Господин Наг открыл совещание сожалением о трагической смерти царя Апепи и его сыновей. Затем он начал хвалебную речь в честь мертвого фараона. Он перечислял его многочисленные военные триумфы и государственные деяния, самым славным из которых стало его участие в заключении договора Хатор, принесшего мир двум царствам, раздираемым десятилетиями междоусобной войны.

Без царя Апепи или сильного фараона, который бы вел дела Нижнего Царства и правил совместно с фараоном Нефером Сети и его регентом в Фивах, договору Хатор угрожала опасность. Невозможно было думать о возвращении к ужасам войны прошедших до заключения договора шестидесяти лет.

Господин Трок ударил мечом в ножнах о бронзовый щит и закричал:

– Бак-хер! Бак-хер!

Немедленно все военачальники позади него последовали его примеру, и стук медленно распространялся по рядам, пока не превратился в оглушительный грохот.

Наг некоторое время слушал, затем поднял обе руки. Когда наступила тишина, он продолжил:

– Из-за трагических обстоятельств своей смерти царь Апепи не оставил Короне наследника мужского пола. – Он гладко избежал всякого упоминания о Минтаке. – Я безотлагательно посоветовался со старшими членами совета и номархами обоих царств. Их выбор нового фараона был единодушен. Они единогласно просили, чтобы господин Трок из Мемфиса поднял бразды власти, надел двойную корону и стал править народом согласно благородной традиции, установленной царем Апепи.

Тишина, последовавшая за этим объявлением, была долгой и глубокой. Люди переглядывались, удивленные до крайности, и только затем замечали, что, пока они внимали речам господина Нага, два отряда северного войска, которым командовал Трок и которое было преданно ему, тихо вышли из пальмовой рощи и окружили собрание. Их мечи были вложены в ножны, но все руки в перчатках лежали на рукоятках. Им потребовалось бы всего мгновение, чтобы выхватить бронзовые клинки. На лицах всех присутствовавших отразились тревога и испуг. Минтака воспользовалась этим моментом. Она вскочила с табурета, на котором ее не было видно, и закричала:

– Господа, верные подданные Египта…

Ей не удалось продолжить. Четверо самых высоких гиксосских воинов обступили ее, чтобы закрыть от других. Они загремели обнаженными мечами о щиты и закричали в один голос:

– Да здравствует фараон Трок Урук. – Крик подхватила остальная часть войска. В радостном шуме, последовавшем за этим, сильные руки взяли Минтаку и потащили прочь сквозь ликующую толпу. Она безуспешно сопротивлялась, ее движения были скованы и голос не слышен в громе приветствий. На берегу реки она вывернулась в руках своих конвоиров и оглянулась. Через головы толпы она увидела господина Нага, поднимающего двойную корону над головой нового фараона.

Затем ее повели вниз с берега, к ожидавшей фелюге, и назад в запертую и охраняемую каюту на галере господина Трока.



Минтака сидела со своими девушками-рабынями в тесной маленькой каюте и ждала, чтобы узнать, какова будет ее судьба, когда новый фараон вернется на борт. Ее девушки были так же напуганы и обескуражены, как она сама. Однако она пыталась успокоить их. Когда они немного успокоились, она приказала им играть в их любимые игры. Скоро это надоело, поэтому она приказала принести лютню. Ее собственная лютня осталась на барке ее отца, но они позаимствовали другую у стражника.

Минтака устроила соревнование, заставив девушек по очереди танцевать в ограниченном пространстве маленькой каюты. Они смеялись и хлопали в ладоши, когда услышали, как новый фараон вернулся на борт. Девушки притихли, но Минтака заставила их продолжать, и скоро они шумели, как прежде.

Минтака не участвовала в веселье. Еще раньше она тщательно обследовала все вокруг. К ее главной каюте примыкала еще одна маленькая каюта, меньше кухонного шкафа, служившая уборной. В ней стояла большая глиняная туалетная чаша с крышкой и около нее – кувшин с водой для мытья. Переборка, отделявшая чулан от следующей каюты, была очень тонкой. Строители лодки старались уменьшить вес. Минтака бывала на борту этой галеры в более счастливые времена, когда они с отцом были гостями господина Трока. Она знала, что за этой переборкой – главная каюта.

Минтака скользнула в уборную. Даже сквозь шум, который подняли ее девушки, она слышала мужские голоса за перегородкой. Она узнала четкий командный голос Нага и грубый голос Трока. Принцесса осторожно приложила ухо к доскам переборки, и голоса сразу стали слышны яснее, а слова понятнее.

Наг отпустил стражников, сопровождавших его на борт. Минтака слышала, как они ушли, и наступила долгая тишина. Такая долгая, что она подумала, будто Наг остался в каюте один. Затем она услышала, как с бульканьем полилось в чашу вино, и Наг с сильным сарказмом произнес:

– Великий, разве вы еще недостаточно освежились?

Раздался хорошо знакомый смех Трока, и когда он ответил на насмешку Нага, Минтака по его нетвердой речи услышала, что он действительно уже пьян:

– Ну, брат, не будь таким строгим. Выпей со мной. Давай выпьем за успешный исход всех наших предприятий. Выпей за корону на моей голове и за другую корону, которая скоро благословит твою голову.

Тон Нага немного смягчился.

– Год назад, когда мы только замыслили это, все это казалось невозможным, невероятно далеким. Тогда нас унижали и не замечали, и мы были так же далеко от трона, как луна от солнца, и, однако, сейчас мы здесь, два фараона, вместе владеющие всем Египтом.

– И перед нами умерли два фараона, – присоединился Трок, – Тамос, получивший твою стрелу в сердце, и Апепи, огромный боров, зажаренный в собственном сале вместе со всеми его поросятами, – закричал он с торжествующим смехом.

– Умоляю, не так громко. Ты неосторожен, пусть даже мы одни, – мягко упрекнул его Наг. – Будет лучше, если мы навсегда забудем об этом. Пусть наши маленькие тайны уйдут с Тамосом в его гробницу в Долине Царей и с Апепи на дно реки.

– Ну давай! – настаивал Трок. – Выпей со мной за все, чего мы достигли.

– За все, чего мы достигли, – согласился Наг.

– И за все, чего достигнем.

– Сегодня Египет, а завтра сокровища и богатства Ассирии, Вавилона и остального мира! Ничто не может встать на нашем пути.

Минтака услышала громкие глотки Трока. Затем что-то грохнуло о переборку на уровне ее уха. Это испугало ее, и она отскочила, но затем поняла, что Трок швырнул в стену пустую чашу, разбив ее вдребезги. Он громко рыгнул и продолжил:

– И все же осталась одна мелочь. Щенок Тамоса все еще носит на голове твою корону.

Услышав это, Минтака оказалась в водовороте чувств, который увлекал ее то в одну сторону, то в другую, и кружил, пока все не закружилось у нее перед глазами. Она в ужасе слушала, как они беспристрастно обсуждали убийство ее отца, братьев и фараона Тамоса, однако оказалась не готова к тому, что они сказали о Нефере.

– Это ненадолго, – сказал Наг.

– Я позабочусь об этом, как только вернусь в Фивы. Все уже подготовлено.

Минтака прижала руки к губам, чтобы не закричать. Они собирались убить Нефера, так же хладнокровно, как и всех других. Ее сердце, казалось, сжалось в груди, и она почувствовала свою беспомощность. Она была пленницей и без друзей. Она попыталась придумать какой-нибудь способ послать предупреждение Неферу, потому что лишь в этот миг поняла всю силу своей любви к нему: она бы сделала все, что было в ее власти, только бы спасти его.

– Жаль, что лев не сделал за тебя эту работу, – сказал Трок, – а только поцарапал его немного.

– Зверь хорошо подготовил почву. Нужен лишь маленький толчок – и я устрою Неферу похороны еще более роскошные, чем его отцу.

– Ты всегда был щедрым, – захохотал Трок пьяно.

– Сейчас мы говорим об отродье Тамоса, но давай поговорим и о том, что осталось от потомства Апепи, – вкрадчиво предложил Наг.

– Маленькая принцесса должна была сгореть со всеми остальными, разве мы не договаривались об этом?

– Я передумал. – Голос Трока стал мрачным. Минтака услышала, как он опять наполнил чашу вином.

– Опасно оставлять несжатым любую поросль от семени Апепи, – предупредил Наг. – Минтака легко может стать номинальной главой царства на годы вперед и быть объединяющей фигурой для бунтов и восстаний. Избавься от нее, брат, и поскорее.

– Почему ты не сделал того же с девчонками Тамоса? Почему они все еще живы? – защищаясь, упрекнул Трок.

– Я женился на них, – напомнил Наг, – и Гесерет уже влюблена в меня до безумия. Она сделает все, о чем я ни попрошу. У нас одни надежды и цели. Она желает увидеть похороны ее брата Нефера не меньше, чем я. И жаждет, чтобы мне достались корона и царский скипетр.

– Едва Минтака почувствует мою медовую пчелу в своем маленьком розовом цветке лотоса, она станет такой же, – заявил Трок.

Минтака покрылась гусиной кожей. Ее снова бросило в водоворот чувств. Ее так потрясла картина, нарисованная хвастливым Троком, что она чуть не пропустила следующее замечание Нага.

– Значит, она держит тебя за яйца, брат, – проговорил Наг, но без удивления. – На мой вкус, она слишком смела и непокорна, но мне угодно, чтобы ты насладился ею. Будь осторожен с ней, Трок, в ней есть необузданность. Возможно, укрощать ее придется гораздо дольше, чем ты думаешь.

– Я женюсь на ней немедленно и очень быстро обрюхачу ее, – уверил его Трок. – С ребенком в животе она станет более послушной. Много лет она разжигала в моих чреслах огонь, который не погасить ничем, кроме ее сладкого молодого сока.

– Тебе следует больше пользоваться головой и меньше зубцом, брат, – смирившись, проговорил Наг.

– Будем надеяться, что мы не пожалеем об этой своей страсти. – Минтака услышала скрип палубы под ногами Нага, когда тот встал.

– Итак, пусть боги любят и защищают тебя, брат. – Наг уходил.

– Нас обоих ждут серьезные дела. Завтра нам следует расстаться, но давай встретимся, как уже решили, в Мемфисе к исходу разлива Нила.



До окончании поездки вниз по реке от Баласфура Минтаку держали на галере Трока. Пока они плыли, ей позволяли выходить на палубу, но при стоянках на якоре или швартовках запирали в каюте, и у двери ставили стражника.

Это случалось часто, потому что Трок выходил на берег у каждого храма, чтобы принести жертву и поблагодарить местного бога или богиню за свое возвышение к трону Египта. Хотя никто еще не знал, что Трок заодно давал понять этим богам, что скоро присоединится к ним в пантеоне на равных.

Несмотря на эти ограничения, Трок настойчиво пытался снискать расположение Минтаки, хотя ему и недоставало тонкости. Каждый день он дарил ей по меньшей мере один необыкновенный подарок. Один раз это была пара белых жеребцов, которых она отдала капитану галеры. На следующий день принцесса получила позолоченную и украшенную драгоценными камнями колесницу, захваченную ее отцом у царя Ливии. Она отдала ее командиру дворцовой стражи, стойкому приверженцу Апепи. В другой раз ей преподнесли рулон великолепного шелка с востока, а потом – серебряную шкатулку, полную драгоценных камней, которые она раздала своим девушкам-рабыням. После того как они надели эти украшения, Минтака провела их перед Троком.

– Эти безвкусные украшения недурно выглядят на рабынях, но не на благородных дамах, – сказала она под конец.

Это не остановило нового фараона, и когда они проплывали мимо Асьюта в Нижнее Царство, он указал на процветающее и плодородное имение, простиравшееся почти на лигу вдоль восточного берега.

– Оно теперь ваше, ваше высочество, это мой подарок. Вот документ на право собственности. – Трок вручил его Минтаке, напыщенно, самодовольно ухмыляясь.

Она в тот же день послала за писцами и приказала им составить документ об освобождении всех рабов, относящихся к имению, и второй документ, передающий имение целиком жрицам храма Хатор в Мемфисе.

Когда Минтака, желая забыть горе и скорбь и развлечься со своими девушками на юте в танцах и пении, в игре бао и разгадывании загадок, Трок вздумал принять участие в забаве. Он заставил двух девушек станцевать с ним танец «Полет трех ласточек», а затем повернулся к Минтаке.

– Загадайте мне загадку, принцесса, – попросил он.

– Что пахнет как бык, похоже на быка и, когда скачет с газелями, делает это с изяществом быка? – спросила она ласково. Девушки захихикали, а Трок нахмурился и покраснел.

– Простите меня, ваше высочество, для меня это чересчур трудная загадка, – ответил он и гордо ушел к своим военачальникам.

На следующий день он простил оскорбление, но не забыл его. Когда бросили якорь у деревни Самалут, он приказал труппе странствующих артистов, акробатов и музыкантов подняться на борт галеры, чтобы развлечь Минтаку. Один из фокусников был красивым парнем, с забавным говором. Однако набор его фокусов устарел, и он показывал их недостаточно ловко. Однако едва Минтака узнала, что труппа, используя к своей выгоде мир, наступивший по договору Хатор, продвигалась вверх по реке к Фивам, где надеялась выступать перед двором южного фараона, ее сразу увлекло их представление, особенно выступление фокусника по имени Ласо. После представления она пригласила артистов к себе, чтобы вместе попить шербета и поесть сладких фиников, и жестом приказала фокуснику сесть на подушку у ее ног. Он скоро преодолел свой страх перед принцессой и развлек ее несколькими историями, над которыми она весело смеялась.

Под прикрытием болтовни и хихиканья девушек Минтака попросила Ласо, когда он прибудет в Фивы, доставить сообщение известному Магу, Таите. Почти очарованный ее снисходительностью, Ласо с готовностью согласился. Сначала она внушила ему мысль о тайне и деликатности поручения, затем вложила в его руку маленький свиток папируса, который он спрятал под хитон.

Минтака с огромным облегчением глядела, как артисты сходят на берег. Она отчаянно искала средства предупредить Таиту и Нефера. Папирус содержал заверения в ее любви к Неферу и предостережение насчет убийственных намерений Нага и насчет того, что сестре Нефера Гесерет больше нельзя доверять, поскольку она примкнула к их врагам. Далее следовал рассказ об истинных обстоятельствах смерти ее отца и братьев. В конце она поведала о том, что Трок планирует взять ее в жены, несмотря на ее помолвку с Нефером, и просила Нефера вмешаться, использовав всю его власть, и не допустить этого.

Она прикинула, что труппе могло потребоваться дней десять или больше, чтобы достичь Фив, и пала ниц на палубе, умоляя Хатор о том, чтобы предостережение не прибыло слишком поздно. Той ночью впервые с ужасных событий в Баласфура она спала спокойно. Утром она была почти весела, и ее девушки заметили, как она красива. Трок настоял, чтобы Минтака позавтракала вместе с ним на передней палубе. Его повара приготовили щедрый стол. Было двадцать других гостей, и Трок сел рядом с Минтакой. Она решила, что не позволит даже этой неприятности испортить ей настроение. Она подчеркнуто не обращала внимания на Трока и направила все свое очарование и остроумие на боевых командиров его войска, составлявших большую часть присутствовавших.

В конце завтрака Трок хлопнул в ладоши, требуя внимания, и был вознагражден подобострастной тишиной.

– У меня есть подарок для принцессы Минтаки.

– О нет! – Минтака передернула плечами. – Что мне делать с вашим подарком?

– Я полагаю, этот подарок придется вашему высочеству более по вкусу, чем мои другие бедные дары. – Трок выглядел таким довольным собой, что она почувствовала себя неловко.

– Ваша щедрость неуместна, мой господин. – Она ни за что не назвала бы его ни одним из его многочисленных новых царских титулов. – Тысячи ваших подданных, жертвы войны и чумы, голодают и находятся в большей нужде, чем я.

– Это нечто особенное, ценное только для вас, – заверил он.

Она подняла руки в знак покорности.

– Я – всего лишь одна из ваших верноподданных. – Минтака нисколько не старалась скрыть свой сарказм. – Если вы настаиваете, я далека от того, чтобы отказать вам.

Трок снова хлопнул ладонями, и с носа корабля на палубу спустились двое его стражников, неся с двух сторон большой мешок из сыромятной кожи. От него шел сильный неприятный запах. Некоторые из девушек вскрикнули от омерзения, но лицо Минтаки не изменило выражения, когда солдаты остановились перед ней.

Трок кивнул им, и они ослабили шнурок, перетягивавший горловину мешка, а затем вывалили его содержимое на палубу. Девушки пронзительно закричали от ужаса, и даже кое-кто из мужчин вздрогнул и вскрикнул от отвращения.

Отрубленная человеческая голова покатилась по доскам к ногам Минтаки и замерла, глядя на нее широко открытыми испуганными глазами. Длинные темные локоны заскорузли от засохшей черной крови.

– Ласо! – прошептала Минтака имя фокусника-неумехи, которому поручила передать сообщение в Фивы.

– Ах! Вы помните его имя. – Трок улыбнулся. – Его фокусы, должно быть, произвели на вас впечатление – так же, как на меня.

В летней жаре голова начала разлагаться, и запах от нее шел сильный. Немедленно налетели мухи и стали ползать по широко открытым глазам. Минтака ощутила тошноту и с трудом сглотнула. Она увидела, что между фиолетовыми губами Ласо высовывался смятый папирус.

– Увы, кажется, его последний фокус оказался самым забавным. – Трок наклонился и достал испачканный кровью папирус. Он повернул его так, чтобы Минтака убедилась – письмо запечатано ее собственным картушем, – и бросил папирус в жаровню с древесным углем, на которой жарили нарезанную на куски ягнятину. Папирус быстро сгорел, в воздухе закружился серый пепел.

Трок знаком велел убрать голову. Один из солдат поднял ее за волосы, положил обратно в мешок и унес. Потрясенные гости долго сидели в тишине, только одна из девушек тихо всхлипывала.

– Ваше царское высочество, вашего славной памяти божественного отца, должно быть, посещали некоторые предчувствия ожидавшей его судьбы, – серьезно обратился к ней Трок. Минтака была слишком потрясена, чтобы ответить. – Перед своей трагической смертью он говорил со мной. Он отдал вас под мою защиту. Я присягнул ему и принял это как священное поручение. Вам не нужно обращаться за защитой ни к кому другому. Я, фараон Трок Урук, верен клятве. – Он положил правую руку на ее склоненную голову, а второй рукой поднял другой свиток папируса.

– Вот мой царский указ, отменяющий помолвку принцессы Минтаки из Дома Апепи с фараоном Нефером Сети из Дома Тамоса. Кроме того, он содержит указ о заключении брака принцессы Минтаки с фараоном Троком Уруком. Указ утвержден картушем господина Нага, принявшего и подтвердившего его от имени фараона Нефера Сети. – Он передал свиток своему управляющему дворцом с кратким приказом: – Снимите сто копий с этого указа, и пусть их выставят на обозрение в каждом городе и каждом номе Египта.

Затем обеими руками он поднял Минтаку на ноги.

– Вы больше не будете одна. Мы с вами станем мужем и женой еще до восхода луны Осириса.



Три дня спустя фараон Трок Урук прибыл в Аварис, свою военную столицу в Нижнем Царстве, и с неутомимой энергией сразу же погрузился в обеспечение своего влияния на все государственные дела и органы власти.

Народ очень обрадовали новость о договоре Хатор и перспектива мира и процветания в грядущие годы. Однако возникло некоторое замешательство и тревога, когда одним из первых деяний нового фараона стал очередной массовый набор в войска. Скоро стало ясно, что он намерен удвоить число пехотных отрядов и построить еще две тысячи боевых колесниц.

Задавали вопрос (но не в лицо Троку), где же он найдет нового врага теперь, когда Египет вновь объединен и в стране воцарился мир. Недостаток работников на полях проса и пастбищах, вызванный призывом в войска, привел к нехватке продовольствия и резкому росту цен на рынках. Расходы на новые колесницы, оружие и военное снаряжение потребовали увеличения налогов. Теперь шептались, что Апепи, несмотря на свою воинственность, тяжелые налоги и презрение к богам, был не таким уж плохим правителем, каким его считали.

Через несколько недель Трок приказал начать значительное расширение и ремонт дворца в Аварисе, куда он намеревался въехать со своей невестой, принцессой Минтакой. Архитекторы оценили стоимость этих работ в два с лишним лакха золота. Шепот становился все громче.

Хорошо зная о росте недовольства, Трок ответил на него указом о собственной божественности и вхождении в пантеон. Через неделю должна была начаться работа по строительству его храма на лучшем месте, рядом с великолепным храмом Сеуета в Аварисе. Трок решил, что его храм превзойдет великолепием храм его божественного брата. Архитекторы объявили, что для возведения подобного храма потребуется по меньшей мере пять тысяч работников, пять лет и еще два лакха золота.

Восстание началось в дельте, где отряд пеших воинов, которым не платили более года, убив своих военачальников, пошел на Аварис, призывая население восстать против тирана и присоединиться к ним. Трок с тремя сотнями колесниц встретил их около Манаши и в первой же атаке порубил на куски.

Он оскопил и посадил на кол пятьсот мятежников. Подобно жуткому лесу, они на пол-лиги украсили обочины дороги за деревней Манаши. Главарей восстания привязали веревками к задним щитам колесниц и притащили в Аварис, чтобы они заявили о своих обидах. К сожалению, ни один из плененных не пережил поездку: ко времени прибытия их едва можно было узнать, поскольку кожа и большая часть плоти были содраны, когда их тащили по неровной дороге. Оторванные части плоти и осколки костей были рассеяны на двадцать с лишним лиг по дороге, к радости собак, шакалов и черных ворон.

Несколько сотен мятежников избежали резни и бежали в пустыню. Трок не стал преследовать их за восточной границей, поскольку этот мелкий вопрос уже чересчур занял его внимание и на месяцы задержал его свадьбу. Он поспешил обратно в Аварис, в яростном нетерпении загнав три пары лошадей.

Пока Трок был далеко, Минтака еще дважды пыталась послать сообщение Таите в Фивы. Первым из ее посыльных стал один из евнухов гарема, толстый, добрый чернокожий, которого она знала всю жизнь. Между евнухами обоих царств существовала особая связь, которая была выше расы или страны. Даже в те годы, когда царства были разделены, Сот, так звали евнуха, поддерживал эту особую связь с Таитой и оставался его другом и доверенным лицом.

Однако шпионы Трока были бдительны и вездесущи. Сот не добрался до Асьюта и был привезен назад едва живой в кожаном мешке. Он умер, когда его голову погрузили в котел с кипящей водой. Затем с его черепа удалили сварившуюся плоть, кость обесцветили и отполировали, а в глазницы вставили шары из лазурита. В таком виде череп Сота преподнесли Минтаке в качестве особого подарка от фараона Трока.

После этого Минтака не решалась привлечь другого посыльного и таким образом обречь его или ее на ужасную смерть. Однако одна из ее ливийских девушек-рабынь, Тана, знавшая о глубине любви своей госпожи, вызвалась отнести ее сообщение. Она была не самой симпатичной из девушек – один глаз косил, нос был большой – но была преданной, любящей и верной. По ее предложению Минтака продала ее торговцу, отправлявшемуся на следующий день в Фивы. Он взял Тану с собой, но три дня спустя она вернулась в Аварис, привязанная за запястья и лодыжки к боковой раме колесницы пограничной стражи.

Трок расправился с Таной после возвращения из Манаши: он осудил ее на смерть от любви, и ее отдали отряду, который вел бой у Манаши. Более четырехсот солдат получили с ней удовольствие, а на закате третьего дня она умерла от кровотечения. Три дня без перерыва Минтака оплакивала ее.



Свадьбу фараона Трока Урука и принцессы Минтаки Апепи сыграли по старой гиксосской традиции, зародившейся на тысячу лет раньше и на тысячу лиг восточнее, в обширной безлесной степи за горами Ассирии, откуда их предки отправились на завоевание Египта.

На рассвете в день свадьбы группа из двухсот родственников и членов племени принцессы Минтаки ворвалась в царские палаты, где с возвращения в Аварис ее держали пленницей. Стражники, ожидавшие этого налета, не оказали никакого сопротивления. Родичи увели Минтаку и поехали на восток плотным строем, с принцессой посередине, выкрикивая дерзости и размахивая дубинками и палками. Клинковое оружие любого вида было запрещено в связи с празднеством.

Похитителям невесты дали фору, а потом жених повел в погоню своих родичей, племя леопардов. Беглецы не выказывали никакого намерения ехать быстрее и как только позади показались преследователи, повернули обратно и радостно кинулись в драку. Даже при том что мечи и кинжалы были запрещены, два человека получили переломы рук и ног и было несколько треснувших черепов. Даже жених не избежал синяков и ушибов.

В конце концов Трок потребовал свою добычу. Он обхватил Минтаку рукой за талию и поставил в свою колесницу. Сопротивление Минтаки было совсем не наигранным – она глубоко расцарапала правую сторону лица Трока, чуть не задев глаз, и капающая кровь испортила красочный блеск его костюма.

– Она подарит вам много воинственных сыновей! – кричали его сторонники, восхищаясь свирепостью сопротивления Минтаки.

С довольной ухмылкой, вызванной воинственным нравом невесты, Трок торжествующе повез ее к своему храму, где недавно назначенные жрецы ждали его приказа, чтобы провести заключительные ритуалы.

Храм пока еще представлял собой всего-навсего открытые траншеи фундамента и высокие груды каменных строительных блоков, но это не умаляло ни удовольствия гостей, ни удовлетворения жениха, стоявших под навесом из плетеного тростника, пока верховный жрец связывал Минтаку и Трока ремнем от лошадиной упряжи.

В завершение церемонии Трок перерезал горло своему любимому боевому коню, красивому каштановому жеребцу, в знак того, что ценит свою невесту более высоко, чем эту драгоценную собственность. Как только животное упало, дергая ногами – из разрезанной сонной артерии струей била кровь – все одобрительно закричали, подняли новобрачных и поставили на украшенную цветами колесницу.

Трок повез невесту ко дворцу, одной рукой продолжая крепко обнимать ее, чтобы не дать ей бежать снова. Все войско выстроилось вдоль дороги; солдаты протискивались к колеснице, чтобы бросить в нее подарки – приносящие удачу амулеты. Другие, когда колесница проезжала мимо, подавали Троку чаши с вином, и он осушал их, проливая большую часть вина на тунику, где оно смешивалось с кровью из его расцарапанной щеки. К тому времени, как они достигли дворца, Трок вымок в крови и красном вине, потный и покрытый пылью от езды и драки за невесту, безрассудный от вина и с полным похоти взглядом.

Он пронес Минтаку через толпу в их новые палаты, и стражники у дверей, обнажив мечи, погнали прочь свадебных гостей. Однако те не разошлись, а окружили дворец, выкрикивая слова ободрения жениху и грубые советы невесте.

В спальне Трок бросил Минтаку на белую овчину, покрывавшую матрац, и обеими руками стал снимать портупею, пытаясь ослабить ее и грязно ругаясь, потому что она не поддавалась. Минтака оттолкнулась от кровати и соскочила с нее будто кролик, выпрыгивающий из норы от хорька.

Она побежала к двери на террасу и рванула, чтобы открыть. Однако по распоряжению Трока с внешней стороны был поставлен засов. Она в отчаянье попыталась оторвать дверную панель ногтями, но дверь, твердая и толстая, даже не дрогнула от ее натиска.

Позади нее Трок наконец избавился от портупеи, и ножны с грохотом упали на мозаичные плитки пола. Он подошел к ней сзади, покачиваясь.

– Сопротивляйся сколько хочешь, красавица, – проговорил он заплетающимся языком. – Когда ты пинаешься и кричишь, мой зубец воспламеняется.

Он одной рукой обхватил ее талию, другой – одну из ее грудей.

– Клянусь Сеуетом, какой зрелый и сочный плод. – Он сильно сжал грудь пальцами, мозолистыми от рукоятки меча и поводьев колесницы. От боли Минтака закричала и извернулась в его руках, пытаясь снова дотянуться до глаз. Он перехватил ее запястье.

– Второй раз не получится. – Он поднял ее и понес на кровать.

– Бабуин! – кричала она. – Ты вонючая волосатая обезьяна. Ты грязное животное.

Он снова бросил Минтаку на кровать и на сей раз придавил ей грудь огромной мускулистой рукой. Его лицо было в нескольких сантиметрах от ее лица, его борода колола ей щеки, а дыхание пахло кислым вином. Она отвернулась. Он засмеялся, засунул палец за край ее платья у шеи и разорвал шелк до талии.

Обхватив ее груди, он принялся сжимать их по очереди так сильно, что на нежной коже оставались красные следы пальцев. Он сжимал ее соски и оттягивал их, пока они не потемнели, затем провел правой рукой по ее животу, игриво вставил толстый палец в ее пупок, а затем попробовал втиснуть руку между ее бедрами. Минтака сжала ноги, скрестив их, чтобы не пустить его.

Внезапно он поднялся и, расставив ноги, всей тяжестью уселся на нижнюю часть ее тела, так, чтобы она не могла сопротивляться, и сорвал с себя тунику. Больше на нем ничего не было. Его тело было закалено войной, охотой и грубыми играми, и хотя Минтака от боли, слез и страха видела окружающее нечетко, на нее произвели впечатление его широкие плечи и выпирающие мускулы, плотные мускулистые руки и ноги, крепкие как ветви ливанского кедра.

Продолжая придавливать ее собой, он пригнулся так, что его живот прижался к ее животу, а грубые волосы, покрывавшие грудь, – к ее груди. С растущим ужасом Минтака почувствовала, как его массивный член уперся в ее тело.

Она боролась не только за свои достоинство и честь, но будто за саму жизнь. Она попыталась укусить его за лицо, но маленькие острые зубы наткнулись на бороду. Она царапала ногтями спину Трока, и его кожа набилась ей под ногти, но он, казалось, не чувствовал этого.

Он попробовал просунуть колено между ее бедрами, но она держала их сжатыми вместе, перекинув одну ногу через другую. Все мышцы в нижней части ее тела окоченели от ужаса и отвращения и стали твердыми, точно гранит статуи богини.

Оба потели, он – сильнее. Пот лился с его тела, смазывая их кожу, так что огромный член скользил по ее животу и толкался в место соединения ее бедер.

Внезапно он приподнялся и сильно хлестнул Минтаку по лицу раскрытой ладонью. Ее стиснутые зубы разошлись от удара, губы и нос были разбиты. Она почувствовала, как кровь потекла в рот, и темнота заполнила ее голову.

– Откройся, сука! – выдохнул над ней Трок. – Открой свою горячую маленькую щелку и впусти меня. – Он сильно толкал ее бедрами, и она чувствовала, как отвратительная вещь скользит по ней. Несмотря на боль и темноту после удара, она сумела не пустить его, но понимала, что не сможет сопротивляться долго. Он был слишком тяжелым и слишком сильным.

– Хатор, помоги! – Закрыв глаза, она стала молиться. – Милая богиня, не дай этому случиться!

Она услышала, как застонал над ней Трок, и открыла глаза. Его лицо раздулось и потемнело от прилива крови. Минтака почувствовала, что он выгнул спину и застонал, будто от боли. Его выпученные глаза с кровавыми прожилками ничего не видели, а рот открылся ужасным отверстием.

Минтака не понимала, что произошло. У нее промелькнула мысль, что богиня, должно быть, услышала ее мольбу и поразила его в сердце божественной стрелой. Затем она почувствовала, как ей на живот брызнула горячая жидкость, такая горячая, что казалось, будто она ошпарит кожу. Принцесса попыталась извернуться, чтобы уклониться, но Трок был слишком тяжелый и слишком сильный. Наконец отвратительный поток иссяк. Внезапно Трок снова застонал и упал на нее сверху. Он лежал неподвижно, и Минтака не осмеливалась двинуться, чтобы не подстегнуть его к дальнейшим усилиям. Они лежали так долго, до тех пор пока не услышали в тихой палате непристойные крики толпы, ждущей за стенами дворца. Трок очнулся и посмотрел на нее.

– Ты опозорила меня, маленькая шлюха. Заставила напрасно пролить семя.

Прежде чем она сообразила, в чем дело, он схватил ее за затылок и прижал лицом к белой овчине.

– Не беспокойся, я использую кровь из твоего носа, если не смог получить ее из твоего горшочка с медом.

Он откатил ее в сторону и с мрачным удовлетворением осмотрел темно-красное пятно от ее окровавленного лица на чистой белой шерсти. Затем вскочил на ноги и совершенно голый пошел к ставням. Сильным толчком он с грохотом отворил их и исчез в ярком дневном свете.

Складкой постельного белья Минтака вытерла отвратительную слизь, которая разлилась по ее гладкому как слоновая кость животу. На ее грудях и на руках и ногах были болезненные красные отметины. Ее страх превратился в ярость.

Портупея Трока лежала там, где он ее бросил. Она тихо соскользнула с кровати и вытянула из ножен полированный бронзовый клинок. Затем подкралась к двери, ведущей на террасу, и прильнула к косяку.

Снаружи Трок принимал рукоплескания толпы и размахивал запятнанной овчиной так, чтобы все ее видели.

– Ей понравилось! – ответил он на чей-то выкрик. – Когда я закончил, она была широкой и влажной, как болота дельты, и горячей, как пустыня Сахара.

Минтака крепче сжала рукоятку тяжелого меча и приготовилась.

– Прощайте, друзья, – кричал Трок. – Я возвращаюсь, чтобы еще раз вкусить сладких фиг.

Она услышала, как его босые ноги зашуршали по плиткам пола, когда он пошел назад, а затем на пол у двери упала его тень. Обеими руками она отвела назад меч и подняла острие на высоту живота.

Как только Трок шагнул в палату, она собралась и изо всех сил ткнула в него мечом, целясь между ямкой пупка и густыми черными волосами, из которых свисали тяжелые гениталии.

Однажды, очень давно, на охоте, она наблюдала, как отец целился в огромного самца леопарда, который не знал об их присутствии. Огромный кот был встревожен резким звуком и гулом тетивы и мгновенно отпрыгнул в сторону, так что стрела не достигла цели. Трок обладал таким же диким чутьем на опасность и чувством самосохранения.

Меч еще рассекал воздух, когда Трок быстро отклонился в сторону от бронзового острия. Меч пролетел на палец от его волосатого живота, не порезав, не пролив ни капли крови. Затем он огромной лапищей сжал оба запястья Минтаки, и продолжал сжимать, пока она не почувствовала, что ее кости вот-вот сломаются, и поневоле выпустила меч, который с грохотом упал на пол.

Он смеялся, когда тащил ее через комнату, но это был страшный смех. Он бросил ее на разбросанную и пропитанную потом постель.

– Теперь ты моя жена, – сказал он, встав над ней. – Ты принадлежишь мне, как племенная кобыла или сука. Тебе следует научиться повиноваться и уважать меня.

Минтака лежала ничком, вжавшись лицом в испачканное полотно, и отказывалась смотреть на Трока. Он поднял с пола около кровати ножны.

– Этот урок повиновения послужит к твоей же пользе. Немного боли сейчас избавит нас обоих от больших несчастий и страданий в дальнейшем.

Он взвесил в правой руке ножны, изготовленные из полированной кожи, обвязанной полосками из золота и электрума с металлическими розетками, и ударил ее по спине и голым ногам. Ножны хлопнули по белой коже Минтаки и оставили полосу с ярко-красным следом от розетки, так внезапно, что она невольно вскрикнула.

Трок засмеялся над ее болью и снова занес ножны. Она попыталась откатиться, но следующий удар обрушился на ее поднятую правую руку, а потом – на плечо. Она сдержала вскрик и попыталась скрыть страдание, зло улыбаясь и шипя, будто рысь. Это привело Трока в бешенство, и он ударил еще сильнее.

Он сбросил Минтаку с кровати и шел за ней, ползущей по полу. Он бил ее по спине, а когда она свернулась в клубок, принялся стегать ее также по плечам и ягодицам. Размеренно нанося удары, он говорил с нею, перемежая слова с выдохом от усилия при ударах.

– Ты никогда больше не поднимешь на меня руку, ха! В следующий раз я приду к тебе, ха! Ты будешь вести себя как любящая жена, ха! Или я прикажу четырем моим солдатам держать тебя, ха! А потом оседлаю, ха! А после того, как закончу, ха! Побью тебя снова, ха! Как сейчас, ха!

Она сжимала зубы, когда удары сыпались на нее, но наконец больше не могла сопротивляться, однако он, к счастью, отошел, тяжело дыша.

Он надел покрытую пятнами и пылью тунику, потом портупею, вложил меч в ножны, покрытые кровью Минтаки, и направился к двери палаты. Там он остановился и оглянулся.

– Запомни одну вещь, жена. Либо я укрощаю моих кобыл, – сказал он, – либо, клянусь Сеуетом, они умирают подо мной. – Он повернулся и ушел.

Минтака медленно подняла голову и посмотрела ему вслед. Говорить она не могла. Вместо этого она собрала во рту слюну и плюнула в сторону двери. Слюна, смешанная с кровью из разбитых губ, упала на плитки пола.



Прошло много времени после убывания луны Исиды, прежде чем с ран Минтаки отпали струпья, а синяки на ее гладкой желтовато-белой коже побледнели до зеленовато-желтых пятен. Намеренно или по счастливому случаю, Трок не выбил ей ни одного зуба, не сломал ни одной кости и не оставил шрамов на лице.

После страшного дня свадьбы он оставил ее в покое. Большую часть времени он провел в кампании на юге. Даже возвращаясь на короткое время в Аварис, он избегал ее. Возможно, его отталкивали ее неприглядные синяки, или он был пристыжен своей неспособностью осуществить на деле их брак. Минтака не слишком задумывалась о причинах, но радовалась тому, что некоторое время была свободна от его жестокого внимания.

На юге царства вспыхнуло серьезное восстание. Трок ответил жестоко. Он напал на повстанцев, вырезал тех, кто выступал против него, захватил их собственность и продал их семейства в рабство. Господин Наг прислал два отряда, чтобы помочь в этих операциях против мятежников, поддержав своего брата и фараона и в то же время разделив с ним добычу.

Минтака знала, что три дня назад Трок с триумфом вернулся в Аварис, но все еще не видела его. Она благодарила за это богиню, но, как оказалось, преждевременно. На четвертый день от него поступил вызов. Минтаке следовало посетить чрезвычайное заседание государственного совета. Дело было столь срочное, что ей дали лишь час, чтобы приготовиться. В своем сообщении он предупредил, что, если она решит проигнорировать вызов, он пошлет своих телохранителей и ее притащат на совещание. У нее не было выбора, и девушки одели ее.

Это был первый случай с дня свадьбы, когда Минтака появилась на людях. С тщательно нанесенной косметикой, такая же прекрасная, как прежде, она заняла свое место на троне царицы, который был ниже трона фараона, во вновь богато украшенном зале собрания во дворце. Она попыталась придать своему лицу отчужденное выражение и не участвовать в слушаниях, но ее сдержанность исчезла, когда она узнала царского вестника, который вошел и пал ниц перед двойным троном. Она внимательно наклонилась вперед.

Трок признал вестника и приказал ему подняться и сообщить новости совету. Когда тот поднялся на ноги, Минтака увидела, что он во власти глубокого переживания. Он был вынужден несколько раз откашляться, прежде чем сумел произнести хоть слово, а затем наконец заговорил таким дрожащим голосом, что вначале Минтака не понимала, что он говорит. Она слышала слова, но не могла заставить себя понять их.

– Священновеликий фараон Трок Урук, царица Минтака Апепи Урук, благородные члены государственного совета, жители Авариса, братья и соотечественники воссоединенного Египта, я принес с юга трагические вести. Я бы предпочел погибнуть в бою, один против ста, чем сказать вам это. – Он умолк и снова закашлялся. Затем его голос окреп и зазвучал яснее:

– Я прибыл на быстрой галере по реке из Фив. Я плыл днем и ночью, останавливаясь только чтобы заменить гребцов, и потратил двенадцать дней, чтобы достичь Авариса.

Он снова умолк и развел руки в жесте отчаяния.

– В прошлом месяце, накануне праздника Хапи, молодой фараон Нефер Сети, которого все мы любили и на которого так надеялись, скончался от ужасных ран, полученных в Даббе во время охоты на льва, совершившего набег на скот.

Последовал общий вздох отчаяния. Один из членов совета закрыл глаза и тихо заплакал.

Вестник говорил в тишине:

– Регент Верхнего Царства, господин Наг, принадлежащий к царскому семейству Тамоса ввиду брачных уз и следующий по очереди наследования, возведен на трон вместо умершего фараона. Он очищает землю под именем Киафан, он стремится к вечности под именем Наг и сеет по всему миру страх перед именем фараон Наг Киафан.

Скорбные крики по мертвому фараону и выкрики одобрения его преемника наполнили зал.

Под шумок Минтака разглядывала вестника. Она под косметикой побледнела как полотно, а ее глаза без всякой краски для век сделались огромными и трагическими. Казалось, мир вокруг нее потемнел, и она покачнулась на седалище. Зная, что смерть Нефера замышлена и неминуема, она убедила себя, что это не случится. Она заставила себя поверить, что даже без ее предупреждения Нефер с помощью Таиты как-нибудь избежит сетей зла, сплетенных Нагом и Троком.

Трок наблюдал за ней с хитрой, злорадной улыбкой, и она знала, что он упивается ее болью. Ей было уже все равно. Нефер умер, и с ним умерли ее воля и смысл сопротивляться и продолжать жить. Она встала с трона и, будто сомнамбула, вышла из зала. Она ожидала, что муж прикажет ей вернуться, но он не сделал этого. В общем испуге и сожалениях немногие из присутствующих заметили ее уход. Те, кто заметил, не усомнились в ее ужасном горе. Они вспомнили, что она была обручена с умершим фараоном, и простили ей нарушение этикета и протокола.

Три дня и три ночи Минтака провела с своих палатах отказываясь от пищи. Она только понемногу пила вино, смешанное с водой. По ее приказу все оставили ее, даже ее девушки. Она не хотела видеть никого, даже врача, присланного Троком.

На четвертый день она попросила прийти верховную жрицу храма Хатор. Они провели наедине все утро, а когда старуха покинула дворец, Минтака покрыла свою обритую голову белым платком в знак траура.

На следующее утро жрица вернулась с двумя служительницами, принесшими большую корзину из пальмовых листьев. Поставив корзину перед Минтакой, служительницы покрыли головы и отошли.

Жрица опустилась на колени рядом с Минтакой и тихо спросила:

– Вы действительно уверены, что желаете пойти путем богини, дочь моя?

– У меня не осталось ничего, ради чего мне стоило бы жить, – просто ответила Минтака.

Накануне жрица много часов пыталась отговорить ее и сейчас сделала последнюю попытку.

– Вы еще молоды…

Минтака подняла тонкую руку.

– Мать, я прожила немного лет, но за это короткое время испытала больше боли, чем большинство в течение долгой жизни.

Жрица наклонила голову и сказала:

– Давайте помолимся богине.

Минтака закрыла глаза и начала молитву:

– Благословенная госпожа, могучая небесная корова, владычица музыки и любви, всевидящая, всесильная, услышь молитву своих любящих дочерей.

В корзине перед ними что-то зашевелилось, и послышался слабый шорох, будто речной ветерок неожиданно прошелестел в зарослях папируса. Минтака ощутила холод в животе и поняла, что это первый холод смерти. Она слушала молитву, но думала о Нефере. Она ярко вспоминала очень многое из того, что они делали вместе, и перед ней возник его образ, как если бы он все еще был жив. Она вновь увидела его улыбку и то, как красиво он держал голову на сильной, прямой шее. Она задалась вопросом, какого места он достиг в своем жутком путешествии по подземному миру, и стала молиться о его безопасности. Она молилась о том, чтобы он достиг зеленых холмов рая, и о том, чтобы вскоре воссоединиться там с ним. «Я скоро последую за тобой, сердце мое», – пообещала она ему.

– Твоя возлюбленная дочь Минтака, жена божественного фараона Трока Урука, просит помощи, которую ты обещаешь тем, кто слишком страдал в этом мире. Позволь ей встретить твоего мрачного посланца, чтобы с его помощью обрести покой на твоей груди, могущественная Хатор.

Жрица окончила молитву и стала ждать. Следующий шаг следовало сделать самой Минтаке. Девушка открыла глаза и внимательно осмотрела корзину, как если бы видела ее впервые. Она медленно протянула обе руки и подняла крышку. В корзине было темно, но внутри что-то двигалось, тяжело, медленно свиваясь и развиваясь, поблескивая в темноте черным, будто масло, пролитое на воду в глубоком колодце.

Минтака наклонилась вперед, желая лучше разглядеть, что внутри, и навстречу ей медленно поднялась чешуйчатая голова. Едва она появилась на свет, ее капюшон начал раздуваться и наконец стал широким, как женский веер, черный, украшенный узором цвета слоновой кости. Глаза змеи походили на блестящие стеклянные бусины. Тонкие губы изгибались в сардонической улыбке, между ними мелькал раздвоенный черный язык, пробуя воздух и запах девушки, сидевшей перед корзиной.

Они смотрели друг на друга, девушка и кобра, в течение ста медленных ударов сердца Минтаки. Вот змея качнулась назад, будто собираясь ударить, но снова медленно вернулась в вертикальное положение, будто смертельно опасный цветок на длинном стебле.

– Почему она не сделала свое дело? – спросила Минтака; ее губы были так близко от губ кобры, что можно было обменяться поцелуем. Она протянула руку, и змея повернула голову, глядя, как пальцы приближаются к ней. Минтака не выказала ни тени страха. Она мягко погладила сзади широко раздутый капюшон кобры. Вместо того чтобы ударить, кобра отвернулась от нее, почти как кот, подставляющий голову, чтобы ее погладили.

– Заставьте ее сделать то, что надлежит, – попросила Минтака жрицу, но старуха в замешательстве покачала головой.

– Я никогда не видела такого прежде, – прошептала она. – Вам следует ударить посланца рукой. Это точно вынудит его доставить дар богини.

Минтака отвела назад руку с открытой ладонью и раздвинутыми пальцами. Она нацелилась на голову змеи и уже собиралась ударить, но вздрогнула от неожиданности и опустила руку. Она озадаченно оглядела сумрачную палату, заглянула в темные углы и посмотрела прямо на жрицу.

– Вы что-то сказали? – спросила она.

– Не сказала ничего.

Минтака снова подняла руку, но на сей раз голос прозвучал ближе и яснее. Она узнала его в порыве суеверного страха и почувствовала, как волосы у нее на затылке поднялись.

– Таита? – прошептала она, оглянувшись. Она ожидала, что увидит его за своим плечом, но в палате не было никого, кроме нее и жрицы, стоящих на коленях перед корзиной.

– Да! – произнесла Минтака, будто отвечая на вопрос или приказ. Она слушала тишину и дважды кивнула, затем тихо сказала: – О да!

Жрица не слышала ничего, но поняла: произошло какое-то таинственное вмешательство. Она не удивилась, когда кобра медленно погрузилась в глубину корзины, вернула крышку на место и встала.

– Простите, Мать, – тихо сказала Минтака, – я не пойду по пути богини. Мне еще много нужно сделать в этом мире.

Жрица подняла корзину и сказала девушке:

– Пусть богиня благословит вас и подарит вам вечную жизнь. – Она двинулась в обратно к двери палаты, оставив Минтаку сидеть в темноте. Казалось, девушка все еще слушала голос, который старуха не могла услышать.



В Фивы из Даббы Таита привез Нефера, погруженного в глубокий сон под действием красного шепенна. Как только их галера пришвартовалась к каменному причалу ниже дворца, Таита приказал вынести юношу на берег в носилках, закрытых от взглядов простых людей. Было бы неблагоразумно разгласить в городе весть о критическом состоянии фараона. Прежде смерть царя порой погружала город и все государство в полное отчаяние и вызывала разрушительную спекуляцию просом, бунты, грабежи, общее падение нравов и всех обычаев общества. Нефер был благополучно устроен в его царских палатах во дворце, и Таита получил возможность лечить его в безопасном уединении. Прежде всего требовалось заново исследовать ужасные рваные раны на ногах мальчика спереди и в нижней части живота и оценить, не произошли ли какие-либо болезненные изменения.

Больше всего Таита опасался того, что внутренности проколоты, и их содержимое просочилось в брюшную полость. Если бы это произошло, от его мастерства было бы мало толку. Он размотал полосу ткани, осторожно исследовал открытые раны, понюхал вытекающий гной, стараясь уловить запах фекалий, и ощутил большое облегчение, не обнаружив и следа этого запаха. Самые глубокие раны он промыл при помощи трубки смесью уксуса и восточных пряностей. Затем он как можно лучше зашил их и перевязал, касаясь их золотым амулетом Лостры и поручая ее внука богине с каждым оборотом льняной полосы.

В последующие дни Таита постепенно уменьшал дозу красного шепенна и был вознагражден, когда Нефер пришел в сознание и улыбнулся ему.

– Таита, я знал, что ты был со мной. – Затем он поглядел вокруг, все еще одурманенный лекарством.

– Где Минтака?

Когда Таита объяснил ее отсутствие, разочарование Нефера было почти ощутимо; он был слишком слаб, чтобы скрыть его. Таита попробовал утешить его, утверждая, что их разлука была лишь временной и что скоро он будет в силах уехать на север и посетить Аварис.

– Мы найдем для Нага подходящую причину для такой твоей поездки, – уверил его Таита.

Некоторое время Нефер шел на поправку. На следующий день он сидел и с аппетитом ел хлеб из дурры и суп из нута. Еще через день он сделал несколько шагов на костылях, которые вырезал для него Таита, и попросил мяса. Чтобы не горячить его кровь, Таита запретил ему красное мясо, но позволил есть рыбу и домашнюю птицу.

На другой день Мерикара навестила брата и провела с ним большую часть дня. Ее веселый смех и детский лепет ободрили его. Нефер спросил о Гесерет и захотел узнать, почему она не пришла. Мерикара ответила уклончиво и пригласила его сыграть еще одну партию в бао. На этот раз он преднамеренно открыл свой центральный замок, чтобы позволить ей победить.

Назавтра ужасная весть о трагедии в Баласфура достигла Фив. В первых сообщениях говорилось, что все семейство, включая Минтаку, погибло в огне. Нефер снова был сражен, на сей раз горем. Таите пришлось опять смешать для него снадобье из красного шепенна, но через несколько часов раны в ноге мальчика загноились. В следующие несколько дней его состояние ухудшалось, и скоро он очутился на грани смерти. Таита сидел рядом и смотрел, как Нефер мечется в бреду и бледно-алые щупальца болезни ползут как огненные реки по его рукам, ногам и животу.

Затем из Нижнего Царства пришла весть, что Минтака пережила трагедию, унесшую жизни всей ее семьи. Когда Таита шепнул эту замечательную новость на ухо Неферу, тот, казалось, понял и ответил. На следующий день он был слаб, но в ясном сознании, и попробовал убедить Таиту, что достаточно силен, чтобы совершить долгую поездку и поддержать Минтаку в ее тяжелой утрате. Таита мягко отговорил его, но пообещал, что как только Нефер достаточно поправится, он использует все свое влияние, чтобы убедить господина Нага позволить ему поехать. Обретя цель, к которой требовалось стремиться, Нефер вновь собрался с силами. Таита видел, что он явно подчинил лихорадку и злых духов в своей крови силе воли.

Господин Наг вернулся с севера, и через несколько часов Нефера навестила Гесерет – впервые после того, как его ранил лев. Она принесла ему в подарок засахаренные фрукты, крынку дикого меда в сотах и великолепную доску для игры в бао, сделанную из цветного агата, с вставками из резной слоновой кости и черного коралла. Она была мила, очень нежна, озабочена его страданием просила прещения за то, что пренебрегала братом.

– Мой милый муж, регент Верхнего Царства, прославленный господин Наг, все эти недели был далеко отсюда, – объяснила она, – и я так тосковала о нем, что не могла составить компанию кому-то столь тяжко больному, как вы. Я боялась, что моя печаль плохо повлияет на вас, мой бедный дорогой Нефер. – Она осталась на час, пела для него и поведала о некоторых событиях при дворе, большей частью скандальных. Наконец она извинилась:

– Мой муж, регент Верхнего Царства, не любит, когда я надолго оставляю его. Мы так любим друг друга, Нефер. Он замечательный человек, чрезвычайно добрый и преданный вам и Египту. Вы должны научиться безоговорочно доверять ему, как я. – Она поднялась и затем, как если бы это была запоздалая мысль, вскользь заметила: – Вы, должно быть, с облегчением услышали о том, что фараон Трок Урук и мой дорогой муж, регент Верхнего Египта, по государственным соображениям согласились отменить вашу помолвку с той маленькой гиксосской варваркой, Минтакой. Я так жалела вас, когда услышала, на какой позорный брак вас толкнули. Мой муж, регент Верхнего Египта, был против с самого начала, как и я.

Она ушла. Нефер обессиленно откинулся на подушку и закрыл глаза. Когда чуть позже пришел Таита, он удивился тому, что состояние юноши вновь ухудшилось. Сняв полосы ткани, он увидел, что в ранах вновь вспыхнуло воспаление, и из самой глубокой сочился зловонный гной, густой и желтый. Он оставался с Нефером всю ночь, используя все свое мастерство и силы, чтобы отогнать тени зла, окружившие молодого фараона.

На рассвете Нефер впал в бесчувствие. Таиту по-настоящему встревожило его состояние. Его нельзя было полностью объяснить только горем мальчика. Внезапно его напугала и рассердила суматоха у двери. Он собирался призвать к тишине, когда услышал повелительный голос господина Нага, приказывающий стражникам отойти в сторону. Регент шагнул в палату и, не приветствуя Таиту, наклонился к неподвижному телу Нефера и поглядел на его бледное, осунувшееся лицо. Немного погодя он выпрямился и сделал Таите знак следовать за ним на террасу.

Когда Таита вышел за регентом, тот пристально глядел за реку. На далеком другом берегу отряд на колесницах занимался перестроениями, меняя строй на полном галопе. Странно, но после подписания договора Хатор наблюдались активные приготовления к войне.

– Вы желали говорить со мной, мой господин? – спросил Таита.

Наг повернулся к нему. Его лицо было мрачным.

– Вы разочаровали меня, старик, – сказал он. Таита склонил голову, но не ответил. – Я надеялся, что моя судьба, предсказанная богами, мой путь вперед к настоящему времени будет очищен от препятствия. – Он холодно смотрел на Таиту. – Однако, кажется, вы препятствуете этому и делаете все, что в вашей власти.

– Это было притворство. Я напоказ лечил моего пациента, в действительности преследуя ваши интересы. Как вы можете убедиться лично, фараон висит у края пропасти. – Таита указал в сторону палаты, где лежал Нефер.

– Вы, безусловно, можете ощутить тени, все плотнее сгущающиеся вокруг него. Мой господин, мы почти достигли цели. Через несколько дней путь вперед будет чист.

Наг испытывал сомнения.

– Предел моему терпению близок, – предупредил он и удалился с террасы. Он прошел через палату, не взглянув на неподвижное тело на кровати.

В течение дня Нефер то впадал в глубокое забытье, то мучился приступами непрекращающимися потами и безумным бредом. Когда стало ясно, что его сильно мучила нога, Таита снял полосы льняной ткани и обнаружил, что бедро фараона сильно раздулось. Стежки, скреплявшие края раны, натянулись и глубоко врезались в горячую фиолетовую плоть. Таита знал, что нельзя перемещать мальчика, пока его жизнь висит на волоске. Планы, так тщательно подготавливаемые в течение прошлых недель, невозможно было осуществить, если не предпринять решительных действий. Вскрыть такую рану значило рисковать фатальным гнилокровием, но Маг не видел иного выхода. Он вынул свои инструменты и облил всю ногу разведенным уксусом. Затем влил в рот Неферу еще одну большую дозу красного шепенна и, ожидая начала действия лекарства, помолился Гору и богине Лостре о защите. Затем поднял скальпель и разрезал один из стежков, скреплявших края раны.

К его удивлению, плоть расступилась и из нее хлынула струя желтого гноя. Таита золотой ложкой очистил рану и, когда почувствовал, как металл ударился о какой-то твердый предмет в глубине раны, вставил в нее щипцы из слоновой кости и захватил ими предмет. Наконец он вытянул его и, поднеся к свету из дверного проема, увидел, что это неровный обломок львиного когтя размером в половину мизинца, отломившийся, должно быть, когда зверь рвал когтями Нефера.

Он вставил в рану золотую трубку, чтобы из нее вытекал гной, и повторно перевязал ее. К вечеру состояние Нефера поразительно улучшилось. Утром он был слаб, но жар в его крови уменьшился. Таита дал мальчику укрепляющее средство и поместил на его ногу амулет Лостры. В полдень, когда он сидел около Нефера, выбирая решение, в ставни кто-то тихо поскребся. Когда он приоткрыл их, в палату проскользнула Мерикара; обезумев от горя, она плакала. Бросившись к Таите, она обняла его ноги.

– Мне запретили приходить сюда, – прошептала она, и ей не надо было объяснять, кто это сделал, – но я знаю стражников на террасе, и они позволили мне пройти.

– Успокойся, дитя мое. – Таита погладил ее по волосам. – Не расстраивайся так.

– Таита, они собираются убить его.

– Кто – они?

– Они оба. – Мерикара опять расплакалась, и ее объяснение было едва понятно. – Они думали, я сплю или не пойму, что они обсуждают. Они не называли имя, но я знаю, что они говорили о Нефере.

– Что говорили?

– Они хотят послать за тобой. Ты оставишь Нефера одного, и тогда… они сказали, что для этого не требуется много времени. – Она всхлипнула и сдержала рыдание. – Это так ужасно, Таита! Наша родная сестра и тот ужасный человек, то чудовище.

– Когда? – Таита тихонько потряс ее, чтобы она взяла себя в руки.

– Скоро. Очень скоро. – Ее голос выровнялся.

– Они говорили – как, принцесса?

– Нум, хирург из Вавилона. Наг сказал, что он протолкнет тонкую иглу через ноздрю Нефера в его мозг. Не будет ни кровотечения, ни других признаков. – Таита хорошо знал Нума: они спорили друг с другом в библиотеке Фив, обсуждая правильное лечение переломов. Нум ушел, уязвленный глубиной знаний и ударами красноречия Таиты. Он сильно завидовал славе и силе Таиты, соперник и ожесточенный враг.

– Боги вознаградят тебя, Мерикара, за то, что ты осмелилась прийти и предупредить нас. Но сейчас тебе следует вернуться, прежде чем они узнают, что ты была здесь. Если тебя заподозрят, то обойдутся с тобой так же, как собираются поступить с Нефером.

Когда девочка ушла, Таита сел и некоторое время собирался с мыслями, обдумывая свои планы. Он не мог осуществить их один, и следовало положиться на других, но он выбрал лучших и самых надежных. Они были готовы действовать и ждали его слова. Больше он не мог откладывать.

* * *

По его приказу рабы принесли котлы с горячей водой, и Таита тщательно вымыл Нефера с головы до ног и сменил полосы ткани на его ранах, поместив на зияющую рану на его бедре, откуда еще выходил гной, прокладку из шерсти ягненка.

Закончив перевязку, он приказал стражникам никого не пускать и закрыл все входы в палату. Некоторое время он молился, затем бросил ладан на жаровню и в синем ароматном дыме произнес древнюю, сильную магическую формулу обращения к Анубису, богу смерти и кладбищ.

Только после этого он приготовил эликсир Анубиса в новой и неиспользованной раньше масляной лампе. Он нагревал смесь на жаровне, пока она не достигла температуры крови, и отнес ее к кровати, где спокойно спал Нефер. Затем Таита осторожно повернул его голову набок и вставил носик лампы ему в ухо. Он стал лить эликсир по одной тяжелой вязкой капле. После этого тщательно вытер излишек, стараясь не коснуться снадобья. Затем вставил в ухо Неферу маленький шарик шерсти и протолкнул его в слуховой проход, так чтобы его никто не смог обнаружить, кроме как при тщательном осмотре.

Таита вылил остатки эликсира на угли жаровни, и тот вспыхнул, выпустив клуб едкого пара. Затем Маг наполнил лампу маслом, зажег фитиль и поставил ее рядом с другими лампами в углу палаты.

Вернувшись к кровати, он сел около нее на корточки. Он смотрел, как поднималась и опускалась грудь Нефера. Вдохи становились все более медленными и интервалы между ними – все более долгими. Наконец дыхание прекратилось совсем. Он прижал два пальца к шее Нефера под ухом и почувствовал медленное, неторопливое биение жизненной силы. Постепенно оно тоже ослабло, и остался только легкий трепет, похожий на порхание крыльев крошечного насекомого. Таите потребовались все его мастерство и опыт, чтобы обнаружить его. Прижав пальцы левой руки к шее Нефера, он считал биение жизненной силы в собственной шее и сравнивал.

Наконец соотношение достигло трехсот его собственных биений к единственному едва заметному толчку в шее Нефера. Он осторожно закрыл глаза мальчика и положил на веки амулет, выполняя традиционный ритуал подготовки тела умершего. Затем он обвязал глаза полосой полотна, а другой полосой подвязал Неферу челюсть, чтобы не открылся рот. Он работал быстро, потому что для Нефера, пока он находился под влиянием эликсира, была опасна каждая минута. Наконец Маг подошел к двери и отодвинул засов.

– Пошлите весть регенту Верхнего Царства. Он немедленно должен прийти, чтобы услышать ужасную новость о фараоне.

Господин Наг прибыл на удивление быстро. Принцесса Гесерет явилась вместе с ним, их сопровождала толпа приспешников, среди них и господин Асмор, ассирийский врач Нум и большинство членов совета.

Наг приказал остальным ждать в коридоре за пределами царских палат, и они с Гесерет вошли в палату. Таита встал у ложа, чтобы приветствовать их.

Гесерет притворно плакала, закрывая глаза вышитым льняным платком. Наг поглядел на крепкое перевязанное тело, вытянутое на ложе, и взглянул на Таиту с вопросом в глазах. В ответ Таита чуть склонил голову. Наг постарался скрыть мелькнувшее в его глазах торжество и опустился на колени у ложа. Он положил руку на грудь Нефера и почувствовал, как тепло медленно уходит, чтобы смениться разливающимся холодом. Наг громко помолился Гору, богу-покровителю умершего фараона. Снова поднявшись на ноги, он крепко сжал руку Таиты выше локтя.

– Утешьтесь, Маг, вы сделали все, что от вас требовалось. Вы получите хорошую награду. – Он хлопнул в ладоши и, когда стражник поспешно появился в двери, приказал: – Позови членов совета.

Они вошли в комнату по одному, скорбной процессией, и столпились вокруг кровати в три ряда.

– Пропустите вперед доброго врача Нума, – приказал Наг. – Пусть он подтвердит заявление Мага о смерти фараона.

Ряды расступились, и ассириец приблизился к ложу. Его длинные волосы, завитые горячими клещами, свисали на плечи. Борода также была завита по вавилонскому обычаю. Одежда украшенная вышитыми образами чужих богов и магическими рисунками, доставала до пола. Он встал на колени возле ложа с покойным и начал обследование тела. Он понюхал губы Нефера огромным крючковатым носом с торчащими из ноздрей пучками черных волос. Затем прижал ухо к груди Нефера и слушал в течение ста ударов обеспокоенного сердца Таиты. Маг очень надеялся на неумелость ассирийца.

Затем Нум вынул из кромки одежды длинную серебряную булавку и раскрыл мягкую руку Нефера. Он вонзил булавку глубоко под ноготь, чтобы проверить мышечную реакцию или увидеть появление капли крови.

Наконец он медленно встал, и Таите показалось, что в искривившихся губах Нума и мрачном выражении лица, когда он покачал головой, заметно глубокое разочарование. Таита вспомнил, что врачу конечно предложили определенную награду за использование серебряной булавки для другой цели.

– Фараон мертв, – объявил ассириец, и все вокруг ложа сделали знак против сглаза и гнева богов.

Господин Наг закинул голову и издал первый крик плача. Гесерет рядом с ним подхватила красивым высоким голосом.

Таита, скрывая нетерпение, ждал, пока скорбящие вереницей пройдут мимо ложа и один за другим покинут палату. Когда в палате остались только Наг, Гесерет, Нум и главы номов Верхнего Царства, Таита вновь выступил вперед.

– Господин Наг, я прошу вашей милости. Вы знаете, что я был наставником и слугой фараона Нефера Сети с его рождения. Мне следует оказывать ему уважение даже сейчас, после его смерти. Я прошу вас одарить меня. Позвольте мне быть тем, кто передаст его тело в Зал Скорби и там сделает разрез, чтобы удалить сердце и внутренние органы. Я приму это как самую великую честь, какую вы можете даровать мне.

Господин Наг подумал и кивнул.