Она порылась в сумочке и достала ключ.

Вдоль этой линии пролегало геологическое чудо — дамба, каменная стена из серпентина, названная «Большой Черпак». Она, как ударом топора, обрубала золотоносное поле, и за ней начиналась опасная порода. Золотая руда существовала и там, это было известно, но ни одна из пяти компаний не занималась ее добычей. Там были произведены пробные бурения и прекращены, все буровые скважины тут же затоплялись.

– Бен, какой ты милый. Прости меня. – И она протянула мне ключ.

Значительная часть территории, на которую распространяется лицензия «Сондер Дитч», находится по ту сторону «Большого Черпака», сейчас там работает отряд разведчиков алмазов. Они уже пробурили пять скважин.

– Моя специальность – утешать огорченных дам. – Я вышел из машины. Они уехали, а я пять минут махал, как сумасшедший сигнальщик, всем проезжавшим такси. Никогда не могу понять, горят ли у них на крыше желтые огоньки, поэтому я махал всем.

Род хорошо помнил результаты их работы:

Скважина «С.Д.» N1 Затоплена на глубине 4 000 футов.

Ключом Хилари я открыл дверь номера, торопливо прошел мимо спален по длинному коридору и с облегчением обнаружил кольцо в алебастровой коробочке среди сигарет и, держа его в руке, подошел к окну, чтобы полюбоваться камнем. Такая прекрасная вещь, что все внутри переворачивается. Я почувствовал легкую зависть: у меня никогда не будет такой красоты. Отогнав это чувство, я быстро завязал кольцо в уголок носового платка и пошел по коридору.

N2 Оставлена на глубине 5 250 футов N3 Столкнулась с золотоносным пластом на глубине 6 600 футов Оценочная стоимость 27 323 пеннивейта Первое отклонение 6 212 пеннивейтов Второе отклонение 2 114 пеннивейтов N4 Затоплена артезианской водой на глубине 3 500 футов N5 562 пеннивейта Сейчас бурили отклонение на этой последней скважине.

Проходя мимо двери спальни, я заметил, что она чуть приоткрыта, и протянул руку, чтобы закрыть.

Задача заключалась в том, чтобы по этим отрывочным данным нарисовать полную картину. Похоже на пропитанную водой породу, в которой кое-где встречается золотоносная руда, в одном месте процент золота высок, но в пятидесяти футах вдруг становится совсем низким.

Из комнаты послышался женский голос, хриплый от эмоций, голос, прерывистый от бурного дыхания, дрожащий.

Когда-нибудь и здесь начнется добыча, подумал Род, но надеюсь, тогда я буду уже на пенсии.

– Да! Ради бога, да! Еще!

На расстоянии за намывной дамбой он видел паукообразную бурильную установку на фоне зеленой травы.

Ему вторил мужской голос, тоже хриплый; голос, разрываемый страстью, как крик раненого животного.

— Работайте, парни, — прошептал он. — Но меня ваши находки не интересуют.

– Дорогая! Дорогая моя!

Он через внушительные ворота проехал на территорию шахты, остановившись при сигнале на железнодорожном переезде и подняв два пальца в знак приветствия дорожному полицейскому.

Голоса смешались, полетели на волне могучей любовной страсти. К ним примешивался другой звук, ритмичный, настойчивый, бьющийся, как пульс мира, древний, как сам человек, неизменный, как движение звезд. Я застыл, по-прежнему протягивая руку к дверной ручке. Ритм любви стих и сменился неровным дыханием и тихими утомленными вздохами душевного опустошения.

Тот улыбнулся и махнул рукой, неделю назад этот же полицейский задержал тут Рода.

Я повернулся и пошел, как во сне. Молча вышел из номера, молча закрыл за собой входную дверь.

Род поехал к своему кабинету.

Молча просидел весь ленч. Не помню, что мы ели, не помню, о чем говорили: голоса, долетавшие из-за двери спальни, принадлежали Салли Бенейтор и Лорену Стервесанту.

Не помню, как мы вернулись в Общество, не помню ничего из последующих докладов, не помню торжественного закрытия.

13

Я сидел в переднем ряду, сгорбившись в кресле и разглядывая щербину на натертом паркете. Я вспоминал. Мой мозг устремился в прошлое, как охотничья собака за спрятавшейся птицей.

В это утро понедельника Аллен «Попи» Ворс готовился пробурить очередное отклонение на скважине N5. Аллен техасец, но не типичный. Его рост пять футов четыре дюйма, но он крепок, как стальной бур, с которым работает. Тридцать лет назад он начал изучать свое ремесло на нефтяных полях вокруг Одессы и изучил его хорошо.

Я вспомнил ночь в Лунном городе, когда лег спать пьяный, пьяный от виски, налитого рукой Салли. Вспомнил, как сквозь сон видел вошедшего в комнату на рассвете Лорена.

Теперь он может начать с поверхности и пробурить четырехдюймовое отверстие в тринадцать тысяч футов сквозь земную кору, отверстие абсолютно вертикальное — почти невыполнимая задача, если учесть, каковы упругость и вращающий момент стального составного стержня такой длины.

Вспомнил свой приход ночью в пещеру, когда Лорен ослепил меня фонарем и приказал уходить.

Если, как иногда случалось, сталь лопалась на глубине в тысячи футов, Аллен мог прицепить специальный инструмент к концу стержня, терпеливо захватить обломок и вытащить его из скважины. Добравшись до жилы, он может оставить свой стержень и на протяжении сотен футов снова и снова пронзать жилу, беря образцы. Это и называется отклонением.

Вспомнил подслушанный разговор Рала с Лесли. Вспомнил друзей Салли из Брайтона, ее необъяснимые яростные нападки на Хилари, смену настроений и молчание, внезапное веселье и еще более внезапную угрюмость, ночное посещение моей спальни и сотни других отгадок и намеков – и подивился собственной слепоте.

Аллен один из лучших бурильщиков. Он может требовать особую оплату и вести себя как примадонна, а боссы по-прежнему будут льстить ему, потому что он может проделывать с алмазным буром немыслимые вещи.

«Как я мог не видеть, не чувствовать?»

В данный момент он оценивает угол своего первого отклонения. Накануне он опустил в скважину длинный латунный сосуд и оставил на ночь. Сосуд наполовину заполнен концентрированной серной кислотой, которая разъедает его стены. Измеряя угол язв, Аллен определяет, насколько бур отклонился от вертикали.

* * *

В крошечном домике из дерева и железа возле буровой установки он закончил свои измерения и удовлетворенное хмыкнул.

Прозвучало мое имя. Я постарался собраться и понять, о чем речь. Говорил Грэм Хобсон, президент Общества, он улыбался, глядя на меня. Вокруг все тоже смотрели на меня, дружески улыбаясь.

Достал из кармана трубку и кисет. Когда он набил трубку табаком и закурил, стало ясно, откуда у него прозвище Попи: он оказался точной копией персонажа комиксов, с агрессивной челюстью, глазками-пуговками, изношенной морской шапочкой и прочим.

Он довольно пускал дым, наблюдая в маленькое оконце, как его команда занимается утомительным делом — опускает бур в скважину. Затем достал изо рта трубку, точно плюнул в окно и стал тщательно проверять свои измерения.

– …Награда основателя Общества, – говорил Хобсон. – Вдобавок Совет постановил и просил меня объявить, что выделяется дополнительная сумма для оплаты работы выдающегося современного художника, который напишет портрет доктора Кейзина. Портрет с соответствующей церемонией будет повешен…

Прервал его десятник.

— На дне и готово к оборотам, босс.

Я потряс головой, чтобы в ней прояснилось. Мне казалось, я неспособен что-либо понять. Голос Хобсона смолк, и я попробовал сосредоточиться. Мягкие, но настойчивые руки заставили меня подняться, подтолкнули к сцене.

— Ха! — Попи сверился с часами. — Два сорок, чтобы опустить бур, и ты считаешь, что все в порядке?

– Речь! – послышалось из толпы. Все смеялись и аплодировали.

— Да ведь неплохо, — возразил десятник.

Я стоял перед ними, и у меня закружилась голова. Зал качнулся и снова встал на место, расплылся и снова стал четко виден.

— И не хорошо! Ладно, кончай болтать, начинай обороты. — Он выскочил из строения и помчался к установке, бросая по сторонам быстрые птичьи взгляды. Установка представляет собой сорокафутовую башню из стальных балок, внутри проходит штанга и исчезает в устье скважины. Два двухсотсильных дизельных мотора выжидающе покашливали, их выхлопные дымки казались голубоватыми в лучах солнца. Рядом с установкой лежала гора буровых штанг, за ней десять тысячегалонных резервуаров, которые снабжали скважину водой. Вода постоянно накачивалась в скважину, чтобы охлаждать бур и смазывать его, когда он врубается в скалу.

– Ваша светлость, – начал я и осекся, будто мне чем-то заткнули горло. Голос стал хриплым. – Мне оказана великая честь… – я замолк, подыскивая слова. Аудитория молча ждала. Я в отчаянии осмотрелся, отыскивая способ спастись или вдохновиться.

— Подготовиться к оборотам! — крикнул Попи своей команде, и все заняли свои места. Одетые в синие комбинезоны, разноцветные фиберглассовые шлемы и кожаные рукавицы, они стояли в напряженном ожидании. Это решающий момент для всей команды: энергию нужно приложить к полуторамильному стержню с нежностью любовника, иначе стержень согнется под давлением и лопнет.

У бокового входа стояла Салли Бенейтор. Не знаю, давно ли. Она улыбалась, белые зубы ярко выделялись на загорелом милом лице, темные волосы свободными волнами падали на плечи, щеки горели, глаза сверкали – девушка, только что вернувшаяся из объятий любовника.

Попи проворно взобрался на кольцо скважины и оглянулся, чтобы убедиться, все ли готовы. Десятник стоял у управления, сосредоточенно глядя на Попи, рука его лежала на рычаге.

Я смотрел на нее.

— Включай! — крикнул Попи и сделал круговое движение правой рукой. Дизели хрипло взревели, а Попи положил левую руку на штангу бура. Так он всегда поступал: голой рукой ощупывал стержень, к которому прилагалась энергия, оценивал напряжение осязанием, зрением, слухом.

– Огромное спасибо, – промямлил я. Салли кивнула, одобрительно улыбнулась – и сердце мое разбилось; я ощутил резкую физическую боль, в моей груди все рвалось. Было так больно, что перехватило дыхание. Я потерял ее, мою любовь, мою единственную любовь, и все почести, все возгласы одобрения вдруг утратили смысл.

Он сделал жест правой рукой, десятник осторожно перевел рычаг, стержень под рукой Попи двинулся; Попи сделал еще один жест, стержень начал медленно поворачиваться. Попи почувствовал, что стержень на грани слома и немедленно уменьшил напряжение, потом снова увеличил. Его правая рука двигалась выразительно, как у дирижера оркестра, и десятник, один из членов тщательно обученной группы, точно следовал ее указаниям.

Опустошенный, лишившийся цели, я смотрел на Салли через зал. Глаза защипало от набежавших слез. Я не хотел, чтобы все видели это, и пошел со сцены к выходу. Снова раздались аплодисменты, в толпе звучали голоса:

Напряжение медленно спадало, скорость вращения увеличивалась, наконец Попи сделал жест кулаком — «все в порядке» — и спрыгнул с кольца. Все занялись своими обычными обязанностями, а Попи и десятник пошли к домику; штанга вращалась со скоростью четырехсот оборотов в минуту.

– Бедняга, не может справиться с чувствами.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал десятник, когда они вошли.

– Как трогательно.

— Что?

– Он потрясен.

— Последний номер «Плейбоя»

Я выбежал на улицу. Моросил мелкий дождь. Я побежал. Как раненое животное, я хотел оказаться в одиночестве, чтобы оправиться от боли. Холодный дождь смягчал жжение в глазах.

— Ты шутишь! — деликатно обвинил его Попи, но десятник выудил из своего ящика для еды сложенный журнал.

Я жаждал одиночества и утоления боли. И то и другое я нашел в Лунном городе. У Элдриджа был месячный контракт на чтение лекций в Англии, а Салли исчезла. Я не говорил с ней с того вечера, но Лорен как-то невзначай обмолвился, что она взяла две недели из своего накопившегося отпуска и решила побывать в Италии и на островах Греции. В Лунный город пришло письмо из Падуи, подтверждавшее эти сведения. Салли писала, что, к своему величайшему сожалению, не смогла найти меня в Лондоне. Неудивительно: я не вернулся в «Дорчестер», попросил переправить мой багаж в «Блю-Берд-Хаус» и утренним рейсом улетел в Африку. Салли еще раз поздравляла меня и сообщала, что в конце месяца вернется в Йоханнесбург и первым же рейсом прилетит в Лунный город.

— Эй, давай! — Попи выхватил у него журнал и немедленно раскрыл цветную вклейку.

Когда я читал ее письмо, меня охватило ощущение нереальности происходящего, будто весточка пришла из могилы. Ведь для меня Салли умерла, стала недосягаема. Я сжег письмо.

— Вот это да! — присвистнул он. — Эта куколка могла бы работать на скотном дворе: своими титьками она наповал уложит быка!

Однажды на раскопках появился Лорен. Мне нечего было ему сказать. Как будто мы стали чужими. Его лицо, которое я так хорошо помнил и любил, теперь было лицом незнакомца.

Десятник присоединился к обсуждению анатомии молодой женщины, и поэтому никто из них не заметил изменения характера звука от бура. Попи первым услышал это сквозь эротическую дымку. Он отбросил журнал и с побледневшим лицом выбежал из домика.

Он почувствовал разделяющую нас пропасть и попробовал преодолеть ее. Я не откликнулся, и он сократил свое посещение и улетел. Я видел, что Лорен удивлен, и смутно пожалел об этом. Но гнева во мне не было, я не винил Лорена.

Рал и Лесли превратились в призрачные фигуры на краю моего одиночества. Они не вторгались в тот ирреальный мир, в котором я теперь жил.

До установки было пятьдесят ярдов, но даже на таком расстоянии Попи различал вибрацию стержня. Он слышал, как изменяется гул дизелей, усиливавших напряжение, и бежал, как фокстерьер, пытаясь добраться до управления и отключить моторы раньше, чем это произойдет.

Это был мир Хая Бен-Амона, место, где нет ни боли, ни печали. Пока Элдридж работал над свитками, я внимательно отслеживал все мелочи в его переводах. У меня способности к языкам, я овладеваю ими без усилий. Лоренс Аравийский научился говорить по-арабски на четвертый день, я обучился пуническому в десять и получил ключ к волшебному миру золотых книг Хая.

Он знал, что случилось. Бур встретился с одной из многочисленных трещин, которые пересекали эту сбросовую породу. Вода из скважины вытекла, и теперь сухой бур врезался в скалу. Быстро возрастала температура от трения, потому что образовавшуюся пыль больше не уносила вода, и вследствие этого стержень заело. На одном конце его прочно держит, на другом два больших дизеля напрягают усилия, чтобы повернуть его. Еще несколько секунд, и он лопнет.

Третья книга продолжала историю Опета, доводя ее до времени жизни поэта. Это был такой же поразительный документ, как и два предыдущих, но истинное волшебство началось, когда я взялся за чтение оставшихся двух книг.

Именно на такой случай у контроля должен находиться оператор. Но его не было. В этот момент он как раз вышел из уборной в ста ярдах от установки. Он отчаянно старался подтянуть брюки, застегнуть пояс и бежать в одно и то же время.

— Ты, ночной горшок шлюхи! — взревел на бегу Попи. — Какого дьявола ты, тупица…

Это были книги стихотворений и песен Хая, стихотворений и песен в современном смысле этого слова. Хай, воин, Топорник богов, начал с прославления сияющих крыльев птицы солнца – своего боевого топора.

Слова застыли у него в горле: в тот момент как он добежал до установки, послышался звук, похожий на орудийный выстрел, и тут же заново заревели дизели, освободившись от перегрузки. На мгновение опоздав, Попи нажал кнопку, и дизели смолкли.

Он рассказывал, как с шахт юга привезли руду, растопили ее в печи, напоминающей чрево, говорил о запахе горящего древесного угля и тонкой струйке расплавленного металла.

Он живописал, как был очищен и сплавлен металл, как он был откован и приобрел нужную форму, как точили топор и покрывали гравировкой, и, дойдя до описания фигуры четырех грифов и четырех восходящих солнц за ними, я с восхищением посмотрел на большой топор, висевший в моем кабинете.

В тишине слышны были всхлипывания Попи — от напряжения, гнева и раздражения.

Я слышал, как поет в полете сверкающее лезвие, как оно врубается в кость, слышал, как оно с чмоканьем вырывается из разрубленной плоти. Я с благоговейным страхом читал список врагов, погибших под ударами топора, и дивился их вине и прегрешениям.

— Скручивание! Глубокое! О нет! Боже, нет! — Теперь потребуется две недели, чтобы извлечь сломанный стержень, закачать бетон в скважину, чтобы запечатать ее, и начать все снова.

Потом настроение Хая менялось, и он оборачивался буйным бражником, осушающим кувшины зенгского красного вина, ревущим от хохота у костра рядом с товарищами по оружию.

Он снял с головы шапку и изо всех сил швырнул ее на пол. Потом прыгнул на нее обеими ногами. Такова была стандартная процедура. Не менее одного раза в неделю Попи прыгал на свою шапку, и десятник знал, что за этим последует: в гневе Попи набросится с кулаками на первого попавшегося.

Потом он становился франтом в белых одеждах, умащенным драгоценным маслом, с бородой, заплетенной и завитой.

Десятник быстро сел за колесо грузового форда, остальные члены команды забрались в кузов. Грузовик двинулся по ухабистой дороге. Дальше у шоссе придорожная закусочная, в такие минуты они там пьют кофе. Когда мозг Попи очистился от гневного тумана и он перестал искать кандидата для жертвоприношения, Попи с удивлением заметил, что вокруг странно тихо и безлюдно.

А вот он жрец, следующий за со своими богами. Уверенный в них, знающий их таинства, приносящий им жертвы. Хай, склонившийся в одинокой молитве. Хай, вскинувший на рассвете руки, чтобы приветствовать Баала, солнечного бога. Хай в лихорадке религиозного откровения.

— Толпа глупых желтобрюхих бабуинов! — раздраженно крикнул он вслед грузовику и отправился звонить управляющему.

И снова Хай друг, настоящий товарищ, певец радости общения с друзьями. Слияние личностей, острота разделяемых наслаждений, опасности, встреченные и побежденные вместе. Хай преклоняется перед своим другом, он не видит его ошибок и почти по-женски поет его физическую красоту. Поет ширину его плеч, величественный изгиб пламенеющей рыжей бороды, ложащейся на грудь, с пластами мышц, гладких и твердых, как камни на холмах Замбоа, ноги, подобные стройным стволам, улыбку сродни теплому благословению бога солнца Баала, и заканчивает строкой: «Ланнон Хиканус, ты больше чем царь Опета, ты мой друг». Читая это, я чувствовал: быть другом Хая – бесценное достояние.

Но настроение поэта вновь меняется, и теперь он наблюдатель природы, охотник, и с любовью описывает свою добычу, не пропуская ни одной подробности – от изгиба слоновьих бивней до кремовой мягкости подбрюшья львицы.

Этот джентльмен, сидевший в своем прохладном кабинете здания «Хай Дриллинг энд Сементейшн», высоко над Риссик Стрит в Йоханнесбурге, с удивлением узнал от Попи Ворса, что именно он, управляющий, непосредственно виноват в скручивании дорогостоящего бура на скважине «Сондер Дитч» N5.

А вот он любовник, очарованный прелестями своей милой.

— Если бы у вас был мозг, а не молочный крем, вы бы не стали заказывать скважины в этом дерьме! — кричал Попи в микрофон. — Я предпочел бы сунуть свой старый инструмент в мясорубку, чем бурить тут скважину. Говорю вам, тут несет вонью! Там внизу ад! Бог да поможет тому бедняге, который попробует тут добывать руду!

Танит, чей широкий белый лоб сияет, подобно полной луне, волосы мягки и светлы, точно дым над горящими папирусами в болотах, а глаза зелены, как вода в бассейне храма богини Астарты.

Он швырнул телефон и дрожащими пальцами набил трубку. Десять минут спустя дыхание у него стало нормальным, руки больше не дрожали. Он снова поднял телефон и набрал номер закусочной. Ответил владелец.

И вот неожиданно Танит мертва, и поэт оплакивает свою утрату; он видит смерть возлюбленной как полет птицы, белые руки сверкают, точно распростертые крылья, последний крик отдается в пустоте неба и трогает сердца самих богов. Жалобы Хая – мои жалобы, его голос – мой голос, его ужасы и победы стали моими, и мне казалось, что Хай – это я, а я – это Хай.

— Хосе, скажи моим парням, что все в порядке, они могут возвращаться,

Я вставал рано, ложился поздно, ел мало, и лицо мое осунулось и побледнело, из зеркала на меня смотрели дикие глаза.

— сказал Попи.

Но вдруг, разбив хрупкие хрустальные стены моего волшебного мира, ворвалась реальность. Лорен и Салли одним самолетом прилетели в Лунный город. Пытка, от которой я старался убежать, началась заново.

Я опять попытался спрятаться. Своим святилищем я избрал архив и проводил там дни напролет, стараясь избежать контактов с Салли и Лореном. Конечно, оставался еще ужасный час ежедневного общего ужина. Я старался улыбаться и участвовать в болтовне и обсуждениях, старался не замечать взглядов и улыбок, которыми обменивались Салли и Лорен, и с нетерпением ждал первой возможности уйти.

14

Дважды ко мне подступал Лорен.

Род Айронсайдз испытывал большее, чем обычно, возбуждение, вызывая подчиненных, решая десятки проблем, знакомясь с бумагами, которые приветствовали его возвращение в кабинет. Работая, он все время помнил об обещании Манфреда Стайнера. Он может это организовать, может.

– Бен, что-то происходит.

«Сондер Дитч» скоро может принадлежать ему. Он расправился с последней проблемой и откинулся в своем вращающемся кресле. Мозг его окончательно очистился от последствий загула, и, как всегда, Род почувствовал себя освеженным и обновленным.

– Нет, Лорен. Нет, клянусь. Тебе кажется. – И я опять сбегал в тишину архива.

Если я ее получу, она станет звездой, с вожделением думал он; о «Сондер Дитч» будут говорить от Уоллстрит до Бурса note 2, о ней и о человеке, который ею управляет. Я знаю, как этого добиться. Я снижу стоимость продукции. Френк Леммер был хорошим человеком, он умел добывать золото из земли, но он позволил золоту овладеть собой. Сейчас обработка тонны породы стоит почти девять рандов.

Тут меня ждало спокойное общество Рала и физическая работа – каталогизация, фотографирование и упаковка кувшинов; я находил и другие способы отвлечься. Это помещение почти две тысячи лет оставалось стерильным, лишенным жизни, пока мы его не раскрыли. Теперь здесь развивалась собственная экологическая система – вначале появились крошечные комары, затем песчаные мухи, муравьи, пауки, моль и наконец семейство маленьких коричневых гекконов. Я начал снимать на кинопленку это постепенное заселение архива.

Что ж, я буду добывать породу не хуже, зато дешевле. Темпы операции зависят от человека, который ее возглавляет. Френк Леммер время от времени говорил о необходимости снизить стоимость производства, но говорил несерьезно и сам понимал это. Мы стали расточительными, потому что работаем на богатой руде, мы слишком много тратим. Я снижу стоимость производства и спущу шкуру со всякого, кто подумает, что я шучу.

Много часов проводил я неподвижно со своей камерой, ожидая возможности снять в нужном ракурсе какое-нибудь насекомое, и именно так сделал последнее крупное открытие в Лунном городе.

В прошлом году Гамильтон с «Вестерн Холдингз» добился стоимости обработки тонны руды в шесть с небольшим рандов. Я здесь добьюсь того же! Я увеличу прибыль на двенадцать миллионов рандов в год. Если только мне дадут эту работу, я заставлю говорить о «Сондер Дитч» на всех финансовых рынках мира.

Я работал один в дальнем конце архива, у стены с выгравированным изображением солнца. Одна из ящериц пробежала по стене и каменному полу. В том месте, где лежал боевой топор, когда мы его обнаружили, ящерица остановилась. Она застыла, мягкая кожа на горле слабо пульсировала, а маленькие черные глазки выжидательно блестели. Тут я увидел насекомое, за которым охотилась ящерица. Белый мотылек, сложив крылья, неподвижно сидел на изображении солнца.

Проблема, которую обдумывал Род, является кошмаром золотодобывающей промышленности. С 1930 года была установлена неизменная стоимость одной унции золота — 35 долларов. С тех пор стоимость добычи ежегодно возрастала. Тогда считалось, что руда может разрабатываться при содержании золота в четыре пеннивейта на тонну. Сейчас же предельно низкое содержание

Я быстро достал камеру, установил выдержку, подключил вспышку, осторожно занял позицию, удобную для съемки, и стал ждать. Ящерица приближалась быстрыми перебежками. В двенадцати дюймах от мотылька она снова остановилась, как будто собиралась с силами, чтобы напасть. Я ждал, затаив дыхание, держа палец на спуске затвора. Ящерица прыгнула, и я включил вспышку.

— восемь пеннивейтов.

Ящерица застыла. Мотылек был зажат у нее в пасти. Потом она повернулась и вниз головой устремилась прочь. Достигнув угла между стеной и полом, она исчезла, а я рассмеялся ее нелепому бегству.

Поэтому миллионы тонн руды с содержанием золота ниже восьми пеннивейтов на тонну остаются вне досягаемости человека, пока не вырастет цена на золото.

Я перемотал пленку, отключил лампу-вспышку, вернул аппарат в чехол и уже собирался продолжить работу, когда меня вдруг осенило. Я вернулся к задней стене архива, к тому месту, где исчезла ящерица, и наклонился, осматривая стык стены и пола. Он казался сплошным, я не видел ни трещины, ни отверстия, в котором могла скрыться ящерица. Заинтригованный ее исчезновением, я принес дуговую лампу с кабелем и поставил ее так, чтобы луч ярко освещал стену.

Есть множество шахт, с миллионными запасами руды, но содержание золота в ней чуть ниже магического числа восемь. Эти шахты пустынны и заброшены, их подъемные механизмы ржавеют, обвисает проржавевшая крыша зданий. Рост стоимости добычи выпустил из них дух, они были обречены.

На «Сондер Дитч» содержание золота в породе от двадцати до двадцати пяти пеннивейтов на тонну. Богатая шахта, но может стать еще богаче, решил Род.

И принялся на четвереньках ползать вдоль стены. Я чувствовал, что сердце начинает греметь, как боевой барабан, слышал гул крови в ушах, ощущал, как горят щеки. Рука, которой я доставал перочинный нож, дрожала, и я чуть не сломал ноготь, стараясь открыть нож.

Я начал прощупывать лезвием тонкую покрытую пылью линию, разделявшую стену и пол. Лезвие ножа на всю длину ушло в щель.

В дверь постучали.

Я сидел на корточках и смотрел на стену. Изображение солнца отбрасывало при свете дуговой лампы призрачные тени.

— Входите! — сказал Род и посмотрел на часы. Уже девять часов. Время встречи с горными мастерами.

– Может быть, – сказал я вслух, – очень может быть… – И снова начал пресмыкаться перед образом Баала, точно один из его почитателей, лихорадочно прощупывая щели на полу и стене. Они были сглажены, заделаны, почти невидимы. Необычная аккуратность, с которой удаляли следы стыков, убеждала: тут скрыто что-то важное. Искусство каменщиков здесь намного превосходило тщательность кладки потолка туннеля, где через щели просачивалась тончайшая пыль.

Они пришли поодиночке и парами, все двенадцать. Это были передовые работники Рода, его боевые офицеры. Ежедневно они спускаются вниз, каждый в свою секцию, и руководят всей добычей.

Я вскочил и начал расхаживать вдоль глухой стены. Впервые с момента возвращения в Лунный город я ожил. Кожу покалывало, походка стала пружинистой, я сжимал и разжимал кулаки, мозг лихорадочно работал.

Они спокойно переговаривались, ожидая начала совещания. Род смотрел на них, вспоминая сказанные ему однажды Германом Кочем из «Англо-Американ» слова:

— Добыча руды — жестокая игра, и для нее требуются жесткие люди.

– Лорен, – вспомнил я неожиданно. – Он должен это видеть. – Я почти бегом выскочил из архива, пронесся по туннелю. В деревянной будке, закрывавшей вход, сидел охранник, положив ноги на стол. Воротник его мундира был расстегнут, фуражка сидела на голове косо. На стене рядом висела портупея, из кобуры торчала черная рукоять пистолета. Он поднял голову от газеты: показалось лицо с крючковатым носом и холодными голубыми глазами.

Да, это прочные люди, физически и духовно, и Род с удивлением осознал, что он один из них. Нет, больше. Он их руководитель, и со страстью и гордостью он начал совещание.

— Ну, послушаем ваше ворчание. Кто первым будет разбивать мне сердце?

– Привет, док. Торопитесь?

Это все люди, умеющие контролировать других, добиваться от них наилучших результатов. И Род один из них. И дело не только в размерах его тела, повелительном тоне и сердечном смехе. Особый магнетизм, личная притягательность и способность точно рассчитать время. Под его руководством совещание иногда взрывалось, хлестали и щелкали голоса, но все сменялось смешками и кивками, когда начинал говорить Род.

– Болс, можете связать меня с мистером Стервесантом? Попросите его немедленно прийти сюда.

Они знали, что он так же крепок, как и они, и уважали это. Знали, что то, о чем он говорит, имеет смысл, и потому слушали. Знали, что свои обещания он исполняет, и потому были спокойны. И знали, что, приняв решение, он действует в соответствии с ним, поэтому каждый понимал, что от него нужно.

Когда появился Лорен, я стоял на коленях перед изображением солнца.

Если бы их спросили, каждый из горных мастеров ворчливо согласился бы, что «Айронсайдз стоящий парень». Это соответствовало высшей президентской награде.

— Ну, хорошо, — закончил совещание Род. — Мы потратили два часа принадлежащего компании времени, работая языками. Теперь прошу вас оторвать задницы, спуститься вниз и начать поднимать руду.

– Ло, иди сюда. Я хочу тебе кое-что показать.

15

– Эй, Бен! – рассмеялся Лорен, и мне показалось, что у него на лице отразилось радостное облегчение.– Впервые за две недели вижу, как ты улыбаешься. А я уж забеспокоился. – Он хлопнул меня по плечу, продолжая смеяться. – Теперь ты опять похож на старину Бена.

Пока горные мастера планировали работу на неделю вперед, их люди под землей уже работали.

На 87 уровне Ковальский двигался по тускло освещенному штреку, как большой медведь. Он выключил фонарь у себя на шлеме и двигался беззвучно, поразительно легко для человека такого веса. Впереди в полутьме он услышал голоса и остановился, прислушиваясь. Звуков лопат, погружающихся в обломки, не было слышно, и неандертальское лицо Ковальского скорчилось в зловещей гримасе.

– Ло, взгляни сюда.

— Ублюдки! — негромко бормотал он. — Думают, я в забое? Думают, можно посидеть толстыми черными задницами и не шевелить руду?

Он нагнулся рядом со мной.

Он снова двинулся вперед, медведь на кошачьих лапах.

Десять минут спустя он уже не улыбался, лицо его стало холодным и напряженным. Его бледно-голубые глаза смотрели на стену так, будто он видел сквозь нее.

Выйдя из-за угла штрека, он включил фонарь. Ковальский поставил троих на погрузку: они должны лопатами нагружать с лежачего бока руду в ожидающие вагонетки. Теперь двое из них сидели у вагонетки и с довольным видом курили, а третий потчевал их перечислением напитков, которые он поглотил в прошлое Рождество. Лопаты и отбойные молотки лежали у стены штрека.

Все трое застыли, когда их осветил луч фонаря Ковальского.

– Ло, – начал я, но он властным жестом заставил меня замолчать. Взгляд его не отрывался от стены, и мне показалось, что он прислушивается к какому-то не слышному мне голосу. Я смотрел на это холодное богоподобное лицо почти со сверхъестественным страхом. Меня охватило предчувствие чего-то необычного.

— Вот как! — взревел Ковальский, схватил четырнадцатифутовый молот, перевернул и ударил рукоятью о стену. Стальная головка отлетела, и в руках у Ковальского оказалась четырехфутовая дубина из древесины пекана.

— Ты, старший! — заревел он и свободной рукой схватил за горло ближайшего банту. Рывком он сбил его на колени и потащил по штреку. Даже в гневе Ковальский не забыл позаботиться, чтобы не было свидетелей. Остальные двое застыли на месте, слишком испуганные, чтобы пошевелиться, а вопли и крики их товарища стихали в тишине.

Медленно, шаг за шагом, Лорен приближался к изображению солнца. Его рука легла в центр большого диска. Пальцы были расставлены, будто повторяли изображение. Он уперся в стену. Я видел, как прижатые к стене кончики пальцев становятся плоскими, меняя под нажимом форму.

Потом послышался глухой звук первого удара и ответный крик боли.

Еще один удар и еще крик.

Удар, крик, удар, крик, повторялось все время, но постепенно крики слабели, переходили в стоны и всхлипывания, потом наступила тишина.

Несколько долгих секунд ничего не происходило, потом стена неожиданно сдвинулась. Никаких звуков, никакого скрежета по засорившимся бороздам. Вся стена начала поворачиваться вокруг скрытой оси. Тяжело, целеустремленно. Это движение открыло прямоугольное отверстие – очередной проход, скрывавшийся за символом Баала.

Ковальский один вернулся в штрек, он весь покрылся потом, рукоять молота в его руке почернела и блестела от крови.

Он швырнул ее к их ногам.

Глядя в это темное доисторическое отверстие, я, не поворачиваясь к Лорену, прошептал:

— За работу! — прорычал он, и исчез, огромный и медведеподобный, в полутьме.

16

– Как ты это сделал, Ло? Как догадался?

На сотом уровне Джозеф М\'Кати поливал из шланга и подметал то, что просыпалось с огромной конвейерной ленты. Джозеф уже пять лет был на этой работе, это был удовлетворенный счастливый человек.

Он удивленно ответил:

Джозеф — шанганец, ему скоро шестьдесят, седина посеребрила его волосы. Вокруг глаз и в углах рта у него морщинки смеха. Шлем он сдвинул на затылок, комбинезон его вышит от руки и раскрашен синим и красным, и двигается он вприпрыжку и важной походкой.

Конвейер во много сотен ярдов длиной. Сюда со всех уровней размельченная порода доставляется в вагонетках. Вагонетки опрокидываются у устья рудоспуска. Руда на сотни ярдов падает по вертикальному стволу до сотого уровня и тут рассыпается на ленте конвейера. Система стальных дверей регулирует поступление руды на конвейер, движущаяся лента уносит ее и ссыпает в гигантские накопители. Отсюда она автоматически, партиями по пятнадцать тонн, поступает в рудную клеть и с четырехминутными интервалами уносится на поверхность.

– Я знал. Просто знал, и все.

Мы оба снова замолчали, глядя в отверстие. Меня вдруг охватил не поддающийся контролю страх – страх перед тем, что мы там обнаружим.

Джозеф счастливо работал под воющим конвейером. Просыпается немного, но это ценный материал. Золото ведет себя необычно, оно опускается вниз. Под действием своего собственного удельного веса оно проникает почти сквозь любой материал. Оно отыщет любую щель, любое углубление в полу и проберется туда. И исчезнет в земле, если его оставить надолго.

– Давай свет, – приказал Лорен, не отводя взгляда от отверстия. Я принес переносную дуговую лампу, и Лорен взял ее у меня. Он прошел в отверстие, я последовал за ним.

Перед нами под углом примерно в сорок пять градусов в глубину уходил туннель семь футов шесть дюймов высотой и девять футов шириной. В полу – пролет каменных ступеней. Ступени стерты, края их закруглены и сглажены. Стены и потолок из простого камня, а глуби́ны туннеля скрыты тенями и тьмой.

Именно эта особенность поведения золота доставляла Джозефу М\'Кати такое удовольствие. Он прошел до конца конвейера, брызгая и подметая, тут он распрямился, отложил метлу и обеими руками потер почки, быстро осматриваясь, чтобы убедиться, что в конвейерном туннеле больше никого нет. За ним находились накопители, куда сыпалась руда с конвейера. Накопители могли принять многие тысячи тонн.

– Что это? – Лорен указал на два круглых предмета у начала лестницы. Я увидел блеск бронзовых розеток.

Убедившись, что он один, Джозеф опустился на четвереньки и подполз под накопитель, на обращая внимания на постоянный грохот вверху.

Джозефу потребовалось много месяцев, чтобы продолбить головки четырех заклепок, которые удерживают шов на дне накопителя, но, завершив эту работу, он тем самым соорудил простой, но эффективный сепаратор тяжелого металла. Свободное золото, попавшее вместе с рудой в накопитель, немедленно начинает опускаться на дно, и его путешествие ускоряется постоянной вибрацией накопителя, в который все время сыплется руда. Когда золото достигает дна накопителя, оно пытается продолжить свой путь вниз и отыскивает отверстия в заклепках, под которыми Джозеф расстелил полиэтиленовую квадратную простыню.

– Щиты, – ответил я. – Боевые щиты.

– Кто-то уронил их в спешке.

Золотой порошок образовал четыре конических груды на полиэтилене, он был похож на порошкообразную сажу.

Скорчившись под накопителем, Джозеф осторожно пересыпал этот порошок в свой кисет, снова разложил полиэтилен, сунул кисет в карман и выбрался из-под накопителя. Насвистывая племенную песню, Джозеф подобрал метлу и снова занялся бесконечной поливкой и подметанием.

Мы осторожно перешагнули через щиты и начали спускаться по лестнице. Всего оказалось сто шесть ступеней, каждая шесть дюймов высотой.

17

Джонни Деланж размечал взрывные скважины. Лежа на боку в низком забое 27 секции, он на глаз определял угол и глубину направленного взрыва, который должен срезать выступ висячего бока.

– Никакой пыли, – заметил Лорен.

– Да, – согласился я. – Дверь была закрыта плотно.

В «Сондер Дитч» производили один взрыв за смену. Один взрыв во всех секциях, запускаемый из центра. Джонни платили посаженно, за объем извлеченной из его забоя руды, поэтому он так должен расположить шпуры, чтобы добиться за один раз максимального результата.

— Вот так, — хмыкнул он и красной краской наметил положение отверстия. — И вот так. — Быстрым ударом кисти он указал угол, под которым забойщик должен пробурить отверстие.

Его слова должны были бы прозвучать предупреждением, но я, взволнованный и изумленный новым открытием, не обратил на них внимания. Поверхность ступеней была чистой, словно недавно вымытой.

— Шайя, мадода! — Джонни хлопнул по плечу стоявшего рядом чернокожего. — Давай, парень.

У подножия лестницы оказалась Т-образная развилка. Коридор справа привел к железным воротам, забранным решеткой и закрытым. Слева вниз уходила, змеясь, и исчезала в скале еще одна лестница.

Отбойщик, отобранный за силу и выносливость, походил на греческую скульптуру из блестящего черного дерева.

— Нкози! — Отбойщик улыбнулся и вместе со своим помощником повернул бур в нужном направлении. Сверло напоминало огромный автомат большого калибра.

– Куда? – спросил Лорен.

Банту привел в действие сверло, и страшный грохот заполнил тесный, с низкой кровлей забой. Сжатый воздух ревел, поражая барабанные перепонки. Джонни сделал одобрительный жест сжатым кулаком, с секунду они улыбались друг другу — товарищи по совместной работе. Затем Джонни пополз по забою, чтобы отметить положение следующего шпурта.

Джонни Деланжу двадцать семь лет, и он лучший взрывник на «Сондер Дитч». Его отряд из сорока восьми человек — хорошо срабовшаяся группа высококлассных специалистов. Шахтерыборолись за право работать в давдцать седьмой секции, потому что тут деньги. Джонни мог отбирать лучших, поэтому, когда маркшейдеры производили ежемесячные замеры, Джонни по выработке всегда всех опережал.

– Посмотрим, что за воротами, – предложил я сдавленным от возбуждения голосом, и мы пошли к ним.

Это работа особая. Человек, стоящий на одном из низших уровней власти, на ней зарабатывал больше человека на самом верху. Джонни Деланж зарабатывал больше генерального управляющего «Сондер Дитч». В прошлом году он заплатил налог с заработка в двадцать две тысячи рандов. Даже шахтер типа Ковальского, который грубо и жестоко обращается с рабочими, запугивает их, и потому с ним работают отбросы шахты, все равно зарабатывает в год восемь-девять тысяч рандов, то есть столько же, сколько работник уровня Рода Айронсайдза.

Тяжелые засовы не были скреплены, но сквозь скобы была пропущена золотая проволока, она обвивала ручку и была скреплена большой глиняной печатью.

Последний шпур Джонни наметил на висячем боку. За ним ревели сверла, рабочие лежали и полусидели возле них. Джонни лег, опираясь на локоть, снял шлем, вытер пот и немного передохнул.

Джонни выглядит очень необычно. Это молодой человек с иссиня-черными длинными волосами, которые зачесаны назад и перевязаны кожаной ленточкой в сложном узоре. У него лицо американского индейца. костлявое и тощее. Он срезал рукава комбинезона, чтобы обнажились руки — руки мускулистые и извилистые, как питон, с татуировкой под локтем, необыкновенно мощные, но гибкие. Тело у него такое же, длинное, мускулистое, мощное.

На печати было грубое изображение животного и слова: «Ланнон Хиканус, Великий Лев Опета, царь Пунта и четырех царств».

– Дай нож, – сказал Лорен.

На правой руке у него восемь колец, по два на каждом пальце, и по виду колец ясно, что это не простое украшение. Тяжелые золотые кольца с черепами, скрещенными костями, волчьими головами и прочими изображениями, масса металла, которая образовывала постоянно надетый кастет. О красном глазе одного из черепов Род Айронсайдз однажды спросил: «А это настоящий рубин, Джонни?» И Джонни серьезно ответил:

– Ло, нельзя… – начал я.

— Если это не так, мистер Айронсайдз, то меня надули на три ранда пятьдесят.

Еще восемь месяцев назад Джонни Деланж был неукротимым задирой. Но тут он встретил Хэтти и женился на ней. Ухаживание и вступление в брак заняли целую неделю. Теперь Джонни устроился неплохо. Прошло уже целых десять дней с его последней драки.

– Дай нож, черт возьми! – Голос его дрожал, в нем звучала страсть. – Знаешь, что это такое? Сокровищница, золотой запас Опета!

Лежа в забое, он позволил себе пять минут подумать о Хетти. Она почти с него ростом, с удивительно полной грудью и рыжими волосами. Когда дело шло о выражении чувств, Джонни не лучший оратор в Китченервиле, поэтому он делал ей подарки.

– Подожди, нужно все сделать, как полагается, – просил я, но он голыми руками сорвал с ворот печать. – Не нужно, Ло, – протестовал я, но он отодвинул запоры и всем телом навалился на ворота. Они заржавели, и Лорен давил на них изо всех сил. Ворота подались, чуть приоткрылись, и Лорен сумел протиснуться внутрь. Он побежал вперед, я за ним. Туннель повернул под прямым углом и привел в большое помещение.

Он покупал ей платья и драгоценности, купил холодильник и морозильную камеру, купил крайслер-монако с обивкой из леопардовой шкуры. Постепенно в дом Джонни стало трудно войти, чтобы не споткнуться о какой-нибудь его подарок Хэтти. Теснота становилась еще большей оттого, что с Джонни жил его брат Дэви.

— Ну, парень! — Джонни счастливо покачал головой. — Какая она у меня!

– Боже! – закричал Лорен. – О боже! Посмотри на это, Бен. Только посмотри.

В мебельном магазине Китченервиля он в прошлую субботу приметил большую духовку.

— Она ей понравится, парень, — прошептал он. — Всего четыреста рандов. Куплю в зарплату.

Перед нами лежали нетронутыми сказочные сокровища Опета. Позже мы смогли подсчитать, взвесить и измерить их, а тогда просто стояли и смотрели.

Приняв решение, он нахлобучил на голову шлем и пополз по штреку. Пора подниматься на станцию и готовить динажель для сегодняшнего взрыва.

Старший должен был ждать его в штреке, и Джонни рассердился, не найдя там ни старшего, ни его молодого помощника.

Помещение оказалось 186 футов длиной и 21 шириной. Вдоль одной стены была сложена слоновая кость. Она сгнила и стала хрупкой, как мел, но две тысячи лет назад это была огромная ценность.

— Ублюдок! — выругался он, светя фонарем вверх и вниз по штреку. — Прикидывается!

Старшим был свази с лицом в оспинах, невысокий, но исключительно сильный и сообразительный человек. У него также очень злобный характер. Джонни никогда не видел его улыбающимся, и для такого экстраверта, как Джонни, неприятно работать с молчаливым и угрюмым помощником. Он терпел этого свази из-за его энергии и надежности, но это единственный человек в команде, которого Джонни не любил.

Стояли 900 больших амфор, запечатанных воском. Содержимое их – драгоценное масло – испарение давно превратило в темную массу. Свертки привозного холста и шелка сгнили и рассыпались в пыль при прикосновении.

— Ублюдок! — Штрек пуст, рев скальных сверл звучит глухо.

— Где же он? — Джонни нетерпеливо сморщился. — Сниму с него шкуру, когда найду.

Металлы были сложены у противоположной стены сокровищницы – 190 тонн природной меди в слитках в форме андреевского креста; 3 тонны олова в форме таких же слитков; 96 тонн свинца; 2 тонны сурьмы.

Тут он вспомнил уборную.

— Вот где он! — И Джонни пошел по штреку. Уборная представляла собой высеченное в скале помещение, дверью туда служил кусок брезента, за ним обычный помост с четырьмя отверстиями и ведрами под ними.

Мы пошли по проходу в центре помещения, глядя на эту невероятную выставку богатства.

Джонни отбросил навес и вступил в помещение. Старший и его помощник были здесь. Джонни удивленно смотрел на них, не поняв сразу, что они делают. А они были так поглощены, что не заметили его появления.

И вдруг Джонни понял, лицо его исказилось от отвращения.

– Золото, – прошептал Лорен. – Где золото?

— Ты грязный… — начал Джонни, схватил старшего за плечи, развернул и прижал к стене. Он поднял свой тяжелый кулак, готовый обрушить его на лицо старшего.

— Ударь меня, и сам знаешь, что будет, — негромко сказал старший, выражение лица у него было невозмутимое, он смотрел прямо Джонни в глаза. Джонни заколебался. Он знал правила компании, знал отношение правительственных чиновников, знал, что сделает полиция. Если он ударит, они его распнут.

Мы увидели груду ящиков из черного дерева, с крышками, украшенными инкрустацией из слонового дерева и перламутра. В подземелье это были единственные предметы искусства; на крышках ящиков красовались примитивные изображения военных и охотничьих сцен.

— Свинья! — зашипел Джонни.

— У тебя есть жена, — сказал старший. — Моя жена в Свазиленде. Я два года ее не видел.

– Не нужно, Ло, – снова начал я, когда Лорен принялся поднимать крышки ящиков.

Джонни опустил кулак. Двенадцать тысяч мужчин, и ни одной женщины. Это факт. Ему стало тошно, но он понял, почему это происходит.

— Одевайтесь. — Он сделал шаг назад, отпустив старшего. — Оба одевайтесь. Идите на станцию, там увидимся.

Ящики были заполнены полудрагоценными камнями: аметистом, бериллом, тигровым глазом, нефритом и малахитом. Некоторые камни были грубо обработаны и оправлены в золото: ожерелья, броши, браслеты, кольца.

18

В течение недели с самого обвала в 43 секции Большой Король не спускался в забои.

Лорен торопливо зашагал по проходу дальше и вдруг резко остановился. В углублении, еще за одной железной решеткой, аккуратными горками было сложено золото, обычные «пальцы». Казалось, груда драгоценного металла невелика, но, когда месяцы спустя ее взвесили, общий вес превысил шестьдесят тонн.

Так распорядился Род. Было сказано, что белый шахтер Большого Короля погиб при обвале, и теперь нужно распределить его в другую секцию. На самом деле Род хотел, чтобы Большой Король отдохнул. Он видел, какое напряжение, и физическое, и эмоциональное, выдержал Большой Король во время спасательных работ. Когда откопали тело шахтера, человека, с которым Большой Король работал и смеялся, Род видел слезы; Большой Король плакал, не стыдясь, он поднял тело и прижал его к груди.

— Хамба гале, мадода, — сказал Большой Король. — Иди с миром, человек.

Стоимость этого золота составляла 60 миллионов фунтов. В одной нише с золотом, стояли два небольших деревянных ящика. В них оказалось 26 тысяч карат необработанных и грубо обработанных алмазов всех возможных цветов и форм. Ни один камень не был меньше полутора карат, а самый большой, угрюмое желтое чудовище, весил 38 карат. Это добавляло два миллиона фунтов к общей стоимости сокровищ.

Большой Король был легендой «Сондер Дитч». Им хвастались: сколько пива банту может он выпить за раз, сколько руды может погрузить в одиночку в забое, как может танцевать, когда остальные уже падают с ног. За мужество он получил в целом свыше тысячи рандов. Большой Король устанавливал пределы, остальные пытались их достичь.

Род поставил его во главе транспортной команды. Первые несколько дней Большой Король наслаждался возможностью демонстрировать свою силу и общаться, потому что транспортная команда посещала все секции и за смену Большой Король мог увидеться со всеми своими многочисленными друзьями. Но теперь ему было скучно. Он хотел назад в забой.

Таким оказалось богатство сорока семи царей Опета, скрупулезно собранное на протяжении четырехсот лет. Ни одно сокровище древности не могло сравниться с этим богатством.

— Это, — презрительно говорил он рабочим транспортной команды, — работа для стариков и молодых женщин. — И одним рывком поднимал сорокачетырехгалонную бочку дизельного топлива и без всякой помощи клал на платформу локомотива.

Сорокачетырехгалонная бочка дизельного топлива весит чуть больше восьмисот фунтов.

– Нужно быть очень осторожными, Бен. Ни слова об этом не должно просочиться. Ты понимаешь, что будет, если об этом узнают? – Он стоял, держа в каждой руке по пальцу чистого золота, и смотрел на груды сокровищ. – Тут есть за что убить, есть ради чего начать войну.

19

«Вот из-за чего весь шум». Дэви Деланж прервал свою работу. Он закладывал взрывчатку в шпурты. Наклонился вперед, рассматривая пласт. Поперек стены в скале из голубого кварца проходила темная линия.

– Чего ты хочешь, Ло? Мне понадобится помощь. Рала или Салли.

«Углеродная золотоносная жила», так это называется. Тонкий слой углерода не более нескольких дюймов, обычно всего в полдюйма. Черная сажа, вот что это. Дэви задумчиво покачал головой. Ни за что не увидеть в нем золото.

Дэви на два года старше брата Джонни, и никакого сходства, ни физического, ни духовного, между ними нет. Песочного цвета волосы Дэви убраны в обычную короткую стрижку. Никаких украшений он не носит, манеры у него спокойные и сдержанные.

– Нет! – Он яростно повернулся ко мне. – Никому не будет позволено входить сюда. Я прикажу охранникам не пропускать никого, кроме нас с тобой.

Джонни высокий и тощий, Дэви приземистый и мускулистый. Джонни расточителен, Дэви бережлив чуть не до скупости. Единственно общее у них — они оба первоклассные шахтеры. И если Джонни добывает больше породы, чем Дэви, то только потому, что Дэви гораздо осторожнее, он не допускает никаких случайностей, соблюдает все правила техники безопасности, которыми Джонни часто пренебрегает.

– Мне нужна помощь, Ло. Я один не справлюсь. Тут слишком много работы.