лесом амфитеатра вокруг городка Лейдиберга. — Земля Шона, начиная прямо от границы с моей землей. Вон, вон там! Насколько видит глаз. Вместе с Шоном нам принадлежит весь этот откос. И там же усадьба Коп Лион, отсюда сквозь деревья можно различить крышу.
Я совсем перестал успевать за ним, хотя и чувствовал себя превосходно.
— Как красиво! — выдохнула Сантен. — Смотрите, а дальше горы, с настоящими снежными пиками.
Стюарт снова продолжил тему:
— Это гора Дракенсберг, в сотне миль отсюда.
— Один американский психолог описал среднестатистического потребителя викодина как сегодняшнего экономического победителя — ловкого, решающего все проблемы, гибкого. Невероятно трудно его достать, но я вскоре ожидаю поставку и запишу вас в список желающих.
— А что там? — Она показала поверх крыш города, за комплекс сахарного и лесопильного заводов, на белый особняк на склоне долины. — Та земля тоже принадлежит семейству Кортни?
— Спасибо, Стюарт.
— Да. — Выражение лица Гарри изменилось. — Дирку Кортни, сыну Шона.
Он посмотрел на меня, и я понял, что пора уходить.
— Я не знала, что у генерала Кортни есть сын.
Я встал, подавив желание прокатиться на каблуках.
— Иногда ему хочется, чтобы его не было, — буркнул полковник, а затем резко добавил, не желая, по-видимому, продолжать эту тему: — Нам надо поторопиться, сейчас уже почти время ленча. Если нам повезет и почтальон доставит мою телеграмму, слуги будут ждать нас.
— Не пропадайте, Джек, следите за поставками.
— Сколько у вас садов, минхерц? — спросила Анна, с неодобрительным видом оглядывая спутавшиеся заросли растений, когда «фиат» завилял вверх по длинной проезжей дороге Тейнисграаля.
— Понял.
— Думаю, четыре, а может быть, пять.
Он сложил мои покупки в пакет из «Макдоналдса» и проводил меня до двери. Чтобы порадоваться тому, что я могу ходить, не испытывая боли, я направился в гостинцу «Ривер». Нигде поблизости реки не наблюдалось, да и до канала было не меньше двух миль. Я был здесь всего один раз. Когда я сел у окна, ко мне подошла девушка лет двадцати.
— Ах, минхерц, вы выбрасываете деньги на ветер, — суровым голосом произнесла Анна, и Сантен улыбнулась, зная наперед, что теперь в бесконтрольной работе целого сонма садовников будет учитываться каждое су. Потом внимание Анны привлекло что-то другое. — Ой, посмотрите!
— Как дела? — с улыбкой спросила она.
— Отлично.
Она импульсивно встала, ухватившись одной рукой за переднее сиденье, а второй придерживая свою шляпу. У дальнего края белого окрашенного забора, бежавшего вдоль дороги, целое стадо годовалых жеребят подняло ложную тревогу, услышав тарахтенье автомобиля. Они умчались по сочной зеленой траве загона, распустив гривы и взметнув копытами, так что шелковистые шкуры лишь сверкнули под солнцем.
— Что принести?
— Одной из твоих обязанностей, дорогая, будет следить, чтобы лошадей держали в хорошей форме. — Гарри повернулся на водительском сиденье, улыбаясь Сантен. — Нам надо будет выбрать хорошего пони для молодого Майкла.
— Кофе.
— Но ему еще нет и двух лет, — вмешалась Анна.
Мне не требовалось выпить, я и не хотел — наслаждался действием наркотика. Рядом сидел мужчина с книгой. Он поднял голову и кивнул.
— Молодость не помеха, мевру. — Гарри перевел улыбающийся взгляд, в котором мелькнула едва заметная игривая тень, на Анну. — Как, впрочем, и старость!
Вновь обретенное дружелюбие заставило меня произнести:
— Что вы читаете?
— «Пальто убийцы».
— Детектив?
— Господи, нет же. Это антология дневников. Вы можете прочитать одну запись за какой-то день. Самых разных людей, от Пепиз до Вирджинии Вулф.
— Нравится?
— Замечательно. Я пропустил несколько дней, так что сейчас получаю наслаждение, догоняя.
И тут я вспомнил про Риту Монро. Я порылся в карманах и нашел ее адрес. Так, это практически рядом. Выйдя на улицу, я ощутил новый прилив эйфории. Я прошелся мимо больницы.
Найти дом не составило труда. Прошедший мимо францисканский монах гневно взглянул на меня, и я решил, что ему не понравился пакет с символикой «Макдоналдса». В последний раз я разговаривал с францисканцем около аббатства. Рядом с кафе. Я зашел в церковь, чтобы зажечь свечу. С детства усвоил, что свеча — это молитва в действии.
Однажды мне помогло.
Все люди, которых я больше всего любил и с которыми хуже всего обращался, умерли и лежат на кладбище Рахун. В Ирландии посещение могил считается делом чести, священной традицией. В смысле, разве у англичан есть Кладбищенское воскресенье?
Не стану спорить.
Я скверно исполняю свои обязанности. Хожу туда все реже и реже. Не могу даже сказать, что хотел, как лучше, потому что ничего я не хотел, ни тогда, ни сейчас. И вот я украдкой расплачиваюсь. Отсюда свечи, нечто вроде готового возмещения. Один из моих самых любимых авторов детективов, Лоуренс Блок, написал четырнадцать романов про Мэтта Скаддера. Герой, безнадежный алкоголик в первых книгах, становится к концу вылечившимся алкоголиком, цитирующим святого Августина. Мне ранние романы нравятся больше. Если Мэтту в руки попадали какие-либо деньги, он их тут же раздавал. Любой церкви, но католикам доставалось больше всего.
И хотя Анна продолжала хмуриться, выражение ее глаз смягчилось прежде, чем она отвела их от своего спутника.
Я положил деньги в ящик для пожертвований на выходе и стоял у церкви, и тут появился монах. Его голые ноги в открытых сандалиях покраснели от холода. Он пояснил:
— Полезно для кровообращения.
— А, отлично! Прислуга все-таки ждет нас! — воскликнул Гарри и резко затормозил возле больших входных дверей, сделанных из тика. Прислуга выстроилась по старшинству, начиная с шеф-повара зулуса в высоком белом колпаке и заканчивая грумами, садовниками и конюхами. Они все громко хлопали в ладоши и сверкали радостными белозубыми улыбками, так что даже Шаса не выдержал и стал подпрыгивать на руках у Сантен, восторженно вопя.
— Верю на слово.
— А, герой, — засмеялся повар, отдавая Шаса королевский салют, — все вас приветствуют, маленький вождь, и желают вам расти таким же сильным и смелым, как и ваш отец!
Он внимательно всмотрелся в меня. Так же делают полицейские. Это не унижает, но где-то близко.
— Вы не из этого прихода, — заключил монах.
Они вошли в дом. Хозяин с гордостью повел их через просторные комнаты, расположенные несколько беспорядочно. Анна проводила пальцем почти по каждому попадавшемуся на пути предмету и ворчала из-за пыли, лежавшей повсюду. В доме усадьбы Тейнисграаль царила атмосфера благодушия и дружелюбия; обеим женщинам пришлась по душе и длинная, аристократического вида столовая, стены которой украшали охотничьи трофеи, и библиотека с очень дорогими, но покрытыми пылью томами, сложенными стопками больше на полу и на письменном столе, чем на полках.
— Нет, из прихода святого Патрика.
Сантен почувствовала себя как дома почти мгновенно.
Он нахмурился и спросил с явным недовольством:
— Ох, как же хорошо, что здесь снова будут и молодые люди, и симпатичные девушки, и наш маленький мальчик, — взволнованно вымолвил Гарри. — Так хочется, чтобы этот старый дом снова оживился.
— С чего это вдруг вы решили посетить нас сегодня?
— И небольшая чистка тоже не помешает, — проворчала Анна.
Мне очень захотелось послать францисканца куда подальше, но я сдержался. Он ведь был без носков.
Но Гарри уже взлетел по главной лестнице, словно юноша, горя от возбуждения.
Поэтому я сказал:
— Пойдем, позволь мне показать тебе твои комнаты.
— Я шел мимо.
Комната, которую он выбрал для Анны, располагалась рядом с его собственными апартаментами. Сантен вообще не обратила внимания на это, Анна же в смущении опустила глаза, заметив потайную дверь, соединявшую ее комнату со спальней Гарри.
К этому времени меня уже не пускали во многие пабы. Не хотелось думать, что к ним присоединятся церкви. Разговаривать со священниками довольно просто. Ничему не удивляйтесь. Они не живут по обычным правилам. И этот парень не исключение.
— А вот это будет твоя комната, моя дорогая. — Он повел Сантен вдоль верхней галереи и распахнул двери в огромную, залитую солнечным светом комнату, стеклянные двери которой выходили на широкую террасу с видом в сад.
— Знаете, каких двух мужчин я больше всего уважаю? — продолжил вопрошать монах.
— Здесь чудесно, — восторженно захлопала в ладоши девушка, выбежав на террасу.
На секунду я испугался, что он запоет песню Дона Макклина, где есть такие слова: «Отец, Сын и Святой Дух». Я попытался изобразить интерес:
— Конечно, тут надо многое перекрасить и изменить, но ты сама выберешь цвета, занавески, ковры — в общем, все, а сейчас давай посмотрим комнату молодого Майкла.
— Кого?
Когда Гарри открыл дверь на другой стороне галереи, напротив комнаты Сантен, его настроение ухудшилось самым драматическим образом. Едва войдя, она сразу поняла причину.
— Чарльза Хоги и Имонна Данфи.
Присутствие Мишеля ощущалось здесь во всем. Он улыбался ей с фотографий в рамках на стенах: Мишель в форме футболиста стоит с остальными юными членами команды, улыбающимися во весь рот; Мишель в белом костюме для игры в крикет; Мишель с ружьем и целой связкой фазанов. От потрясения кровь отлила с лица Сантен.
— Странные приятели. Я скорее бы подумал о святой Франциске.
— Я подумал, что маленькому Майклу подошла бы комната его отца, — извиняющимся тоном пробормотал Гарри. — Конечно, моя дорогая, если ты не согласна, есть еще дюжина, из которых можно выбрать любую.
Подъехала машина, и монах сказал:
Медленным взглядом Сантен обводила комнату, всматриваясь в ружья в чехлах, удочки для рыбной ловли, биты для крикета, стоявшие в углу; смотрела на книги на полках над письменным столом; на твидовые пиджаки и гетры, висевшие на вешалках.
— Мое такси.
— Да, — кивнула она. — Это будет комната Шаса, и мы оставим в ней все, как есть.
— Ну, замечательно, — засмеялся Гарри облегченно. — Я так рад, что ты не возражаешь.
Все это промелькнуло у меня в голове, пока я звонил у дверей Риты Монро. Дом был чистеньким, аккуратным, приличным. В два этажа, явно чистые занавески. «Осталась привычка с тех лет, что она провела в прачечной», — подумал я. Дверь открылась. Передо мной стояла высокая, худая женщина; волосы стального цвета она стянула в тугой узел на затылке. Наверное, ей лет семьдесят, решил я, но сохранилась она прекрасно. На лице почти нет морщин. Остались даже следы былой красоты. Одетая в белое с ног до головы, она вполне сошла бы за санитарку.
Он поспешил из комнаты, и по галерее разнесся зычный голос, отдававший по-зулусски приказы слугам.
— Да?
Сантен медленно обошла комнату, коснувшись постели, на которой спал Мишель; потерлась щекой о толстый твидовый пиджак, и ей показалось, что материя все еще хранит особый чистый запах его тела; потом перешла к письменному столу, проведя пальцем по инициалам «М.К..», вырезанным ножичком на дубовой поверхности; сняла с полки экземпляр «Jock of the Bushveld» и полистала его; положила книгу обратно и направилась к двери.
— Рита Монро?
В коридоре царила настоящая суматоха: Гарри опять суетился, руководя действиями двух слуг-зулусов, спотыкавшихся под грузом детской кровати. Сантен улыбнулась. Внутри этой тяжелой конструкции из красного дерева с высокими опускающимися боковинами мог бы уместиться взрослый лев.
— Да.
— В этой кроватке спал Майкл, и я подумал, что она выдержит и его сына, как ты полагаешь, дорогая?
— Я — Джек Тейлор. Мне…
Девушка не успела ответить, внизу в холле требовательно зазвенел телефон.
— Вы полицейский?
— Покажи им, куда ее поставить, дорогая, — попросил Гарри и помчался вниз.
— Да.
Он отсутствовал почти полчаса. До Сантен долетали непрекращающиеся надрывные звонки. Полковник прибежал обратно, клокоча от возмущения.
— Входите.
— Этот чертов телефон не перестает звонить. Все хотят встретиться с тобой, дорогая. Ты теперь очень знаменитая леди. Еще один растрепанный журналист хочет взять у тебя интервью.
Рита Монро провела меня в скупо обставленную гостиную. Там были тысячи книг, аккуратно расставленных в каждом подходящем месте, — ничего, кроме книг.
— Надеюсь, вы сказали им «нет», папа.
Казалось, что за последние два месяца каждый местный журналист обратился с просьбой об интервью. История потерявшейся в дикой африканской пустыне девушки, которой удалось спастись вместе с ребенком, на какое-то время заняла первые полосы едва ли не всех газет в Йоганнесбурге и Лондоне, в Сиднее и даже Нью-Йорке.
— Мне нравится читать.
— Я отправил его восвояси, — заверил Гарри. — Однако есть еще кое-кто, кому не терпится увидеть тебя снова.
— Мне тоже.
— Кто же это?
Она как-то странно взглянула на меня, и я поспешил добавить:
— Мой брат, генерал Кортни — он и его жена приехали специально из Дурбана сюда в свой дом в Лион Коп. Они хотят, чтобы мы прибыли к ним на ленч и остались на весь завтрашний день. Я принял приглашение и от твоего имени. Надеюсь, я правильно поступил?
— Полицейские тоже читают, знаете ли.
— О, конечно. Естественно!
Хозяйка взглянула на мой хрустящий пакет и с удивлением спросила:
— Вы принесли с собой ваш ленч?
Анна отказалась сопровождать их в Коп Лион.
Какого черта. Врать так врать. Я сказал:
— Здесь столько дел! — заявила она.
— Мы не всегда имеем возможность нормально поесть.
Прислуга в усадьбе уже присвоила ей свое собственное имя — Чеча, что означало «Торопись!». Это было первое слово на зулусском языке, которое выучила Анна, и вся прислуга с первых же часов начала относиться к ней с осторожным, все возрастающим уважением.
Мне никогда не приходилось встречаться с сержантом морской пехоты, занимающимся муштрой, но я мог хорошо себе его представить. У Риты Монро был именно такой взгляд.
Гарри и Сантен покатили по насыпи, усадив Шаса между собой. Когда они добрались до усадьбы с красиво покрытым соломой домом, рослый бородатый человек быстро спустился по ступеням, чуть прихрамывая, и раскрыл им свои объятия.
— Я думала, они пришлют офицера в форме, — заметила она.
— Это все равно что ты воскресла из мертвых, — мягко произнес Шон Кортни. — Словами невозможно выразить то, что я чувствую. — И он повернулся, чтобы взять Шаса из рук Гарри. — Значит, вот он какой, сын Майкла!
Надо сосредоточиться. Она считала, что я полицейский в гражданской одежде. Я решил действовать по наитию и произнес:
А Шаса что-то затрубил от восторга, обеими руками ухватив генерала за бороду.
— Миссис Монро.
В этот момент на пороге дома появилась Руфь Кортни. Ей было уже за сорок, но еще не было пятидесяти. Это тот возраст, когда любая красивая и элегантная женщина переживает расцвет. Она легким поцелуем коснулась щеки Сантен, с нежностью сказав:
— Мисс.
— Майкл был для нас совсем особенным человеком, и теперь ты займешь его место в наших сердцах.
— Простите.
Позади Руфь стояла молодая женщина. Сантен узнала ее мгновенно по фотографии в рамке, которую генерал Кортни держал при себе во Франции. Сторм Кортни была еще красивее, чем на снимке, с восхитительной кожей на лице, прозрачной и нежной, словно лепестки роз, с сияющими еврейскими глазами, которые она унаследовала от матери. Но ее прелестный рот был капризно надут, во взгляде темных глаз сквозила сварливость, присущая обычно сварливому ребенку, избалованному до крайности. Сторм приветствовала Сантен по-французски:
— Если вы не знаете, замужем ваша собеседница или нет, то правильно будет обращаться к ней «мисс», — вразумила меня Рита Монро.
При этом вид у нее был абсолютно глупым, так что я едва не заорал: «Старая дева!»
— Comment vas-tu?
[136] — Она говорила с чудовищным акцентом. Обе посмотрели в глаза друг друга. Мгновенно возникшая антипатия была взаимной и сильной, они почувствовали это сразу.
Но я изобразил на лице заинтересованное выражение и проговорил:
Подле Сторм стоял с серьезным видом высокий и стройный молодой человек с необычайно добрыми глазами. Марк Андере был личным секретарем генерала. Сантен он инстинктивно понравился так же быстро, как не понравилась Сторм.
— Мисс Монро, не могли бы вы мне объяснить своими словами… почему вы нас вызвали?
Подхватив Сантен под одну руку, а жену под другую, генерал повел их в дом.
Глубокий вздох. Единственная женщина на земле, умеющая вздыхать так многозначительно, как моя матушка. По правде сказать, я с трудом видел в этом существе «ангела святой Магдалины». Но Билл был так уверен в ее милосердии. Она сказала:
Хотя две усадьбы разделяли каких-то несколько миль, дома были разительно непохожи друг на друга. Желтый паркетный пол Лион Копа сверкал, натертый воском, картины на стенах были выдержаны в светлых и радостных тонах — в одном из полотен Сантен угадала работу Поля Гогена из его таитянского цикла, повсюду стояли вазы со свежими цветами.
— Уже в третий раз ко мне вламываются.
— Если позволят дамы, мы с Гарри покинем вас на несколько минут, а Марк вас развлечет.
Потом помолчала и спросила:
Шон увел брата в свой кабинет, пока его секретарь разливал дамам прохладительные напитки.
— Вы не собираетесь ничего записывать?
— Я был с генералом во Франции, и ваш городок Морт Омм хорошо знаю, — сказал Марк, поднося Сантен бокал. — Мы были расквартированы там, пока не ушли на передовую.
В самом деле.
Я постучал себя по лбу:
— Ах, как чудесно, что вы вспомнили сейчас мой дом! — воскликнула Сантен, невольно коснувшись руки Марка. Сторм Кортни, усевшись с ногами на шелковую кушетку в другом конце и напустив на себя вид скучающего безразличия, бросила в ее сторону такой ядовитый взгляд, словно желая испепелить на месте.
— Я запомню.
— Alors, cherie! Значит, вот так! — И, повернувшись к Марку, выразительно посмотрела ему прямо в глаза, продолжая говорить, преувеличенно картавя французский. — Так вы, возможно, помните шато за церковью севернее городка?
Рита Монро явно не поверила, поэтому я заторопился:
Она явно приглашала к разговору на запретную тему, однако Руфь Кортни, интуитивно почувствовав запах пороха, мягко вмешалась, поменяв тему.
— В трех случаях, вы говорите?
— Ну, Сантен, садись рядом со мной и рассказывай. Я хочу услышать все о твоих невероятных приключениях:
— Да, и один раз среди белого дня.
И наверное, в пятидесятый раз Сантен повторила тщательно отредактированную ею самой версию гибели их судна и рассказ о скитаниях по пустыни Калахари.
Она с отвращением поморщилась и сообщила:
— Потрясающе! — в какой-то момент воскликнул Марк Андерс. — Я часто восхищался наскальной живописью в пещерах горы Дракенсберг, потому что некоторые из рисунков действительно на редкость красивы, но я и не подозревал, что дикари-бушмены существуют до сих пор. Охотники выкурили их из тех мест свыше шестидесяти лет назад. Судя по всем описаниям, это опасные и предательски ненадежные маленькие злодеи, настоящий бич племен; я был уверен, что их всех давно истребили.
— В последний раз… они нагадили на ковер.
На диванчике в другом конце комнаты Сторм Кортни театрально вздрогнула.
Ощущая действие таблеток, я едва не сказал: «Обделаться можно». Но вместо этого произнес:
— Я просто представить не могу, как ты могла позволить хоть одному из этих маленьких желтых чудовищ прикоснуться к тебе, cherie. Я наверняка умерла бы от ужаса!
— Очень неприятно. Как вы думаете, кто бы это мог быть?
— Bien sur, cherie, — конечно, дорогая, тебе бы не пришлось бы насладиться едой из живых ящериц и кузнечиков, правда? — милейшим голосом спросила Сантен, отчего лицо Сторм пошло пятнами.
Рита Монро щелкнула зубами. Очень неприятный звук.
В этот момент в комнату, громко топая, вернулся Шон Кортни и прервал их разговор.
— Кто-то из особняка, вне сомнения.
— До чего приятно видеть, что ты, Сантен, уже настоящий член нашей семьи. Ты и Сторм будете, похоже, большими приятельницами, разве нет?
— Мисс Монро, особняков много, нельзя ли конкретнее?
— Несомненно, отец, — промямлила Сторм, а Сантен рассмеялась.
Теперь я уже явно ощутил ее раздражение. Она огрызнулась:
— Ваша Сторм такая милочка, я уже ее полюбила. — Она безошибочно выбрала один из тех эпитетов, из-за которого розовое личико Сторм побелело от ярости.
— Перестаньте! Как будто есть какой-то другой.
— Ну и прекрасно. Но не пора ли обедать, любовь моя?
— Понятно.
Руфь, поднявшись с кресла, взяла Шона под руку и повела их всех на веранду, где под раскидистой кроной цветущей жакаранды был накрыт стол. Сам воздух, казалось, окрасился в лиловый и зеленый цвет, проникая сквозь яркие гроздья на ветвях, ощущение было таким, словно они попали в подводный грот.
Если она не собиралась называть имен, то я уж точно. Я попытался изобразить задумчивость. Как будто взвешивал слова хозяйки.
Слуги-зулусы, собравшиеся неподалеку в ожидании сигнала Шона, унесли Шаса на кухню, будто заморского принца. Восторг Шаса был написан у него на лице, впрочем, и черные лица слуг излучали неменьшую радость.
На самом деле ничего подобного.
— Они его быстро избалуют, если ты только допустишь это, — предупредила Руфь Сантен. — Единственное, что зулусы ценят и любят больше, чем домашний скот, это ребенка-мальчика. А сейчас, дорогая, не могла бы ты сесть рядом с генералом?
— Я напишу подробный отчет, — произнес я после паузы.
Во время обеда всеобщее внимание было привлечено к Сантен, в то время как Сторм, стараясь напустить на себя вид отчужденный и скучающий, уселась на краю стола.
Она уперла руки в бедра и ехидно сказала:
— Ну, дорогая, я хочу услышать все.
— Иными словами, вы не будете ничего делать.
— О, Боже, отец, мы только что все прослушали, — закатила глаза Сторм.
Я встал, подумав при этом: «Могла бы хоть чаю предложить».
— Следи за своим языком, Сторм, — сурово произнес Шон, поворачиваясь к Сантен. — Начни с того дня, когда я видел тебя в последний раз, и не пропускай ничего, слышишь? Ни единой детали!
Тут она приложила руку ко лбу и охнула.
Можно было подумать, что она вот-вот грохнется в обморок. Я подвел ее к креслу, усадил. От нее пахло карболкой или еще каким-то дезинфицирующим средством. Я спросил:
Гарри во время обеда сидел какой-то отрешенный и не проронил ни слова, что совсем не походило на то радостно-возбужденное настроение, которое позволило ему развить кипучую деятельность в последнее время. После кофе он тут же вскочил на ноги, когда Шон шутливо возвестил:
— Вам что-нибудь дать?
— Извините все, но мы с Гарри на несколько минут забираем у вас Сантен для короткой беседы.
— Рюмку шерри. Там, на кухне, в ящике над плитой.
Кабинет генерала был весь выдержан в красно-коричневых тонах: стены были отделаны красным деревом, тома в бордовых переплетах из телячьей кожи заполняли книжные полки, кресла обтянуты коричневой кожей.
На полу лежало несколько ковров в восточном стиле, а на письменном столе возвышалась маленькая бронзовая скульптура работы Антона Ван By — по иронии судьбы, это было изображение охотника — бушмена с луком в руках, пристально вглядывающегося в пустынную даль. Фигурка столь живо напоминала О-хва, что у Сантен перехватило дыхание.
Раскурив сигару, Шон взмахом руки пригласил ее в кресло с подушечкой для головы, стоявшее напротив его письменного стола. Сантен в нем просто утонула, Гарри уселся на стул с другой стороны.
Я отправился на кухню, которая тоже оказалась стерильно чистой.
— Я разговаривал с Гарри, — без всякого предисловия начал Шон. — и рассказал ему об обстоятельствах гибели Майкла накануне вашего бракосочетания.
Он опустился на стул за письменным столом и задумчиво повертел золотое обручальное кольцо на пальце.
Нашел шерри, стакан для воды, налил добрую порцию напитка, сам отпил глоток и подумал: «Господи, до чего же сладко».
— Мы, собравшиеся в этой комнате, знаем, что во всех отношениях, кроме одного, а именно с точки зрения закона, Майкл был твоим мужем и отцом Майкла-младшего. Но чисто формально, — Шон запнулся, — чисто формально ваш сын незаконнорожденный. В глазах закона все так и выглядит.
Сделал еще глоток. Ужас до чего приторно.
Сантен замерла, неподвижно глядя на Шона сквозь поднимавшиеся колечки сигарного дыма. В воздухе повисло тягостное молчание.
Я понес стакан в гостиную. Старая женщина взяла его обеими руками, деликатно отпила и тихо проговорила:
— Мы не можем допустить это, — взорвался Гарри. — Он мой внук. Мы не можем такое допустить.
— Я должна извиниться. У меня недавно случилось большое несчастье. Если бы…
— Нет, — согласился Шон, — мы не можем примириться с этим.
Если бы я был внимательнее, если бы не был под действием химии, если бы я был больше полицейским, если бы вместо головы у меня не была задница…
— С твоего согласия, дорогая, — Гарри говорил чуть ли не шепотом, — я бы хотел усыновить парня.
Я бы ее расспросил. Может быть, даже узнал имя и, видит Бог, предотвратил бы кучу несчастий.
Сантен с трудом повернула голову в его сторону, а он торопливо продолжал:
Вместо этого я спросил:
— Это будет простая формальность, законное средство обеспечить соответствующее положение Майкла в этом мире. Все это можно сделать в обстановке полной конфиденциальности, и это ни в коей мере не повлияет на ваши с Майклом-младшим отношения. Ты остаешься его матерью и продолжаешь заботиться о нем, в то время как я буду удостоен чести стать его опекуном и смогу делать для него то, что делал бы отец.
Сантен поморщилась, и Гарри выпалил:
— Теперь все в порядке?
— Прости меня, дорогая, но нам надо было поговорить об этом. Как уже сказал Шон, для всех нас ты — вдова Майкла, и нам бы хотелось, чтобы ты носила наше имя, все по-прежнему будут относиться к тебе так, словно бракосочетание в тот день состоялось, — он глухо закашлялся. — Никто об этом никогда не узнает, кроме находящихся здесь, в этой комнате, и еще Анны. Ты согласишься, Сантен? Ради ребенка.
У хозяйки уже был более нормальный цвет лица. Она почти улыбнулась:
Она встала и подошла к Гарри. Опустившись на пол, положила ему голову на колени.
— Вы были очень добры.
— Спасибо. Вы самый добрый человек на свете, каких я знала. И вы теперь по-настоящему заняли достойное место моего отца.
Явно чуждый ей тон. Ей нелегко было быть благодарной, состояние это было для нее неестественным.
— Вам ничего больше не надо? Может быть, позвать кого-нибудь?
Последующие месяцы были, пожалуй, самыми радостными в жизни Сантен, спокойными и солнечными, вознаградившими за все выпавшие на ее долю страдания, наполненные смехом Шаса и приятным ощущением, что Гарри с его неназойливым и благотворным воздействием на нее всегда будет рядом, так же как и незыблемая Анна.
— Нет, звать некого.
Если вы такое слышите, то обычно начинаете жалеть собеседника. Но я не мог заставить себя испытать к Рите Монро жалость. Честно говоря, она вызывала у меня отвращение. Больше всего мне хотелось убраться из ее дома куда-нибудь подальше. Я решил, что шерри, добавленное к наркотикам, лишило меня способности выносить здравые оценки. Поэтому я сказал:
Каждое утро до завтрака и вечером с наступлением прохлады Сантен совершала верховую прогулку. Полковник часто сопровождал ее, потчуя все новыми и новыми рассказами из детства Майкла или семейными историями, когда они взбирались по крутым лесистым тропинкам или останавливались, чтобы напоить лошадей на реке ниже кипящих водопадов, падавших с черной скалы высотой в сто футов.
— Тогда я пошел.
Остаток дня Сантен проводила, выбирая обои и занавески для спальни, а также наблюдала за тем, как работают художники, заново оформлявшие интерьер дома: советовалась с Анной относительно того, как переоборудовать подсобные помещения в Тейнисграале: возилась с Шаса, забирая сына у прислуги и не позволяя зулусам слишком его баловать. Кроме того, полковник давал ей короткие уроки вождения их большого «фиата». Приходилось также разбирать многочисленную почту, прибывавшую каждый день, и просматривать различные открытки с приглашениями. Одним словом, она занималась в Тейнисграале примерно теми же делами по хозяйству, какие были ей знакомы еще по Морт Омм.
Хозяйка молчала, когда я уходил. Я подумал было, не стащить ли мне несколько книг, но не хотелось трогать ничего из того, что принадлежало Рите Монро. Пока я шел мимо университета, я представлял, как она сидит, сгорбившись, в кресле, рядом одинокий стакан с шерри и абсолютная тишина в доме. Я должен был испытывать восторг или хотя бы облегчение от того, что я теперь избавился от Билла Касселла.
Каждый день они с Шаса устраивали чаепитие в библиотеке, где Гарри пропадал большую часть дня. Водрузив на кончик носа очки в золотой оправе, он читал им то, что успел написать за день.
Ничего подобного.
— О, как должно быть чудесно обладать таким даром! — восклицала Сантен, и Гарри раскладывал рукопись.
Единственная мысль в моей голове сфокусировалась на пинте «Гиннеса», которую я выпью максимум через пять минут.
— Стало быть, ты восхищаешься нашим братом, теми, кто пишет?
— На мой взгляд, вы совершенно особые люди.
— А вот это чепуха, моя милая, мы обычные люди, только обладаем тщеславием, которое заставляет нас думать, что остальным людям интересно читать то, что нам захотелось рассказать.
— Хотела бы я научиться писать.
* * *
— Ты умеешь, у тебя отличный почерк.
Позвонить Питеру Мейлеру?
Не стоит. Вылечившись от алкоголизма, он приобрел другое пристрастие. Он пристально всматривается в ваши глаза, и даже пустое начало разговора заставляет его непрерывно кивать.
Я виню в этом групповую терапию.
Найджел Уильямс. «Сорок с чем-то»
— Я имею в виду писать по-настоящему.
— Конечно. Ты умеешь это делать. Просто возьми чистый лист бумаги и пиши. Если именно этого ты хочешь.
~ ~ ~
— Но, — в изумлении уставилась на него Сантен. — О чем бы я стала писать?
На следующий день, будучи слегка под кайфом, я вполз в паб «У Нестора». Джефф говорил по телефону и махнул мне рукой. Что это было… он меня выгонял?.. запрещал вообще приходить?.. что? Часовой покрутил свою полупустую кружку и заявил:
— Второй случай болезни пустой болтливости на севере.
— Напиши о том, что случилось с тобой там, в пустыне. Для начала это было бы совсем неплохо.
— Верно.
Сантен понадобилось три дня, чтобы свыкнуться с этой безумной идеей и сделать над собой определенное усилие. А потом попросила слуг отнести в застекленную беседку в конце газона стол и уселась с карандашом в руке, стопкой чистой бумаги, взятой у Гарри, и со страхом в сердце. И этот ужас она испытывала каждый день, когда придвигала к себе пустой лист бумаги, но по мере того как ряды слов заполняли белую пустоту, страх исчезал.
Я не хотел с ним связываться, поэтому больше ничего не сказал. Джефф закончил разговор и посмотрел на меня:
Она захватила в беседку приятные ей и знакомые вещицы, скрашивавшие добровольное одиночество, — коврик, который бросила на кафельный пол, голубую керамическую вазу со свежими цветами, их Анна меняла каждый день. Прямо перед ней на столе лежал перочинный ножичек О-хва, им она точила карандаши.
— Джек, что тебе принести?
Свой вопрос он произнес с большим беспокойством.
По правую руку стояла бархатная шкатулка для ювелирных украшений, куда Сантен спрятала ожерелье Х-ани. Каждый раз, когда вдохновение покидало ее, она откладывала в сторону карандаш и доставала ожерелье. Словно четки, перебирала камни между пальцами; прохлада, исходившая от них, странным образом успокаивала ее, подкрепляя решимость завершить начатое.
Если ты в глубокой жопе, а к тебе относятся душевно, подумай, прежде чем говорить.
Каждый день после ленча и до того момента, когда они с Шаса отправлялись пить чай в библиотеку к Гарри, она писала, а сын спал в кроватке рядом или ползал возле нее по траве.
— Хорошо бы кофе, — выдавил я.
Уже через несколько дней Сантен поняла, что все, что она пыталась изложить на бумаге, никогда не покажет ни одной живой душе. Выяснилось, что скрыть ничего не может, писала откровенно и недвусмысленно, отчего повествование порой становилось жестоким, но достоверным. Сантен знала: и то, как они занимались любовью с Мишелем, и то, как она ела мертвечину на берегу Атлантики, без ошеломления и ужаса читать нельзя. «Все это предназначается мне одной». Каждый раз, заканчивая очередную порцию написанного и раскладывая по порядку листы, лежавшие поверх ожерелья Х-ани, она испытывала удовлетворение от свершения чего-то стоящего.
— Несу. Садись. Я принесу кофе на столик.
Но эта гармония, длившаяся уже несколько месяцев, эта волшебная симфония омрачалась иногда тревожными нотами.
И принес.
Порой ночью Сантен вскакивала в постели, не проснувшись как следует. Инстинктивно протягивала руку, ища рядом с собой гибкое золотистое тело, страстно желая ощутить под пальцами твердые гладкие мускулы и коснуться щекой длинных шелковистых волос, пахнущих дикими травами пустыни. А потом, стряхнув наконец остатки сна, лежала в темноте, ненавидела себя за эти предательские желания и сгорала от жгучего стыда за столь быстрое забвение памяти Мишеля, О-хва и маленькой Х-ани.