— Мне не был нужен ничей совет, сэр.

КОГДА МЫ ДОСТИГЛИ входа в порог к следующему полудню, усеянное скалами дно ущелья покрывал гладкий, стремительный поток. Местами вода бурлила и гремела под саваном белой пены, но половодье еще не достигло вершины своей ужасной мощи.

— Хорошо. Значит, когда вы закончите основной курс боевой подготовки, рядовой Картрайт, я уверен, вы захотите подать заявление о поступлении в офицерское училище. — Он помолчал. — В него попадают примерно двое из пятидесяти, так что не очень на это надейтесь. Кстати, — добавил он, — не называйте меня «сэр». «Специалист 4-го класса» — этого вполне достаточно.

Именно этот момент в жизненном цикле реки был наиболее благоприятен для нас. Вода стояла достаточно высоко, и корабли могли пройти по протокам, не застряв на отмелях, и в то же время течение было не настолько сильным, чтобы разбить их в щепки на гранитных уступах порогов.

После того как много лет бегал по пересечённой местности, Нат считал себя находящимся в хорошей спортивной форме и вполне подготовленным, но скоро обнаружил, что в армии слово «подготовка» имеет совсем другое значение, не полностью объяснённое в словаре Уэбстера. Что же до слова «основной», то здесь было основным всё: пища, одежда, отопление и особенно кровать, на которой бойцу приходилось спать. Нат мог только предположить, что матрасы для своих бойцов армия импортировала из Северного Вьетнама, чтобы американский солдат мог испытывать те же неудобства, что и его неприятель.

Тан управлял флотом, а мы с Гуи под формальным руководством вельможи Меркесета командовали береговым отрядом. Я усадил веселого старика на вершине холма над ущельем с кувшином вина в одной руке и молодой женой в другой. Там он и оставался под навесом. Я не обращал внимания на те сбивчивые и противоречивые приказы, которые благородный вельможа посылал мне время от времени все эти дни, а продолжал заниматься проводкой кораблей через бурные стремнины.

Следующие восемь недель Нат каждое утро просыпался в пять часов, принимал холодный душ — слово «горячий» вообще отсутствовало в армейском лексиконе — одевался, завтракал, аккуратно складывал своё обмундирование на краю кровати и в шесть утра становился на плацу по стойке «смирно» вместе со всеми другими солдатами 2-го взвода роты «Альфа».

Самые толстые канаты мы протянули вдоль берега и запрягли в них наших лошадей упряжками по десять. Мы быстро обнаружили, что можем одновременно гнать вперед десять упряжек или сто лошадей, пристегнув их к главным канатам. С большим количеством лошадей трудно было бы управиться.

Помимо лошадей почти две тысячи человек тянули дополнительные и направляющие канаты. Людей и лошадей меняли каждый час, чтобы сил у них хватило надолго. На каждом опасном повороте или изгибе реки мы разместили на берегу группы людей с длинными шестами, которыми они должны были отталкивать ладьи от скал, когда те будут проходить мимо. Такие же команды мы высадили на гранитных островках.

Первым человеком, который к нему обращался, был сержант Ал Куамо. Он всегда выглядел таким нарядным, что, по предположению Ната, должен был вставать в четыре часа утра, чтобы так наутюжить свою форму. И если Нат пытался в течение следующих четырнадцати часов поговорить с кем-нибудь другим, Куамо неизменно интересовался, с кем и о чём. Сержант был такого же роста, как Нат, но на этом сходство между ними заканчивалось. Нату ни разу не удалось простоять перед сержантом достаточно долго, чтобы сосчитать все его медали.

Наш народ был рожден на берегах реки и понимал нрав родного Нила лучше, чем собственных жен. Мы с Таном разработали систему сигналов между ладьями и берегом, которые подавались горном. Она действовала гораздо лучше, чем я ожидал.

— Я — ваша мать, ваш отец и ваш лучший друг, — кричал сержант во всю мочь. — Вы меня слышите?

На бортах ладей моряков также вооружили шестами, чтобы отталкиваться от скал. Во время работы они пели древние песни корабельщиков. «Дыхание Гора» первой должна была пройти через порог. Под звуки песен и крики погонщиков лошадей, смешивающиеся с гулом воды в ущелье, мы потащили корабль вперед, и его нос направился в первую протоку с гладкой стремительной водой.

— Да, сэр! — орали в ответ тридцать шесть новобранцев из 2-го взвода. — Вы — наша мать, наш отец и наш лучший друг!

Огромная зеленая волна встала под носом ладьи, однако наша решимость пересилила мощь воды, и две тысячи человек и сотня лошадей потащили ее вперед. Мы провели «Дыхание Гора» через первую стремнину, и под наши радостные крики она выскользнула на глубокий спокойный плес.

Перед тем как попасть во 2-й взвод, большинство солдат ходатайствовало об освобождении от воинской повинности. Многие из них считали, что Нат — сумасшедший доброволец, и только через несколько недель они изменили своё отношение к этому парню. Задолго до того как закончился курс боевой подготовки, Нат сделался для взвода юрисконсультом, писцом, советчиком и доверенным лицом. Пару новобранцев он даже научил читать. Он решил не сообщать своей матери, чему они взамен его обучили. Куомо сделал его старостой взвода.

Однако впереди нас ждали еще шесть миль порогов. Мы сменили людей и лошадей и потащили корабль дальше, по бурному, кипящему потоку, где скалы торчали из воды, как головы гигантских гиппопотамов, готовых расколоть хрупкие борта гранитными клыками. Мы провели судно по шести милям адских стремнин, где каждая скала грозила смертью и разрушением. Но канаты держались, а люди и лошади, меняясь, тянули ладью вверх по течению.

К концу двухмесячного курса боевой подготовки Нат был первым во всём, где требовалось умение грамотно писать. Он также удивил своих товарищей, обогнав их всех во время марш-бросков по пересечённой местности; и хотя раньше он ни разу не держал в руках оружия, когда дело дошло до стрельбы из пулемёта М-60 и из гранатомёта М-70, он даже перещеголял парней из Куинса, которые лучше стреляли из ручного оружия.

Моя госпожа шла вдоль берега рядом с потными бурлаками. Даже под знойным солнцем пустыни она казалась свежей и прохладной, как цветок, а ее смех и шутки ободряли работников. Она пела вместе с ними рабочие песни, и я временами тоже вступал в этот хор. Иногда мы на ходу придумывали новые слова. Люди смеялись и тянули канаты с новой силой.

Сержанту Куомо не потребовалось шести недель, чтобы изменить своё мнение о шансах Ната попасть в офицерское училище. В отличие от большинства остальных «тюфяков», которых отправляли во Вьетнам, Нат оказался прирождённым лидером.

Царевич Мемнон ехал на спине Клинка, на первой, ведущей упряжке лошадей. Гуи завязал веревку вокруг груди лошади позади передних ног, чтобы царевичу было за что ухватиться, потому что ножки Мемнона были еще слишком короткими и он не мог держаться ими. Они смешно торчали по бокам широкой спины лошади. Царевич гордо махал рукой отцу, стоявшему на кормовой надстройке ладьи.

— Имей в виду, — предупредил Ната Куомо, — необстрелянный младший лейтенант точно так же может схлопотать пулю в задницу, как и рядовой салага, потому что вьетконговец не видит между ними никакой разницы.

Когда же мы наконец вышли на глубокие, спокойные воды Нила выше порога, рабочая песня корабельщиков сменилась гимном Хапи, которая провела ладью через пороги.

Сержант Куомо оказался совершенно прав, сочтя Ната достойным офицерского чина, потому что для поступления в офицерское училище Форт-Беннинг были отобраны всего лишь двое новобранцев. Вторым был студент колледжа из 3-го взвода по имени Дик Тайлер.

* * *

Вернувшись на борт «Дыхания Гора», госпожа вызвала к себе старшего каменщика. Она приказала вырубить обелиск на высокой скале у выхода из порога. Пока все работали над проводкой остальных кораблей, каменщики огнем и резцом поднимали высокую и стройную колонну пятнистого камня, вырубая ее из материковой скалы. Высвободив силуэт стелы, они вырубили на колонне слова, продиктованные моей госпожой. Используя особый иероглиф фараона, объединили имя царицы и ее сына в одном рисунке.



В первые три недели в Форт-Беннинге главным предметом обучения были прыжки с парашютом. Сначала рекруты прыгали с тридцатипятифутовой стены, а затем — с жуткой трёхсотфутовой башни. Из двухсот солдат, которые начали курс обучения, до следующей стадии дошли меньше ста. Нат был одним из десяти, кого в конце концов удостоили чести надевать белый шлем во время прыжков. После следующих пятнадцати прыжков к его груди прикрепили серебряные крылышки парашютиста.

С КАЖДЫМ шагом мы становились все опытнее в проводке лодок через пороги. Нам потребовался целый день, чтобы провести «Дыхание Гора» через все стремнины. К концу следующей недели мы проводили ладьи вдвое быстрее, и одновременно через пороги шло пять или шесть кораблей. Подобно царской свите, ладьи одна за другой нос к корме выходили из порогов на гладкий плес. Десять тысяч человек и почти тысяча лошадей трудились одновременно.

Когда Нат поехал домой в недельный отпуск, мать с трудом узнала своего ребёнка, который простился с ней тремя месяцами ранее. Перед ней был мужчина на дюйм выше и на стоун[27] легче, с короткой стрижкой, которая напомнила Майклу Картрайту о его службе в Италии.

На гладкой воде выше порогов уже стояло на якоре больше сотни ладей, когда гиксосы снова напали на нас.

После этого короткого отдыха Нат вернулся в Форт-Беннинг, надел ботинки для парашютистов, взял на плечо свой вещмешок и, перейдя через дорогу, начал учиться ремеслу пехотного офицера. Хотя, как и раньше, по утрам он вставал рано, но теперь проводил гораздо больше времени в классе, изучая военную историю, чтение карты, тактику и стратегию командования вместе с другими семьюдесятью будущими офицерами, которых готовили к отправке во Вьетнам. Статистические данные, о которых им никто не говорил, заключались в том, что более чем половине из них предстояло вернуться на родину в похоронных мешках.

* * *

Царя Салита задержало разграбление города Элефантины. Кроме того, он не сразу понял, что мы ушли вверх по реке с основной частью сокровищ фараона в трюмах наших кораблей. Гиксос знал о реке столько, сколько ему рассказали шпионы и вельможа Интеф, а они убедили его, что пороги представляют собой непроходимый для ладей барьер. Поэтому он позволил себе задержаться в Элефантине, прежде чем снова пуститься за нами в погоню.

— Джоанне грозит дисциплинарное расследование, — сказал Джимми, садясь на кровать Флетчера. — Хотя это я, а не она, должен вызвать гнев комиссии по вопросам морали, — добавил он.

Флетчер попытался успокоить своего друга, которого ещё никогда не видел таким разъярённым.

Разграбив город и дворец на острове, Салит обещал щедро наградить своих осведомителей и под пыткой пытался вырвать у египтян сведения о сокровищах и царевиче. Граждане Элефантины честно служили своему монарху. Они долго держались под пыткой и дали флотилии время уйти подальше и завершить проводку судов через порог.

— Почему они не понимают, что влюбиться — не преступление?

— Я думаю, ты должен понимать, что их больше беспокоят последствия обратной ситуации, чем то, что случилось.

Разумеется, это не могло продолжаться вечно. В конце концов какой-то бедняга не выдержал пыток. Царь Салит запряг своих лошадей и снова помчался за нами к ущелью первого порога.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джимми, глядя в потолок.

Тан хорошо подготовился к встрече с ним. Под его руководством Крат, Ремрем и Аст тщательно оборудовали позиции наших войск. Каждый, кто не был занят на проводке кораблей, был послан на защиту ущелья.

— Просто что администрация на самом деле озабочена тем, что преподаватели-мужчины соблазняют молодых впечатлительных студенток.

Пересеченная местность оказалась лучшим нашим союзником. Склоны ущелья были крутыми, а дно усыпано обломками скал. Только узкая тропа вилась вдоль берега между осыпями огромных камней. На каждом повороте реки у берега вздымались высокие изрытые пещерами обрывы, и каждый из них был превосходной природной крепостью.

— Но разве они не могут различить, что это — всерьёз? — спросил Джимми. — Слепому видно, что я обожаю Джоанну, а она — меня.

В узком ущелье колесницам не хватало места для маневра, а отойти от реки и пойти в обход ущелья по пустыне они не могли — там не было ни воды, ни пищи для лошадей. Песчаные равнины коварны. Тяжелые колесницы застревают в сыпучем песке, их потеряли бы среди песчаного бездорожья. У гиксосов не было выбора: им пришлось узкой колонной идти за нами по прибрежной тропе.

— Возможно, они посмотрели бы на это сквозь пальцы, если бы вы оба так не демонстрировали свои чувства на людях.

У Крата было более чем достаточно времени, чтобы улучшить природные оборонительные свойства местности. Он построил множество каменных стен там, где их легче защищать. На скалах над этими укреплениями разместил лучников и установил кучи камней, которые можно было свалить на головы врага по приказу.

— По-моему, ты должен уважать Джоанну за то, что она отказывается лицемерить в таком деле.

Когда авангард гиксосов пошел вверх по ущелью, его встретил град стрел из обнесенного каменными стенами укрепления на высокой скале. Когда они сошли с колесниц и пошли разбирать завалы, Крат крикнул своим воинам, те выбили клинья из-под кучи огромных камней на краю пропасти, и лавина понеслась вниз.

— Я её и уважаю, но своей прямотой она вынуждает администрацию действовать согласно университетским правилам.

Камни с грохотом катились на гиксосов, сметая людей, колесницы и лошадей в кипящие стремнины Нила. Стоя на вершине скалы рядом с Кратом, я видел, как их головы то исчезали, то появлялись снова в бурной воде порогов, слышал далекие отчаянные вопли, которые эхо разносило по ущелью, пока тяжелые доспехи не топили несчастных.

— Значит, нужно изменить правила, — сказал Джимми. — Как преподавательница, Джоанна считает, что никому не следует скрывать свои искренние чувства. Она хочет быть уверена, что следующее поколение не столкнётся с такими неприятностями.

— Джимми, я с тобой не спорю. Но, зная Джоанну, я уверен, что она серьёзно обдумала эти правила и имеет твёрдое мнение относительно пункта № 17-б.

Царь Салит был упорен. Он посылал вперед на расчистку дороги новые и новые отряды. Снова и снова карабкались они вверх по скалам, чтобы сбить наших воинов с высот. Гиксосы терпели огромные потери в лошадях и людях, мы же оставались практически неуязвимыми. Когда они под потоком наших стрел взбирались на скалы в тяжелых бронзовых доспехах, Крат приказывал своим людям перейти на другие, заранее подготовленные позиции, прежде чем гиксосы успевали добраться до них.

— Конечно, она имеет, но Джоанна не собирается со мной обручиться ради того, чтобы ублаготворить администрацию. Ты знаешь, что студенты приветствуют её в начале и в конце каждой её лекции.

Конец сражения был ясен. Не пройдя и половины ущелья, царь Салит отказался от преследования.

— Так когда будет заседать комиссия по вопросам морали?

Тан и моя госпожа стояли вместе с нами на вершине скалы, когда гиксосы начали отступать. Дорога позади них была усеяна обломками колесниц и упряжи — обычным мусором сражения.

— На будущей неделе в десять часов. Газетчики будут рады до смерти. Только жаль, что папино переизбрание этой осенью.

— Пусть трубят трубы! — приказал Тан, и эхо разнесло по ущелью насмешливо-торжественные звуки труб, провожающие отряды гиксосов. Последней в жалкой цепочке конницы шла позолоченная, сверкающая колесница самого Салита. С вершины скалы я разглядел рослого варвара в высоком бронзовом шлеме, густая борода потоком спускалась на грудь. Он поднял свой меч в правой руке и потряс им. Лицо искажала бессильная злоба.

— Я бы о твоём отце не беспокоился, — сказал Флетчер. — Бьюсь об заклад, что он уже нашёл способ, как обратить дело в свою пользу.

Мы смотрели ему вслед, пока он не скрылся из глаз. Затем Тан послал разведчиков проследить за ними до Элефантины. Если это отступление окажется военной хитростью, нас предупредят. В глубине души я знал, что Салит не вернется. Хапи выполнила свое обещание и снова защитила нас.

* * *

Потом мы повернулись и пошли по козьей тропе над пропастью туда, где стояла на якоре наша флотилия.

Нат никогда не ожидал, что встретится со своим командиром, и этого не случилось бы, если бы его мать не поставила свою машину на месте, зарезервированном для полковника. Когда отец Ната увидел знак «Командный состав», он сказал, что нужно сразу же дать задний ход, но она дала задний ход слишком быстро и столкнулась с джипом полковника Тремлетта, как раз когда он заворачивал на стоянку.



— О мой Бог! — воскликнул Нат, выпрыгивая из машины.

КАМЕНЩИКИ закончили работу над обелиском. Я отметил его пропорции и форму на материковой скале до того, как они сделали первый удар резцом, поэтому линии монумента были столь изящны и приятны глазу. Он представлял собой колонну из цельного гранита в три человеческих роста. И казался намного выше, чем был на самом деле, когда его поставили на вершине утеса над последней стремниной порога в знак нашего торжества. Весь наш народ собрался под ним, и царица Лостра посвятила этот камень богине реки. Она прочла вслух надпись, выбитую каменщиками на полированном камне.

— Я бы так далеко не заходил, — сказал Тремлетт. — «Полковника» вполне достаточно.

Нат стал по стойке «смирно» и отдал честь, а его отец стал исподтишка рассматривать медали полковника.

«Я, царица Лостра, правительница Египта и вдова фараона Мамоса, восьмого фараона этого имени, мать наследника короны Мемнона, который будет править обоими царствами после меня, приказала возвести этот монумент.

Этот камень — моя клятва всему народу Египта в том, что я вернусь из неведомых земель в свою страну, откуда меня изгнал варвар.

Обелиск этот поставлен здесь в первый год моего правления, девятисотый год после постройки великой пирамиды фараона Хеопса.

Пусть же камень этот стоит здесь так же прочно и несокрушимо, как и великая пирамида, до тех пор, пока я не вернусь и не выполню свою клятву».



— Мы, должно быть, служили вместе, — сказал он, глядя на красно-зелёную планку на груди у полковника.

Затем на виду у всего народа она возложила «Золото доблести» на плечи Тана, Крата, Ремрема, Аста и всех тех героев, чьи труды помогли провести корабли через пороги.

Полковник, рассматривавший вмятину на крыле, поднял глаза.

Последним она позвала меня, и я опустился перед ней на колени. Она прошептала так, чтобы я один услышал ее:

— Я служил в 80-й дивизии в Италии, — объяснил отец Ната.

— Как могла я позабыть тебя, мой милый, верный Таита? Мы бы вряд ли смогли преодолеть столько препятствий без твоей помощи, — и легонько коснулась моей щеки. — Я знаю, как ты обожаешь блестящие безделушки.

— Надеюсь, вы водили свой шерман[28] лучше, чем водите машину, — сказал полковник и пожал руку Майклу Картрайту. Майкл не объяснил, что за рулём была его жена. Тремлетт посмотрел на Ната.

И она повесила мне на шею тяжелое «Золото похвалы». Позже я взвесил его — в нем оказалось тридцать дебенов золота, что на пять дебенов больше, чем в цепи, возложенной на меня фараоном.

— Картрайт, не так ли?

Мы спускались вниз по склону ущелья. Я шел рядом со своей госпожой и держал опахало из страусиных перьев над ее головой, прикрывая от солнца, и она много раз улыбнулась мне. Каждая улыбка была для меня дороже самой тяжелой золотой, цепи, когда-либо отягощавшей мои плечи.

— Да, сэр, — ответил Нат, удивлённый, что полковник знает его фамилию.

На следующее утро мы взошли на борт «Дыхания Гора», и ее нос снова повернул к югу. Долгое путешествие началось.

— Ваш сын, кажется, будет первым в своём классе, когда на будущей неделе окончит училище, — сказал Тремлетт отцу Ната и, помолчав, добавил, ничего не объясняя: — Возможно, у меня будет для него назначение. Явитесь ко мне завтра в восемь часов утра. — Полковник улыбнулся матери Ната и снова пожал руку его отцу, а затем снова обратился к Нату: — И если, когда я сегодня вечером буду выезжать со стоянки, я увижу эту вмятину, Картрайт, можете забыть о следующем отпуске.



Нат снова отдал честь, а полковник подмигнул его матери.

МЫ ОБНАРУЖИЛИ, что вид и нрав реки изменился. Она больше не текла спокойно и широко, как тот Нил, который кормил нас. Река стала суровой и мощной. В ней было мало нежности и сочувствия. Она стала уже и глубже. Берега ее с обеих сторон стали круче. Ущелья и сухие овраги разрезали каменистые склоны. Мрачные, темные утесы хмуро глядели на нас с высоты. Пойма в некоторых местах сужалась настолько, что лошадям, скоту и овцам приходилось идти в один ряд по грубой козьей тропе вдоль обрывистого, скалистого берега. Кое-где тропа исчезала полностью, и крутые скалы отвесно уходили в глубокие воды Нила. Тогда пути вперед для стад больше не было. Гуи приходилось загонять животных в реку и вплавь переправляться на противоположный берег. Там скалы обычно отступали, и берег оставался проходимым.

Нат провёл полдня, ползая на коленях перед машиной полковника с молотком в руке и банкой зелёной краски.

Шли недели, а мы почти не встречали признаков человеческого присутствия. Однажды наши разведчики нашли на песчаной косе источенную червями лодку, выдолбленную из цельного ствола дерева. В пойме мы как-то обнаружили маленькое скопление брошенных хижин. Провалившиеся крыши были крыты тростником, а стен не было. Вокруг мы нашли только остатки коптилен для рыбы и пепелища костров. Это было все. Мы не обнаружили ни осколков глиняной посуды, ни бус, по которым можно было определить, что за люди жили там.

На следующее утро он явился к полковнику без четверти восемь и, к собственному удивлению, был немедленно допущен к командиру. Тремлетт указал ему на стул по другую сторону письменного стола.

Нам не терпелось найти племена Куша, так как мы нуждались в рабах. Наша цивилизация основана на рабовладении, а из Египта нам удалось вывести очень мало рабов. Тан посылал вперед разведчиков, чтобы заблаговременно узнать о поселениях людей и организовать охоту на рабов. Без всякой иронии я много времени уделял планированию захвата рабов, хотя сам был таковым.

— Итак, вы хорошо себя показали, Нат, — сказал полковник. — Ну, что вы хотели бы делать теперь?

Богатство измеряется в четырех видах товаров: земле, золоте, рабах и слоновой кости. Мы считали, что земли, лежащие перед нами, богаты всеми четырьмя. Только эти богатства придадут нам достаточно сил, чтобы вернуться и изгнать гиксосов с родины. Поэтому нам необходимо было найти их в неведомых землях, куда несли нас ладьи.

Нат посмотрел на полковника Тремлетта, у которого на груди было пять полосок орденских планок. Он воевал в Италии и в Корее, а сейчас только что вернулся из Вьетнама. Его называли терьером, потому что он так близко подбирался к врагам, что мог кусать их за лодыжки. Нат немедленно ответил:

Царица Лостра посылала своих золотоискателей в холмы, окружающие реку. Они карабкались по сухим руслам и ущельям, скребли скалы и отбивали комья сухой глины во всех подходящих местах, откалывали кусочки камней, размалывали их в порошок и мыли в мелких глиняных блюдах, надеясь обнаружить на дне сверкающий драгоценный осадок.

— Я ожидаю, что меня направят во Вьетнам, сэр.

Царские охотники отправлялись на поиски дичи, которой они кормили множество людей. Они искали также первые следы тех самых огромных серых зверей, в пасти которых растут драгоценные бивни слоновой кости. Я обшарил всю флотилию в поисках человека, который видел бы когда-либо слона живым или мертвым, но тщетно. Хотя зубы слона обычны во всем цивилизованном мире, я не нашел никого, кто мог бы мне помочь. Странное и необъяснимое волнение охватывало меня при мысли о первой встрече с этими сказочными животными.

— Вам нет необходимости служить в азиатском секторе, — сказал командир. — Вы доказали свой патриотизм, и есть несколько других назначений, которые я могу вам порекомендовать, — от Берлина до Вашингтона — чтобы, когда вы закончите свои два года службы, вы могли вернуться в университет.

В диких землях по берегам реки обитало множество живых существ. Одни были знакомы нам, другие — совершенно неизвестны и новы.

— Так ведь цель призыва в армию — именно отправка во Вьетнам, не так ли?

Повсюду, где по берегу реки рос камыш, паслись стада гиппопотамов, лежавших на отмелях, подобно круглым гранитным скалам. После долгого и основательного теологического спора мы никак не могли прийти к единому мнению о том, принадлежат ли эти животные богине Хапи здесь, как и в нижнем течении реки, или же они являются царской дичью, принадлежащей короне. Жрецы Хапи придерживались первой точки зрения. Остальные же, кому нравилось жирное, нежное мясо этих животных, отстаивали противоположное мнение.

— Но ведь очень редко посылают во Вьетнам подготовленного офицера, особенно вашего калибра, — сказал полковник. — Что, если я попрошу вас закончить свою службу у меня в штабе, и вы мне поможете здесь, в академии, набирать новобранцев?

Так уж случилось, что именно тогда богиня Хапи изволила явиться мне в одном из знаменитых моих снов. Мне приснилось, как она поднимается из зеленых вод Нила и, благосклонно улыбаясь, кладет в руку моей госпожи маленького гиппопотама, размером не больше дикой куропатки. Как только я проснулся, тут же передал суть этого странного и волнующего сна царице. К этому времени госпожа стала безоговорочно принимать мои сны и предсказания как проявления воли богов. Все остальные наши спутники следовали ее примеру.

— Чтобы они поехали во Вьетнам и дали себя убить? — Нат уставился на полковника. Он сразу же пожалел, что зашёл слишком далеко.

В тот же вечер мы устроили пир, пожарив сочные куски мяса речных коров на открытых углях костров, разложенных на берегу, у которого стали на якорь наши ладьи. Моя слава и любовь ко мне, уже достаточно высокая во всей флотилии, только увеличились после этого сна. Одни жрецы Хапи не разделяли общих теплых чувств ко мне.

— Знаете, кто в последний раз сидел здесь и говорил мне, что хочет поехать во Вьетнам?

Река кишела рыбой. Ниже порога народ наш ловил ее тысячу лет, а может быть, и больше. Здесь же воды реки оставались нетронутыми людьми и их снастями. Мы ловили огромных голубых окуней толще самого крупного человека и гигантских зубаток с усами длиной с руку; они были так мощны и тяжелы, что сетью их невозможно было поймать. Легким движением громадного хвоста рвали пеньковые веревки, как паутину. Наши рыбаки охотились на них на мелководье с копьями, как на речных коров. Их жарили на вертеле, и жир капал в огонь с желтого мяса, а одна рыба могла накормить пятьдесят человек.

— Нет, сэр.

На высоких скалах, нависших над рекой, гнездились орлы и стервятники. Снизу гнезда казались комьями хвороста, застрявшими в расщелинах во время половодья, а испражнения огромных птиц окрашивали скалы под гнездами блестящими белыми полосами. Птицы парили над нами на широких крыльях, кружа и покачиваясь в струях горячего воздуха, поднимающегося от черных скал ущелья.

— Мой сын Даниэль, — ответил Тремлетт, взглянув на фотографию у себя на столе, которую Нат не мог видеть. — Его убили через одиннадцать дней.

С высоких скал на нас презрительно и царственно взирали стада диких коз. Тан каждый день отправлялся в скалы охотиться на них, но прошло много недель, прежде чем ему удалось подстрелить хотя бы одну. У коз были зоркие глаза стервятника, а по скалам они карабкались с ловкостью ящериц, без труда взбираясь по вертикальной гранитной стене.

* * *

Старый баран ростом доходил до плеча человека. Борода, казалось, мела скалу у ног, а рога мощной дугой вились над головой. Тану удалось подбить его стрелой, пустив ее через глубокую пропасть с одной вершины на другую. Когда баран полетел вниз, он много раз перевернулся в воздухе, прежде чем упал на каменистое дно ущелья.

«ПРЕПОДАВАТЕЛЬНИЦА СОБЛАЗНЯЕТ СЫНА СЕНАТОРА», — кричал заголовок на первой странице газеты «Нью-Хейвен Реджистер».

Зная мой страстный интерес к подобным вещам, Тан разделал тушу, снял шкуру и отдал мне голову и рога. Даже ему едва хватило сил, чтобы принести добычу к лодке с крутых, грозящих смертью утесов. Я вычистил и отделал череп и установил его на носу нашей ладьи, и мы поплыли вперед в неведомую даль.

— Это просто оскорбление, — сказал Джимми.



— Что ты имеешь в виду?

ШЛИ МЕСЯЦЫ, и вода в реке начала спадать. Когда мы проходили мимо отвесных утесов, то видели, как отступающая вода оставляла на них свои следы, и каждое из предшествующих половодий ставило отметину.

— Это я её соблазнил.

По ночам мы с царевичем Мемноном допоздна изучали небо, освещенное молочным сиянием звезд, если, конечно, его мать разрешала нам. Я рассказывал царевичу об именах и природе каждого из этих яростных огоньков и о том, как они влияют на судьбу человека, родившегося под ними. Изучая небесные тела, я определил, что река больше не ведет нас прямо на юг, а отклоняется к западу. Мои наблюдения вызвали горячий спор среди ученых и мудрецов.

Отсмеявшись, Флетчер продолжал читать дальше:

— Река ведет нас прямо к западным полям рая, — предположили жрецы Осириса и Амона-Ра.

«Комиссия Йельского университета по вопросам морали расторгла контракт с Джоанной Палмер, читающей курс европейской истории, после того как она призналась, что у неё был роман со студентом первого курса Джеймсом Гейтсом. Мистер Гейтс — сын сенатора Гарри Гейтса. Вчера, у себя в доме в восточном Хартфорде…»

— Это уловка Сета. Он хочет смутить и запутать нас, — возражали жрецы Хапи, которые до сего времени пользовались незаслуженно большим влиянием на наших советах. Царица Лостра — дитя Хапи, и теперь все, или по крайней мере большинство из нас, признавали в Хапи покровителя нашего похода. Ее жрецы злились на то, что их позиции ослабляются легкомысленным поведением реки.

Флетчер оторвал глаза от газеты.

— Скоро река снова повернет на юг, — предвещали они. Меня всегда приводит в ужас то, как беспринципные люди манипулируют желаниями богов, чтобы те совпадали с их собственными.

— Ну, и как твой отец это воспринял?

Прежде чем смогли разрешить этот спор, мы подошли ко второму порогу.

— Он говорит, что победит на выборах подавляющим большинством голосов, — ответил Джимми. — Все женские организации горой стоят за Джоанну, а все мужчины считают, что я — самый стильный парень после Дастина Хофмана в «Выпускнике».[29] К тому же, папа уверен, что у комиссии по вопросам морали не будет другого выхода, как отменить своё решение задолго до конца семестра.

Это было последнее место, куда ступала нога цивилизованного человека, и никто не знал, что ожидает нас дальше. Когда разведчики осмотрели пороги, мы поняли, почему никто не преодолел их. Стремнины здесь были длиннее и опаснее тех, которые мы уже прошли.

— А что, если она не отменит? Сможет Джоанна найти другую работу?

На обширном участке течение Нила разрезали несколько больших скалистых островов и множество мелких островков. Вода стояла низко, и дно ущелья было обнажено. Впереди нас на многие мили простирался лабиринт усеянных скалами проток и каналов. С благоговейным страхом взирали мы на грозное величие порога.

— С этим всё будет в порядке, — ответил Джимми. — С тех пор как комиссия объявила о своём решении, телефон звонит, не переставая. Ей предложили работу в Рэдклиффе, где она училась, и в Колумбийском университете, где она защитила диссертацию, — и это было ещё до того, как опрос, проведённый программой «Сегодня», показал, что 82 % телезрителей — за то, чтобы восстановить её на работе.

— Откуда нам знать, нет ли за этим порогом еще одного, а за ним еще и еще? — Спрашивали те, кто слаб духом. — Мы растратим все свои силы, застрянем посредине порога и не сможем ни пойти вперед, ни вернуться назад. На следует повернуть назад, пока не поздно, — говорили они.

— Ну, и что она собирается делать?

— Апеллировать, и пари держу, что комиссия не сможет наплевать на общественное мнение.

— Мы пойдем дальше! — приказала госпожа. — Кто хочет вернуться назад, может отправляться вниз по реке. Однако они не получат ни ладей, на которых смогут плыть, ни лошадей, которые проведут ладьи через первый порог. Им придется возвращаться самим, и я уверена — гиксосы приготовят сердечную встречу.

— А ты что будешь делать?

Никто не принял великодушное предложение госпожи. Вместо этого мы высадились на плодородные земли, которые со всех сторон сжимали узкие протоки на дне ущелья.

— Я-то хочу на ней жениться, но она об этом и слышать не хочет, пока не узнает результатов апелляции. Она отказывается даже обручиться, потому что это может настроить комиссию в её пользу. Она хочет, чтобы её признали правой на основании обстоятельств дела, а не под влиянием общественного мнения.

Брызги, поднимающиеся в воздух во время половодья, и вода, просачивающаяся в почву из реки в любое время года, превратили многие острова в густые леса, которые сверкали зеленью на фоне сухой и страшной пустыни, обступившей пойму реки. Невиданные доселе деревья выросли на этих островах из семян, занесенных половодьем, а Нил тысячи лет оставлял на их гранитных берегах плодороднейший ил.

— Могу сказать, ты связался с замечательной женщиной.

Нам не стоило даже пытаться преодолеть порог до начала следующего половодья, пока уровень воды в реке не поднимется настолько, чтобы ладьи наши смогли пройти по мелким протокам, а до половодья оставалось еще много месяцев.

— Согласен. Но если бы ты знал её, как я её знаю…

Наши крестьяне сошли на берег, расчистили землю и посадили семена, которые привезли с собой. Через несколько дней появились всходы, и под горячим солнцем пустыни растения, казалось, росли на глазах. Несколько месяцев спустя настала пора сбора урожая, и мы в огромных количествах поглощали сладкие фрукты и овощи, которых нам так не хватало с тех пор, как мы покинули Египет. Ропот, возникший было в народе, постепенно угас.

Острова эти оказались настолько привлекательными, а земля — настолько плодородной, что некоторые из нас захотели поселиться тут постоянно. К царице пришла группа жрецов Амона-Ра и попросила у нее разрешения возвести храм своему богу на одном из островов. Госпожа моя ответила так:

— Здесь мы путники. Все мы в конце концов вернемся в Египет. Таков мой обет, моя клятва, данная моему народу. Мы не будем строить храмы и постоянные жилища. Пока не вернемся в Египет, мы будем жить в шатрах и хижинах, как бедуины.



К ЭТОМУ ВРЕМЕНИ в моем распоряжении оказалась древесина деревьев, которые росли на островах. У меня появилась возможность исследовать различные ее свойства. Древесина акации — упругая и прочная. Из нее получились самые лучшие спицы для моих колес — по крайней мере из тех сортов древесины, которые я испытал. Я посадил плотников и ткачей за сборку привезенных колесниц и изготовление новых из стволов бамбука, который рос на островах.

14

Плоская пойма на левом берегу реки ниже порога простиралась на несколько миль. Очень скоро отряды наших колесниц стали проводить учения на этой равнине. Спицы колес по-прежнему ломались на большой скорости, но случалось это уже не так часто, как раньше. Мне опять удалось уговорить Тана забраться в колесницу. Однако он отказывался ездить с каким-либо другим возницей, кроме меня.

Ещё до того как Нат прибыл в Сайгон, на двери его крошечного кабинета в штабе командования по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму появилась надпись: «Лейтенант Нат Картрайт», сделанная по трафарету. Нату сразу стало ясно, что всё время службы он будет занят кабинетной работой и даже не узнает, где проходит линия фронта. По прибытии он не был отправлен на фронт, но ему поручили работать в отделе службы обеспечения боеготовности. Распоряжение полковника Тремлетта явно прибыло в Сайгон гораздо раньше него.

В то же время мне удалось изготовить первый удачный изогнутый лук, над которым я работал с тех самых пор, как мы оставили Элефантину. Как и Ланату, я изготовил его из трех различных материалов: дерева, слоновой кости и рога. Однако форма лука была иной. Со снятой тетивой он распрямлялся, и верхняя и нижняя части выгибались в противоположную от лучника сторону. Только с натянутой тетивой принимал он знакомую форму, но усилие ствола, передающееся на тетиву, было намного больше при меньших размерах дуги.

В ежедневной декларации Нат был назван квартирмейстером: это позволяло вышестоящим начальникам заваливать его бумагами, а подчинённым — без особой спешки выполнять его распоряжения. Но все они как будто были замешаны в своего рода заговоре, заключавшемся в том, чтобы заставить Ната проводить свои рабочие часы, заполняя бланки по поставке боевым частям чего угодно — от печёных бобов до вертолётов. Каждую неделю в Сайгон по воздуху прибывало семьсот двадцать две тонны товаров, и обязанность Ната заключалась в том, чтобы всё это доставлялось на линию фронта. Каждый месяц он отправлял примерно девять тысяч наименований. На фронт поступало всё, за исключением его самого. Он даже переспал с секретаршей своего командира, но ничего не добился, кроме того, что высоко оценил её опыт ведения рукопашного боя без оружия.

В ответ на мои мягкие, но настойчивые просьбы Тан в конце концов согласился пострелять из этого лука по мишеням, которые я установил на восточном берегу. Промолчал, выпустив из нового лука двадцать стрел, но я видел, что он поражен точностью и дальностью полета стрелы. Я так хорошо знал Тана. В душе своей это был консерватор и реакционер до мозга костей. Ланата стала его первой любовью: и как женщина, и как оружие. Я знал, как болезненно признает он новую любовь, и не пытался вытягивать из него похвалы. Я позволил ему поразмыслить на досуге.

Каждый вечер Нат уходил с работы всё позже и позже и даже стал сомневаться, за границей ли он. Если ты получаешь сэндвич «большой мак» и кока-колу на обед, а «кентуккийского жареного цыплёнка» с пивом «будвайзер» на ужин, а по вечерам в офицерской казарме смотришь по телевизору новости программы «Эй-Би-Си», где доказательство, что ты не уехал из Соединённых Штатов?

Именно тогда наши разведчики сообщили о миграции сернобыков. Мы видели множество больших и малых стад этих великолепных животных с тех пор, как прошли первый порог. Обычно они паслись на берегах реки, но скрывались в пустыне, как только ладьи подходили к берегу. Теперь же разведчики сообщали о массовом передвижении сернобыков, которое редко случается в пустыне. Только однажды мне пришлось быть свидетелем подобного явления. По какому-то капризу погоды в глубине пустыни раз в двадцать лет может разразиться гроза и пройти дождь, и там в мокрой земле появляются ростки зеленой травы, которая привлекает разрозненные стада сернобыков с огромных пространств.

Нат сделал несколько хитроумных попыток попасть на фронт, но очень скоро понял, что везде ощущалось влияние полковника Тремлетта; все его ходатайства возвращались к нему на стол со штампом: «Отказано; подать повторное прошение через месяц».

По дороге к новым пастбищам сернобыки собираются в один мощный поток, текущий по пустыне. Именно это и происходило сейчас, что давало нам возможность несколько разнообразить пищу и устроить серьезные испытания для наших колесниц.

Когда бы Нат ни просился на приём к старшему офицеру, чтобы обсудить свою проблему, он ни разу не дошёл выше штабного майора. Каждый раз его пытались убедить, что он делает важное и полезное дело. Папка с его делом была самой тонкой во всём Сайгоне.

Тан впервые проявил интерес к колесницам — ведь теперь на них можно было преследовать дичь. Когда он взбирался на колесницу, то взял с собой новый изогнутый лук, а не старую верную Ланату. Я заметил это, но промолчал. Я взбодрил лошадей и направил их вперед по узкой долине между холмами, ведущей от Нила в просторы пустыни.

Нат начал понимать, что его принципиальная позиция совершенно бессмысленна. Через месяц его друг Том пойдёт на второй курс в Йеле, а чем он мог похвастаться, кроме как короткой стрижкой и доскональным знанием того, сколько скрепок требуется армии во Вьетнаме каждый месяц?

В нашем отряде было пятьдесят колесниц, за которыми следовало около десятка повозок со сплошными деревянными колесами, нагруженных кормом для лошадей и водой на пять дней. Мы шли рысью в колонне по двое по три длины упряжки между рядами. Такой строй стал обычным для наших войск.

Всё это изменилось в тот день, когда Нат сидел в своём кабинете, готовя приём партии новобранцев, которая должна была прибыть в следующий понедельник.

Чтобы снизить нагрузку на колесницы, мы сбросили всю одежду, оставшись в набедренных повязках. Воины наши выглядели превосходно после долгих месяцев работы на веслах. Их мускулистые тела покрывало масло, и они блестели на солнце, как тела молодых богов. Над каждой колесницей на длинном бамбуковом шесте развевался вымпел. Вид у нас был весьма бравый, когда мы катились вперед по козьей тропе между холмами. Когда я оглядывался на колонну колесниц, даже у меня, человека далеко не воинственного, возникало восторженное чувство.

Весь день до вечера он занимался жилищем, обмундированием и путевыми документами. На нескольких из них был штамп «Срочно»; а командир всегда требовал подробного отчёта о квалификации каждого нового набора ещё до того, как те приземлятся в Сайгоне. Нат не заметил, сколько времени заняла эта работа, и когда он заполнил последний бланк, то решил оставить бумаги на столе адъютанта, прежде чем пойти перекусить в офицерской столовой.

Когда он проходил через отдел боевого состава, то испытал приступ раздражения: всё его обучение в Форт-Диксе и в Форт-Беннинге пошло псу под хвост. Хотя было уже восемь часов вечера, в комнате всё ещё сидело несколько офицеров (иных из них он узнал), которые говорили по телефону или вносили последние изменения диспозиции в большую оперативную карту Северного Вьетнама.

Тогда я еще не сознавал, что гиксосы и исход из Египта пробудили в нашем народе новый, воинственный дух. Раньше мы были страной ученых, торговцев и жрецов, но теперь решимость царицы Лостры изгнать тирана и храбрость командующего всеми войсками фараона изменили настроение народа. Мы становились воинами.

Возвращаясь от адъютанта, Нат снова заглянул в комнату боевого состава посмотреть, нет ли там кого-нибудь, кто свободен от работы и может составить ему компанию за ужином. Там он случайно услышал донесения о продвижении войск 2-го батальона 503-го парашютно-десантного полка. Нат, наверно, ушёл бы и поужинал один, если бы это не был его собственный полк. 2-й батальон подвергался ожесточённому миномётному обстрелу со стороны Вьетконга и засел на противоположном берегу реки Дьинь, защищаясь от наступления противника. Красный телефон на столе перед Натом непрерывно звонил. Нат не двинулся с места.

Когда наша маленькая колонна выходила из ущелья между холмами и поднималась на гребень, из-за последней кучи камней на краю пустыни появилась маленькая фигурка, ожидавшая нас в засаде.

— Не стойте, как столб, лейтенант, поднимите трубку и узнайте, чего они хотят, — приказал офицер по оперативным вопросам. Нат немедленно выполнил приказ.

— Тпру! — Я остановил лошадей. — Что ты делаешь здесь, так далеко от флотилии?

— SOS, говорит капитан Тайлер, вы меня слышите?

— Слышу, капитан. Я — лейтенант Картрайт. Чем я могу вам помочь, сэр?

Я не видел царевича со вчерашнего вечера и считал, что он находится в полной безопасности под присмотром нянек. Я был поражен, когда увидел его здесь, посреди пустыни, и в голосе у меня чувствовалось возмущение. Царевичу не исполнилось еще и шести лет, но за плечами висел маленький игрушечный лук, а лицо выражало упрямство, которое часто появлялось на лице его отца, когда тот становился неукротимым.

— Мой взвод попал в засаду в пункте Виктор Чарли у реки Дьинь, координаты — SE42 NNE71. Мне нужно звено вертолётов с полным медицинским оборудованием. У меня было девяносто шесть солдат, но трое убиты, восемь ранены.

— Как я могу связаться со службой экстренной помощи? — спросил Нат.

— Я отправляюсь на охоту с вами, — сказал Мемнон.

— Свяжитесь с базой Дрозд на аэродроме Эйзенхауэра. Позвоните по белому телефону и дайте дежурному офицеру полученные координаты.

— Нет, — возразил я. — Я немедленно пошлю тебя назад к матери. Она знает, как поступать с маленькими мальчиками, когда они тайком убегают из лагеря, ничего не говоря своим учителям.

Нат схватил трубку белого телефона, и ему ответил чей-то заспанный голос.

— Я наследник короны Египта, — объявил Мемнон, но губы у него задрожали, несмотря на столь серьезное заявление. — Никто не смеет запрещать мне. Мое священное право и обязанность — вести мой народ в трудное время.

Разговор принял опасный оборот. Царевич знал свои права и обязанности. Я сам научил его. По правде говоря, я не ожидал, что ученик так скоро воспользуется своими знаниями. Он сумел направить наш разговор в русло соблюдения придворных обычаев. Теперь спорить с ним было очень трудно, если вообще возможно. Я стал отчаянно искать выход из создавшейся ситуации.

— Говорит лейтенант Картрайт. К нам поступил призыв о помощи. Два взвода попали в засаду на севере у реки Дьинь, координаты — SE42 NNE71. Их окружили, им нужна экстренная помощь.

— Почему ты не попросил меня заранее? — спросил я, чтобы выиграть время.

— Потому что ты пошел бы за разрешением к матери, — честно ответил мальчик, — а она бы поддержала тебя и, как обычно, не пустила меня на охоту.

— Скажите им, что мы поднимемся в воздух через пять минут, — ответил голос, теперь уже полностью проснувшийся.

— Я и сейчас могу отправиться с тобой к царице, — пригрозил я. Но юный охотник поглядел назад, в долину, по которой мы прошли. Ладьи на реке казались игрушечными с такого расстояния, и он тихо улыбнулся. Мы оба понимали, что я не могу послать весь отряд назад.

— Могу я полететь с вами? — спросил Нат, ожидая немедленного отказа.

— Пожалуйста, позволь мне пойти с вами, Таита. — Царевич изменил тон. Маленький чертенок старался изо всех сил. Мне было трудно устоять перед его обаянием. Потом меня вдруг осенило.

— У вас есть разрешение летать на вертолёте?

— Вельможа Тан командует отрядом — спрашивай у него разрешения.

— Есть, — солгал Нат.

Отношения между ними были странными. Только три человека — его родители и я — знали, кто настоящий отец Мемнона. Сам же царевич считал Тана своим учителем и командующим всеми войсками. Хотя он и любил Тана, но по-прежнему относился к нему с чувством восторженного почтения. С таким человеком, как Тан, маленькому мальчику, даже царевичу, лучше не шутить.

— Опыт прыжков с парашютом?

Теперь они смотрели друг на друга. Я видел, что Мемнон думает, с чего начать наступление, а Тан судорожно пытается сдержать смех.

— Обучался в Форт-Беннинге, — ответил Нат. — Шестнадцать прыжков с шестисот метров с S-123, и в любом случае, это — мой полк.

— Вельможа Харраб, — наконец официально начал Мемнон. — Я хочу пойти с вами. Я думаю, для меня это будет очень полезным уроком. Однажды мне в конце концов придется возглавлять войска. — Я научил его логике и диалектике. Таким учеником можно гордиться.

— Что ж, если вы успеете к нам вовремя, лейтенант, будьте моим гостем.

— Царевич Мемнон, ты приказываешь мне? — Тану удалось скрыть веселье под свирепой ухмылкой, и я заметил, что в глазах у царевича, жалобно покачавшего головой, появились слезы.

Нат повесил трубку белого телефона и вернулся к красному.

— Нет, мой господин.

— Звено вертолётов вылетает к вам, капитан, — сказал он.

Он снова стал маленьким мальчиком.

Нат выскочил из комнаты личного состава и помчался на стоянку. Дежурный капрал дремал за рулём джипа. Нат уселся рядом с ним, нажал ладонью на клаксон и крикнул:

— Но мне очень хочется поехать с вами на охоту. Пожалуйста, возьмите меня с собой.

— На базу Дрозд за пять минут.

— Царица велит удавить меня, — сказал Тан. — Ладно, становись сюда, впереди меня, маленький негодник.

— Но до неё — четыре мили, — сказал водитель.

Царевич обожал, когда Тан называл его негодником. Это звучало почти как «негодяй», а именно этим словом Тан называл воинов своего любимого отряда синих, и Мемнон чувствовал себя одним из них. С веселым воплем он ринулся к колеснице и второпях чуть не запутался в собственных ногах. Тан протянул руку и схватил его, поднял в колесницу и поставил между нами у передка.

— Ну, так двигайтесь, капрал, — крикнул Нат.

— Но! — закричал Мемнон Терпению и Клинку, и мы покатили в пустыню, однако лишь после того, как я послал гонца к царице с сообщением о том, что царевич цел и невредим и находится со мной и Таном. Даже львица не защищает так свирепо своих детенышей, как моя госпожа — своего сына.

Капрал включил мотор и выехал со стоянки, включив дальний свет и держа одну руку на клаксоне, а другую — на руле.

Потом мы подъехали к тропе, оставленной мигрирующим стадом сернобыков, — широкой полосе песка, перемешанного копытами. Копыта сернобыков широкие, концы их разведены в стороны, чтобы не провалиться на сыпучих песках пустыни. Они оставляют легко узнаваемые следы, похожие на клин колесниц гиксосов. Многие тысячи крупных антилоп прошли здесь.

— Быстрее, быстрее! — повторял Нат; все, кто ещё был на сайгонской улице после комендантского часа, а заодно несколько кур прянули в разные стороны. Через три минуты Нат увидел впереди на аэродроме дюжину вертолётов. У одного из них уже вращались лопасти.

— Когда? — спросил Тан, и я спустился с колесницы, чтобы осмотреть следы. Я пользовался каждой возможностью научить чему-нибудь Мемнона и позвал его за собой. Показал ему, как ночной ветер разрушил края следов, а маленькие насекомые и ящерицы успели избороздить их.

— Дайте газ! — крикнул Нат.

— Они прошли здесь вчера вечером, на закате, — высказал я свое мнение, и царевич подтвердил его. — Но идут медленно. Если повезет, мы настигнем их до полудня.

— Да я уже нажал до отказа, — заметил капрал. Нат снова посчитал: теперь лопасти вращались у семи вертолётов.

Мы подождали, пока грузовые повозки догнали нас. Напоив лошадей, отправились дальше по широкому следу стада сернобыков.

— Чёрт! — воскликнул он, когда первый из них взмыл в воздух.

Скоро нам попались тела ослабевших и погибших животных. Это были либо очень молодые, либо старые антилопы, и теперь вороны и стервятники шумно дрались на их останках, а мелкие рыжие шакалы бродили вокруг, пытаясь ухватить кусочек.

Джип резко затормозил у ворот, и часовой попросил показать ему удостоверение.

Мы шли по широкому следу, пока не обнаружили далеко впереди жидкое облако пыли на горизонте, а потом прибавили ходу. Поднялись на неровную гряду холмов, чьи вершины дрожали в горячем воздухе по обе стороны от нас, и увидели стадо антилоп в широкой долине. Мы подошли туда, где несколько недель назад разразилась гроза. Насколько хватало глаз, повсюду пустыня превратилась в цветущий сад.

— Я через минуту должен быть на одном из этих вертолётов, — закричал Нат, предъявляя своё удостоверение. — Нельзя ли побыстрее?

— Я выполняю свою работу, — сказал часовой, проверяя бумаги Ната и капрала.

Последний дождь выпадал здесь, наверное, лет сто назад. В это трудно поверить, однако семена теперешнего урожая спали в почве долгие годы. Обжигающие лучи солнца и сухой ветер пустыни высушили их, но они ждали дождя. Для всякого, кто сомневается в существовании вечной жизни, это чудо будет лучшим и крепчайшим доказательством. Для каждого чудесное возрождение пустыни было обещанием бессмертия. Если цветы могут выжить в такой суши, тогда и душа человека, нечто куда более удивительное и ценное, тоже должна жить вечно.

Едва часовой вернул им бумаги, Нат указал на один из вертолётов, лопасти которого ещё не вращались, и капрал направил джип прямо к нему. Джип остановился перед открытой дверью, как раз когда лопасти начали вращаться.

Равнина, простиравшаяся перед нами, была окрашена мягкими тонами зеленого, контуры холмов выделялись пятнами темной зелени. На фоне зелени по земле протянулась изумительная радуга цветов. Они росли небольшими группками и полосами. Цветы одного вида, казалось, стремились к обществу себе подобных, как стада антилоп или стаи птиц. Оранжевые маргаритки росли рядышком, подобно маленьким прудам или озерам, а цветы с белыми, словно иней, лепестками покрывали склоны холмов. Поля голубых гладиолусов, алых лилий и желтых эрик цвели здесь.

Пилот взглянул на Ната и ухмыльнулся.

— Вы поспели в последний момент, лейтенант, — сказал он. — Залезайте.

Даже сухие, как проволока, жесткие растения, торчащие по дну оврагов и сухих русел ручьев, теперь перестали походить на иссохшие мумии тысячелетней давности и оделись в свежие зеленые наряды, увенчанные венками желтых цветов на древних, сморщенных головках. Как бы ни были эти цветы прекрасны, я знал, что красота их мимолетна. Пройдет месяц, и пустыня восторжествует. Цветы завянут на стеблях, трава обратится в пыль и умчится с горячими порывами ветра. Ничего не останется от пышного великолепия, кроме, пожалуй, семян, маленьких, как песчинки, которые многие годы с терпением каменных статуй будут ждать дождя.

Нат ещё не успел застегнуть ремень безопасности, а вертолёт уже был в воздухе.

— Такую красоту нужно делить с тем, кого любишь. — У Тана перехватило дух от благоговейного чувства. — О, если бы царица была с нами сейчас!

— Хотите сначала услышать плохие новости или хорошие? — спросил пилот.

Волнение Тана только лишний раз подтверждало красоту, открывшуюся нашим взорам. Он был воином и охотником, а здесь впервые позабыл о дичи и взирал на цветущую пустыню с восторгом паломника, очутившегося перед святыней.

— Испытайте меня.

Крик Крата с одной из колесниц позади нас прервал созерцание великолепия природы.

— Правила при любой экстренной операции — одни и те же. Кто последним сел в вертолёт, первым выскакивает из него на вражеской территории.

— Клянусь вонючим дыханием Сета! Их тут не меньше десяти тысяч!

— А хорошие новости?

Стадо сернобыков покрывало равнину до зеленых силуэтов холмов. Одинокие старые быки стояли поодаль, отгоняя остальных, но большая часть антилоп держалась группами от десяти до ста голов, а в некоторых стадах им, казалось, не было числа. Они походили на огромные коричневатые пятна, как тени облаков, покрывавшие долину. Мне почудилось, что здесь собрались все сернобыки Африки.

* * *

Перед началом охоты мы снова напоили лошадей. У меня появилась возможность пройти вперед и посмотреть на это великое скопление живых существ. Разумеется, я захватил Мемнона с собой, но, когда попытался взять его за руку, он вытащил пальцы из моей ладони.

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Джимми.

— Не бери меня за руку перед воинами, Тата, — торжественно произнес царевич. — Они будут считать меня ребенком.

Джоанна повернулась и посмотрела на человека, который принёс ей за последний год больше счастья, чем она могла желать.

Когда колесницы появились на горизонте, ближайшие животные подняли головы и с легким любопытством посмотрели на нас. Мне вдруг пришло в голову, что они еще ни разу не видели человека, и наше присутствие не говорило им об опасности.

— Если ты задашь мне тот же вопрос, когда окончишь университет, салага-первокурсник, я отвечу: «да», но теперь мой ответ всё ещё «нет».

— Но почему? Что изменится через год или два?

Сернобык — великолепное существо. Ростом он с лошадь, у него такой же густой развевающийся темный хвост, который свисает до самой земли. Его морду бледно-песочной масти покрывает сложный узор переплетающихся черных полос, короткая жесткая грива тянется вдоль всей шеи, придавая антилопе еще больше сходства с лошадью. Но рога сернобыка не похожи на рога ни одного животного, сотворенного богами. Они тонкие и прямые, и каждый заканчивается острием столь же острым, что и мой кинжал. Длиной они в рост самого животного, так что оружие это опаснейшее. В то время как остальные антилопы добродушны и безвредны и предпочитают спасаться бегством, сернобык, защищаясь, бросается даже на льва.

— Ты будешь старше и, возможно, чуть-чуть умнее, — с улыбкой ответила Джоанна. — Мне двадцать пять, а тебе ещё нет двадцати.

Я рассказал Мемнону о мужестве сернобыков и их выносливости. Я объяснил, как им удается прожить всю жизнь, ни разу не попробовав воды из лужи или реки.

— Какая разница, если мы хотим прожить всю жизнь вместе?

— Они находят воду в виде росы, а также получают ее из собирающих влагу корней и стеблей растений, живущих в пустыне.

— Разница такая, что ты, возможно, не будешь чувствовать то же самое, когда мне будет пятьдесят, а тебе — сорок пять.

Царевич жадно слушал меня, так как унаследовал от отца любовь к охоте, а я научил его уважать всех диких животных.

— Ты всё путаешь, — сказал Джимми. — В пятьдесят ты будешь в самом расцвете, а я буду потасканный старый хрен. Так что лучше хватай меня, пока я ещё на что-то способен.

— Настоящий охотник понимает и уважает птиц и животных, на которых охотится, — сказал я ему, и он серьезно кивнул.

Джоанна засмеялась.

— Я хочу стать настоящим охотником и воином, как вельможа Тан.

— Не забудь, салага: то, что мы испытали за последние недели, может повлиять на твоё суждение.

— Дар этот человек не получает от рождения. Он должен научиться так же, как учатся быть великими и справедливыми правителями.

— Нет, я думаю, что этот опыт только укрепил наши чувства.