Слава богу.
Мало ли, гостиница, все друг другу чужие, и она как все, а то, что сейчас праздник,— вот люди и спустились вниз. И она спустилась.
Яэль заказала кофе, хозяйка кивнула, достала жестяную мерку на длинной ручке, погрузила ее в жестяную кастрюлю с черной бурдой и налила это пойло в пластиковый стакан.
С кофе в руке Яэль стала искать себе место. У огня все было занято. Пришлось сесть под стеной, в углу, там на возвышении нашлось свободное место, небольшая приступочка. Ноги девать было некуда, они болтались. Принцесса подтянула коленки к подбородку, кое-как угнездилась. Но хорошо хоть удалось вообще где-то сесть в этом последнем месте на земле.
Яэль оказалась как бы над людьми, сидящими на полу, на пенках и подушках. Там по рукам ходили бутылки, там раздавался тихий смех, народ перешучивался.
Тихо-тихо Яэль стала пить то, что называлось кофе, опустив голову, чтобы ни на кого не смотреть. Взгляд — это тоже как просьба, в нем многое читается. Вечное одиночество в толпе, всегдашняя судьба принцессы. Нет, какой там принцессы, немолодой русской девушки на чужбине. Конец мира, конец жизни.
Как стыдно быть одной, никому не нужной в праздник, и еще позорней пытаться с кем-нибудь заговорить. Тем более что немытые руки… И наверняка грязное лицо. Нечесаные волосы. Заспанные глаза.
Нища, нища. Бабушке-то лучше, она знает свою дорогу, за ней монастырь, люди, которые ее ждут.
Найти бы бабушку, ходить с ней, собирать милостыню. Все же не одна.
Бурда была горячая, даже сладкая, и все-таки отдавала кофе. Жар и запах горящих поленьев от очага, пламя свечей по стенам, тихие разговоры, сладковатый табачный дым, стелющийся под потолком…
«Ну вот я и пришла, хоть сюда. И хоть такое, но Рождество. И я не одна. Кругом люди»,— подумала растроганная Яэль. У нее возникло даже какое-то чувство братства, первый раз в жизни.
Неожиданно кто-то из сидящих у огня обернулся, посмотрел на нее и со смехом воскликнул: «Она одна! Сделать, что ли, ей массаж ног?»
Кто-то сказал «О!». Все захихикали и замолчали в ожидании.
Что тут за народ? Яэль на всякий случай сосредоточилась на своем кофе. Вдруг похолодело в груди, стало страшно торчать у всех на виду. Над ней что, смеются?
Но тут произошло что-то непонятное — в дверях стоял некто посторонний, кого здесь не было. Он, метнув недобрый взгляд на шутника, быстро прошел среди сидящих людей и возник перед Яэль. Замерзший, замотанный по брови мужчина. Видны были одни светлые глаза. Он поздоровался, неторопливо размотал на себе пеструю шаль, высвободил свои длинные пушистые волосы, опустился к ногам Яэль и начал расшнуровывать ее мокрые ботинки, потом снял их, дальше больше, стащил носки и стал растирать замерзшие ступни Яэль своими горячими, необыкновенно сильными руками.
Она сидела окаменев. Это и есть массаж ног?
Народ теперь жужжал, занимался своими делишками, никто не смотрел в их сторону.
Но, наверное, здесь так полагается. Такая услуга.
Он буквально разбирал по косточкам ее пальцы и, согрев, собирал их обратно.
Рождество, взрывы ракет за окном, морозная ночь в горах, горячий кофе и первый в жизни человек, который так решительно коснулся ее ступней.
Она жутко стеснялась и думала, как ему заплатить, а он вдруг привстал и поцеловал ее, поздравив с наступившим Рождеством…
— Привет!— наконец сказал он.— Меня зовут Кевин.
— Меня Яэль.
Гораздо позже Яэль узнала, что массаж ступней — это как бы предложение. Признание в любви, так сказать. Не для посторонних взоров.
Ее, грязную, усталую, чужую, люди в фенечках и шалях подвергли насмешке. Какому-то своему испытанию.
Кевину ничего не оставалось, как защитить ее.
Он больше так и не отпустил Яэль. Они вместе обходили монастыри в поисках Нины, а когда принцесса сломала ногу, он пронес ее через горы на закорках, он сидел с ней в местной больнице, когда ей накладывали гипс, и сидел с ней в Дели, когда ей этот гипс снимали и ругали предыдущих врачей за неграмотность, он учил ее многим вещам, бедный йог, американец из Флориды, ее гуру, как и она, человек без пристанища, Кевин.
Что такое поиск себя? Это иногда поиск другого человека.
И это Кевин ей в конце концов сказал: есть сведения, что русская женщина Нина К. умерла в дальнем монастыре пять лет назад. Ее там все почитали за кротость и доброту.
А кладбищ в горах не бывает… Монахов, видимо, оставляют птицам.
Через год удалось найти этот монастырь.
Все было как говорила бабушка, снег, ветер, горы внизу, кричащие птицы. Яэль стояла замерзшая, вся в слезах, нищая. Однако ее охранял Кевин, которого ей подарила бабушка.
Затем прошло время, как оно всегда проходит.
У них теперь, у Кевина и Яэль, своя школа йоги и массажная студия, он научил принцессу всему, и в разное время в разных местах по земному шару они теперь вывешивают при дороге свой кусок красного ситца, на котором крупно написано рукой Яэль «Yoga».
Это Флорида. Это Гоа. Это Шри-Ланка.
А телефон так и остался с Яэль. Может быть, когда-нибудь бабушка опять позвонит…
Людмила Петрушевская
Чарити
Я залетела сюда, в странное сообщество чужеземцев, случайно, на полтора дня с двумя ночевками, потому что когда-то я проездом завтракала здесь же, в этом краю, со Стеллой и моими знаменитыми друзьями.
Стелла обитает в Чарити зимами, живет при художнике Дионисии, который тоже сюда переезжает на полгода. Стелла знает меня просто как Беттину, она не в курсе, что это мой псевдоним, что я известна в некоторых тесных кругах как трансмишер.
Трансмишер, поясняю, от слова «трансмиссия».
Я никого не могу с собой брать в свои трансы, то есть переброски и перемещения, так можно выразиться. Поэтому я всегда одна и без денег. Мой трансмишинг не приносит мне доходов. Конечно, я могла бы работать секретным курьером по маршруту Садовое кольцо — сейфы Швейцарии, а также под заказ похищать мелкие объекты с выставок и из сейфов. Но это означало бы для меня потерять свободу.
В нашем малом кружке трансмишеров двое уже посидели за решеткой, перемещаясь только в строго заданном направлении с посылочками, поскольку у хозяев под прицелом находились также семьи несчастных.
В порядке информации: мы не можем, никто из нас не может переносить в момент транса ничего тяжелее двух килограммов. Сто каратов, например.
Данная информация важна для рассказа о том событии, которое произошло на следующий же день.
Что я для посторонних — нечто странное, всегда приветливое, легко одетое, говорящее на многих языках свободно. Боящееся полиции. Не допускающее флирта. Внешность любая по желанию. Иногда я ворую, но очень легкие вещи. Несколько граммов.
Однажды я дошла до самого дна и, сделав несколько мелких уколов в район ноздрей и бровей плюс загримировавшись под веснушчатую блондинку, померила кольцо с бриллиантом прямо под самой камерой слежения.
Кольцо я обработала уже в Амстердаме в доме графини Кристины Кениге, художницы, бриллиант покрыла латексом, покрасила изумрудкой под поддельную бирюзу и оставила в сумочке до востребования. Латекс снимается легко. Бриллиант удалось продать при помощи Кристины ее жадной подруге по легенде «Наш Зено срочно хочет «бентли»».
Мои снимки уже лежат в Интерполе, только даты и время в них совпадают, поэтому аналитики знают разных персонажей, которые в промежутке получаса засветились в разных регионах земного шара, и потери при этом составили полмиллиона евро (деньги нужны были для пластической операции на девять персон).
Чаще всего я безвозмездно беру сумки.
Однако подруги, богатые дамы из высшего света, верят в то, что я Беттина фон Аним и что я избегаю репортеров. Тем не менее на вернисажах в фонде Пегги Гугенхайм, во всех операх мира, на кинофестивалях в Ницце и Венеции — всюду мои светские друзья со мной встречаются, в том числе даже на охраняемых яхтах среди модного сброда. Беттина фон Аним.
Но сейчас круг слегка замкнулся, создалась необходимость лечь на дно. Меня искали хозяева сбежавших трансмишеров. Те двое исчезли из-за решетки, пропали и их семьи. Наше товарищество осуществило тщательно спланированную акцию.
Вообще-то цель у нас одна — разоблачения, вброс в СМИ компры, взятой на самых высоких уровнях, тем самым попытка влиять на общественное мнение, на выборы в частности.
Но тут дело было только в том, чтобы справить девять поддельных документов. Само похищение прошло гладко. А уж искать семьи в Бразилии, Южной Африке или в Тель-Авиве прежним хозяевам оказалось не под силу. Тем более что беглецы прошли через руки пластических хирургов, причем в разных клиниках мира. Ведь каждый такой мастерюга способен производить только клоны, отсюда отряды похожих красавиц, передающих имена и телефоны врачей из рук в руки.
Правда, у хозяев оказался список членов нашей группы, нечего было надеяться на молчание узников. Под пыткой можно не выдать, но когда угрожают при тебе пытать твоих детей?
Но в списке значились, как нам сказали, только клички. Имен друг друга мы не знали.
Однако после пластической операции оба спасенных «наших» лишились возможности мгновенно перемещаться в пространстве.
Поэтому для нас, остальных, отменялся такой вариант, как смена лица. То же произошло бы (нас предупредил учитель), если бы мы взяли в транс груз больше двух килограммов.
Иногда, говорил он, очень нужно. Но нельзя! Я повторяла это себе в тот момент на пляже. Нельзя. Нельзя.
Маленькое тельце в прибое. Но нельзя.
Они, наши враги, перетрясли все фотоархивы светских репортеров, попавшие в Интернет, изучили видеосъемку залов, где я не могла не появляться, отсутствовать — значит выпасть из круга избранных.
Совпадение скелетов и черепов разных лиц, вот что их занимало. Еще бы, лишиться таких доходов!
Один наш трансмишировался к ним в офис вовремя, после того как они провели сверку изображений, накладывая их друг на друга, но их срочно вызвал шеф в другое здание (он никого не вызывал, кстати). Наш человек быстро стер мои данные и ввел из Сети в их базу данных рентгеновские снимки пациентов хирургических отделений (черепа с чудовищными патологиями, кстати). Маленькая месть!
Свои меня предупредили, чтобы я не появлялась в дружественных домах. Нигде в мире.
Бывшие хозяева тоже пока затаились. Они оказались бессильны без наших двух трансмишеров. Привыкли всё получать бесплатно и мгновенно. Как у них чесались руки, в которых было пусто! Их далеко идущие планы свернулись, как кислое молоко. Отсюда произошли две незапланированные разноцветные революции, замена одного президента на двойника и мировой кризис.
* * *
Так вот, Стелле мои побочные друзья сообщили по Интернету, что я приеду в Чарити и что мне нужна квартира на две ночи. Стелла дала свой адрес.
Очутившись на жаркой, пыльной улице, я купила в придорожной лавчонке чемодан, купальник, легкую юбку, шлепки и оказалась при багаже.
Я действительно прилетела из Индии, из аюрведического санатория SwaSwara, где провела три недели в массажах, йоге и чистке организма ценой в полтысячи евро за сутки (на самом деле я там находилась недолго и прибыла оттуда не в аэропорт, а высадилась на ближней улочке).
Стелла встретила меня у порога.
Со Стеллой вышел ее бойфренд, Дионисий, художник. Меня провели через закоулки старого запущенного дома на пространную веранду, которая выходила прямиком к пляжу и океану.
Надо всем этим висело уже покрасневшее светило.
— Ну, у вас тут рай,— похвалила я.
— Рай,— откликнулась Стелла печально.
Дионисий был польщен. Какая-никакая аура меня всегда окутывала. Моими комплиментами гордились.
Я всегда знала цену всему, инстинктивно. Но повадки эксперта, наживающегося на неофициальных сертификатах, то есть устных, без следов (тут не Кандинский, не-не) — ко мне пока еще не прилипли.
Проще говоря, иногда меня просто физически тошнило от опасности. Что в нас дополнительно вызвал погибший учитель, это было особое ощущение, резкое чувство несвободы, неудобства в случае угрозы. До рвотных позывов.
Собственно, если бы не события последних дней, я бы уже жила по крайней мере безбедно. Пришлось бы только оказаться в некотором месте в определенный момент заранее. Покупатель уже приготовился ехать со мной смотреть искомую вещь днем позже.
Цена вопроса составляла четверть миллиона, моя доля.
Но меня затошнило.
То есть не было ли тут подставы, вот в чем вопрос.
Они уже, возможно, просекли некоторую закономерность, предпродажа фальшака сопровождалась каким-то мгновенным видением. Чья-то фигура возникала в момент передачи покупателю сфабрикованного объекта, и ее в виде тени фиксировали камеры слежения. После чего начинался громкий, безобразный скандал.
Галерейщики наняли людей.
Теперь я находилась далеко ото всех, сидела в кресле, пила чай.
Внимание! Послышались голоса.
На входе в рекламных позах стояли три блондинки.
Возраст их прочитывался тут же, род занятий тоже. Все у них уже было.
Разговор велся о том, что они в шоке. Произошло просто адское шоу. Они поехали на пати, и не к четырем, а специально к пяти, попозже. И все равно никого там еще не оказалось, а к ним сразу подошли двое и так сказали: девочки, что, приехали работать, будете нам отстегивать половину.
И всё с матом.
Девочки им ответили «а ну, без рук» и резко так ушли.
Они, рассказывая это, явно были взбудоражены и польщены: их, сорокалетних, приняли за молодых проституток!
Они прилегли на тахту. Вторая тема оказалась пожестче: власти далекого Гоа приняли негласный законопроект о том, чтобы не давать разрешения на въезд незамужним женщинам моложе сорока пяти.
Вот что теперь в Чарити местным делать? Многие люди шлялись и туда и сюда, страны-то в двух часах воздушного пути. Тут Чарити, тут же Гоа. Бороться? Дискриминация по гендерной принадлежности? Гаагский суд? Но здесь вам не Европа, в варварской стране свои жесткие правила, за незаконное проникновение через соседнюю нищую державу уже дали беспечной и богатой туристке год местной каторги. Она там, по слухам, занималась с проститутками йогой.
Далее, власти Гоа собирались требовать въезда мужа вместе с женой. То есть тратиться еще и фиктивному мужу на билет туда-обратно?
Да, от судеб защиты нет.
Потом, спустя полчаса, три стройные сорокалетии отчалили. Вот уж действительно они были грации, хариты, музы, что Чарити делает со своими обитательницами, что! Океан, морской воздух и плавание, загар, фрукты, массажные салоны. И одеты (раздеты) грации были у желтых модельеров (которые купленное в Париже и Лондоне передирают стежок в стежок).
И шла жизнь, особенно после заката, рестораны, звонки, возгласы, встречи, объятия, может, перепадет что-то вроде мимолетной любви, тут с такими вещами несложно. Любовь, искомый конечный продукт, производное всей этой жизни, цель: найти.
Вот Дионисий совершенно случайно нашел свою любовь (я побывала тут на разведке, вчера, послушала). Он нашел любовь в Интернете и сиял как младенец, теперь дайте ему насосаться, приникнуть к груди, а то, что его Али оказалась замужем, Дионисия не волнует: он нашел. Дионисий, причем, нашел не женщину по переписке, что важно, он нашел певицу своей жизни, нашел ее песни, ее музыку и ее поэзию, и это для никому не известной Али важнее важного: вот он, ценитель. Дионисий написал ей емелю, получил ответ (а клип Али, снятый ее мужем-продюсером, разместил там же).
Дионисия сразу пригласили в гости. Оказалось, они обитают рядом, в получасе езды на скутере. Посетил дом Али. Пребывал в умилении. Увидел их постель, бросился на нее, чуть ли не рыдая, и о том вечерком рассказал Стелле. А как же, Стелла была его единственной родной душой на всем побережье.
Муж-то Али, я знаю, не продюсер. Мне не удалось понять, кто он, а такая защита о многом говорит. То, что он за мной не охотится, еще ничего не значит. Он, видимо, просто чем-то торгует тут, без рекламы.
Али тоже не певица. Это крыша. У нее ни концертов, ни продаж.
Теперь Стелла пока на перепутье, ей надо снова искать свое, она потратила на Дионисия три года. Ни семьи, ни детей, ни любви. Три года назад она нашла Чарити как спасительную обитель, бросила все, работу, подруг и свою неудачную любовь, служебный роман, сдала квартиру, покинула и заботливую маму, которая теперь все время шлет отчаянные эсэмэски, что съемщики съехали и новых не найти (Стелла такая не одна, на это почти все тут живут).
А у Дионисия был прекрасный дом с видом на океан и заходящее солнце. И все складывалось так хорошо!
Подруги на родине легко ее забыли и принципиально почти не узнавали, когда она возвращалась по весне. Спрашивать ее им не хотелось, а все ихнее она знала из почты и Инета. Стеллу даже не стремились звать, как раньше, в гости. Семейные, заросшие бытом, занятые детьми и мужьями, в тесных квартирах, заваленных книгами и хламом, который нет сил отсортировать и выкинуть, они, прежние подруги, давно вычеркнули прекрасную Стеллу из списка живущих.
Бывшая любовь, мужчина во цвете лет, когда она зашла на прежнюю работу, стал хорохориться, потягиваться и таращить свой пивной живот, многозначительно поглядывая на остальных. Господи, и это был он?
Стелла стала столь совершенной, что просто не могла найти себе места на родине.
Народ там, дома, вообще считает, что в Чарити одни мертвые. Ведь что есть жизнь? Иметь цель (что самое важное) и ее достигнуть.
Вопрос из Чарити: чего достигать-то?
Туманный ответ: исполнения желаний.
Вопрос из Чарити: а у нас что? У нас ведь полное исполнение желаний! Погода, природа, свобода, дешевка. Деньги есть.
Ответ: знаете, погодные условия не есть главное в развитии человечества. Вот местные ваши при таком раскладе, что и океан, и солнце, и дешевка, кокосы-ананасы, чего они достигли, аборигены? Всё ведь в прошлом! Что тут, выросли собственные выдающиеся мастера? Интеллектуалы? Художники, что бы ни иметь в виду под этим словом? Ни архитектуры, ни производств, ни университетов, ни наук. Мелкая торговля. Два этажа как предел. Грязь, салоны тату, подозрительные массажи и педофилия. Телевизоры с сериалами. Да и вас что ни полгода, то высылают на родину. И зацепиться в Чарити не за что, продажа домов иностранцам запрещена.
Вопрос из Чарити: что, так и жить в нищете, тесноте, мокропогодице, снегах и гриппе? Толочься в толпе, в метро, общаться на работе с кем попало? Попадать в отечественные жуткие больнички? Не знать, с кем потрахаться? Не видеть солнышка, не дышать воздухом?
Ответ: наркоманы вы там.
Вопрос из Чарити: вы же курите сигарету за сигаретой? Пьете водку до блёва? Обжираетесь в гостях, три кило прибавки за вечер? Это же тоже наркота, привыкание. Чем вы лучше?
Ответ: вы для жизни мертвы.
Вопрос из Чарити: вы-то не мертвы?
То есть я, как обычно, создаю для себя портрет местности и список проблем ее аборигенов.
Мы поклевали у Дионисия орешков кешью, выпили чаю.
Затем началось вечернее мероприятие, традиционный закат солнца. Дионисий усадил меня в первый ряд партера. Солнце, красное, улыбающееся, аккуратно, как барышня, опускалось седалищем в море.
Главное тут было — осуществится ли точное попадание в горизонт, то есть ясно ли будет видно, как нижний край светила коснется предела? Тогда свершится тач-даун.
Однако не срослось, горизонт поднял некоторую водную пыль.
Потом мы поехали ужинать в лучший ресторан. Меня принимали по высшему разряду. За все платила Стелла.
Я тоже расплатилась с принимающей стороной своим щебетанием о том, как я жила в знаменитой клинике SwaSwara, в цековском санатории (его так окрестил Ал-др Г., с которым мы до того ужинали в далеком Гоа). Там, в этом аюрведическом прибежище, жила также и Марина Абрамович, ударение на второе «а», знаменитость, которая устраивает перформансы по всему миру, позирует голой для видео-арта, а начала она с того, что бритвой вырезала у себя на животе красную (в полном смысле слова) звезду, из которой полила струйками кровища. Марина иногда месяцами живет за стеклом в каком-нибудь музее, даже сидит на унитазе и моется на глазах у публики. Люди валом валят на нее посмотреть. И к ней туда стала каждый день приходить какая-то женщина. Потом она начала ей писать записки. Это была знаменитая лесби Сьюзен Зонтаг, мать всей американской культуры, которая вскоре умерла от третьего рака. Маринин следующий проект — в МОМе она будет стоять со змеями в руках на высоте пяти метров по восемь часов в день, а в конце бросит их. Тут я выразила моим новым друзьям сомнение, что общество защиты животных позволит мучить змей.
Немедленно!
И у Марины ужинают друзья, Бьорк, Мэттью Барни, Лу Рид и та из «Секса в большом городе», которая не лесбиянка и не кривоногая, Ким Кэтролл.
Затем я показала Стелле и Дионисию свое видео, я его сняла на телефон, как мы со всем этим сбродом ужинаем в ресторанчике шиваистского городка поздней ночью, после того как нам явилась местная достопримечательность в известном месте паломничества, в пруду, обрамленном набережной с двумя грязными белыми колоннами и с выбитой навечно надписью на английском: «В прошлом году тут утонуло 56 человек».
* * *
Там к нам выплыла из черной зеркальной глубины белая женщина с обширным животом, но без шеи, с головой в виде огромного рта, подождала чего-то и скрылась. Оказывается, мы видели легенду местных ночей, об этой полурыбе говорят, что она питается трупами (рассказывала я).
Так прошел наш ужин с Дионисием и Стеллой.
Кирилл терпеть не мог записей, отснятых видеокамерами наружного наблюдения. На них все вечно оказывалось искаженным, качество – хуже некуда. Они навевали невыносимую скуку. Но становились бесценными, если в зоне обзора камеры происходило что-то важное.
Утром они за мной заехали на такси, и мы отправились в ресторан завтракать. Светская жизнь!
То была чудесная поездка, в открытые окна дул душистый ветер с соломенных полей, виднелись далекие горы. Стелла подбородком показала туда: недавно они ездили на двое суток в заброшенный монастырь, в святые места, добираться туда восемнадцать часов в одну сторону, из них шесть часов пешком по горной тропе вверх и потом восемь часов вниз. Обратно труднее!
Впрочем, ничего примечательного Кирилл пока не заметил.
Но невероятно интересно, что, когда полезли в последнюю отвесную гору, пошел снег! И стемнело быстро! На вершине в разрушенном монастыре, как оказалось, живут только девушка и мальчик двенадцати лет. Они не видятся друг с другом. Едят что люди им оставят. Воду носят из ручья, он ниже на двести метров. Девушке двадцать семь лет. Оба не говорят на английском. Постоянный холод. Оба монаха, и мальчик и девушка, обитают в подземельях в разных концах горной вершины и жгут каждый свой костер. У мальчика была вода в консервной банке, он усадил тех, кто дошел, согрел банку на костре и дал им попить горячей воды.
Он ограничился записями с камеры возле самой телефонной будки.
Стелла побрела в другой конец монастыря, заметила в щели огонь. Девушка сидела у костра без воды, явно больная. Ведрышко рядом с огнем валялось пустое.
Самое лучшее на этих записях – время и даты. Кирилл знал, в какое время позвонили из телефонной будки в дом Виленского, поэтому ему незачем было просматривать видео с начала до конца. Он начал просматривать запись минут за десять до нужного момента и не прекращал его сразу. В конце концов Кирилл напал на золотую жилу: мужчина в светлом костюме зашел в телефонную будку как раз в то время, когда, по свидетельству телефонной компании, в доме Виленского раздался звонок.
Стелла мне радостно рассказала, что сходила вниз за водой к источнику, чуть не упала с тропинки, поскользнулась в темноте на обратном пути, потом пришла, согрела воду, покормила хозяйку горы тем, что принесла наверх в рюкзаке, галетами и колбасой.
Девушка поела, закрыла глаза, взяла левую руку Стеллы и что-то стала бормотать. Лапки у нее были холодные, мягкие и черные, как у обезьянки. Она держала их на пульсе. Неожиданно Стелле стало очень жарко, как от теплового удара. И вроде бы монахиня ей как-то сообщила (чуть ли не во сне), что это тепло дает большую силу и ее можно передать кому нужно, надо только взять теперь Стеллу за левую руку в районе пульса. Я не шелохнулась в тот момент.
Да. Готово! Мужчина в светлом костюме – наиболее вероятный подозреваемый. Этим хорошие новости исчерпывались, а плохие заключались в том, что камера сняла лишь две трети тела неизвестного. Причем нижние две трети.
Она сказала, что возвращалась из монастыря чуть ли не на крыльях.
Тут и пришло известие обо мне, которое она восприняла как начало другого будущего. Почему-то она на меня надеялась.
Кирилл принялся просматривать остальные записи, надеясь где-нибудь заметить мужчину в светлом костюме, идущего к телефонной будке.
Мы уселись в пляжном ресторане, и к нам подгребли еще двое. Собственно, создавалась обычная для Чарити ситуация, компания разнородных пар, сцепленная как пазл, разнородными боками — один знает этих, другой тех, и первые двое всех остальных соединяют, и спасибо. Светская жизнь, то есть.
Дионисий познакомил меня с пришедшими, с рок-музыкантом и его женой. Я так подробно рассказываю о них, потому что они все стали позже свидетелями одного довольно страшного для меня события.
Наконец он увидел его: изображение было размытым, мужчина отвернулся, но это было уже что-то. Если увеличить этот кадр и поколдовать над ним, возможно, лицо удастся разглядеть. И тогда его смогут опознать Вероника или родные убитого.
Женой представленного мне и известного (не мне) музыканта оказалась очень спокойная оторва, мощная как кариатида буддистка Тами, которая прошла огни и воды, ничего не боялась и ничему не удивлялась. Ее сила была не творческая, не созидающая, не нервная и пульсирующая по непонятной причине, то есть неприятная для окружающих, эгоцентрическая, занятая только собой. Ее сила была буддистской, позитивной, доброжелательной и равнодушной. Она себя никому не навязывала и мало о себе говорила. Около этой могучей женщины хотелось пригреться, встать под ее защиту. Видимо, такая сила в ней существовала на генетическом уровне, изначально. Но довольно глубоко, не проявляясь ничем, даже в дальнейшем, при развитии той тяжелой истории. То есть на помощь Тами бы не пришла ни к кому. Таковы их принципы, таких существ. Пусть они живут.
Потом мы стронулись и пошли куда-то за пять километров в другое кафе. К нам присоединилась еще одна пара, та самая Али, новая любовь Дионисия, и ее безымянный муж, загорелый до сиреневого цвета, с блестящей головой и выпуклыми лиловыми глазами, которые он безуспешно прикрывал веками. Дионисий не отходил от Али, они следовали впереди, муж Али отстал, вел переговоры по телефону, мы кучковались втроем посередке, Тами, Стелла и я. Музыкант вообще куда-то делся.
* * *
Солнце висело еще высоко, океан накатывал мощные волны, в воде виднелись точки, головы пловцов. Было не слишком жарко. Над нами пролетел вертолет. Не за мной ли. Я могла ожидать чего угодно. К примеру, звонка по мобильнику и пули в голову через три секунды после ответного нажатия кнопки. Нет, я им нужна живая.
– Вероника, пожалуйста, останься! – попросила Катя, взяв Нику за обе руки. Они сидели вдвоем в гостиничном номере. – Иначе дом придется продавать, а нам сейчас некогда этим заниматься. Мы все обсудили, никто не в состоянии взяться за продажу дома. Предстоит еще уйма формальностей. Без тебя нам не обойтись. Платить тебе мы будем так же, как раньше.
Дионисий впереди так и приплясывал рядом с Али. Как-то странно он подпрыгивал, сгибался, размахивал руками: убалтывал.
Ника сжала тонкие пальцы Кати.
Стелла, как бы по-матерински извиняясь, заметила:
— Он ведь больной, у него проблемы с позвоночником.
– Конечно, останусь. Меня не придется уговаривать. Я пробуду здесь сколько понадобится.
Я видела только, что он то припадает к Али, то клонится в сторону.
Мы шли к месту моей предполагаемой гражданской казни, неумолимо приближалась судьба. Вертолет вернулся, пролетел низко над головами.
– Ты даже представить не можешь, как ты нас выручаешь! Если бы не ты, я бы этого не вынесла… – Катя измучилась, ее лицо осунулось от горя, но глаза были сухими.
С него, видимо, велась аэросъемка. Там, вдали, может быть, сверяли видео с полученными изображениями. Иоганнесбург? Москва? Интерпол?
– А сколько примерно?
Как это бывает, вертолет садится, из него выпрыгивают люди в мундирах, подхватывают человека под руки, всё.
Но уже впереди было кафе, Али и Дионисий поднимались по лестнице к навесу.
– Не меньше месяца, а может, и дольше. Надо уладить его дела, собрать личные вещи. Дома слишком быстро ветшают, когда в них не живут. Может, его удастся продать быстро, а может, и нет.
Там, под сенью пальм и крыш, я буду частично в безопасности. Оттуда можно незаметно исчезнуть, якобы получив по телефону известие и извинившись. Только ведь вопрос куда. Где найти то неизвестное им место, в котором я никогда не отмечалась и где можно спрятаться?
Вертолет улетел. Мало ли какие дела у местных пограничников. Тут вон торговцы белой смертью работают почти открыто.
Дом находится в престижном месте, но не каждый решится поселиться там, где произошло убийство. Зато расположение и планировка дома придутся по вкусу многим. Ника очень бы удивилась, если за месяц дом не продастся. Эта ситуация была для нее идеальной: она могла позволить себе не спеша искать новую работу и при этом не тратить сбережения. И укладываться можно будет не впопыхах, а постепенно и продуманно. В результате она плавно впишется в новую работу, жилье и круг обязанностей.
Я спросила:
— Пограничники?
– Как я понимаю, ты хочешь, чтобы в саду и в доме всегда был порядок?
Стелла в ответ почему-то стала рассказывать, что произошел случай недавно: сюда, в Чарити, завеялась мамаша с семью детьми, молодая такая мать-путешественница, принципиальная странница. Старшей ее дочери насчитывалось всего пятнадцать лет, и ей так понравилось в Чарити, что она решила тут остаться с новыми местными друзьями. Вся пошла в мать, у той к тридцати двум вон сколько детей. Ну что, мамаша уехала с шестью младшими, девочка осталась. Ее нашли утром на пляже мертвую и изнасилованную. Медики сказали, передоз. Диагноз и вердикт. Никто не сел. Но все тут знали, в каком кафе она сидела в ту ночь, и кто ее угощал кокаином, и откуда были те, кто ее, уже умершую, волок на пляж.
– Да, разумеется: дом гораздо легче продать, если у него ухоженный вид. Но думать о продаже так тяжело… – Катя умолкла. – Отец прожил тут почти пятьдесят лет. В этом доме мы выросли. Дом замечательный, полный воспоминаний. Отец так усердно заботился о нем. Знаешь, этот дом выстроили по маминому проекту. Это дом ее мечты.
Мамаша с шестью детьми прибыла на опознание и опять уехала, снова на сносях.
Это Чарити. Это свобода. Это тач-даун для всех.
– Но неужели нельзя отказаться от продажи и оставить дом себе?
Мы забрались по ступенькам в ресторан, чтобы как раз наблюдать сверху знаменитый тач-даун.
– К сожалению, нет. Никто из нас не намерен возвращаться сюда. Конечно, папа был бы рад, если бы кто-нибудь из нас поселился здесь. Но… – Она беспомощно пожала плечами и заговорила о другом: – Завтра, когда нас пустят в дом, мы с Мишей отберем вещи, которые возьмем с собой на память. Папа указал в завещании, как распорядиться основным имуществом, а мы займемся мелочами.
Оказалось, что данное заведение, в котором мы осели, оно для родителей с детьми. Тут имелись низенькие качели, в спутанной соломе, которая здесь изображала траву, валялись кубики.
Родители пребывали в большой беседке за огромным низким столом, в подушках. Дети паслись поодаль. Их было четверо. Одна девочка, совсем маленькая, одетая только в памперсы и платочек, орала, стоя перед павильоном. Просто стояла и рыдала. Родители вели себя достойно, сидели не шелохнувшись, ни намеком не позволяя понять, кому из этих людей за столом девочка плачет. Видимо, здесь существовало правило воспитывать детей ровно, без паники, не вмешиваясь.
– Катюша, хочешь, завтра я устрою в доме обед? Или ужин?
В стороне, за столиком, немолодая пара, наоборот, то и дело вскакивала. Им работы хватало. Их дети, трехлетние по виду близнецы, проводили время у качелей, где находилась еще одна девочка, совсем голая, в панамке, лет двух. Она не издавала ни звука. Видимо, пока что не говорила. Старший близнец, рыжий и кудрявый, занят был тем, что не допускал голую к качелям. Младший, беленький, рылся в песке, что-то строил из кубиков. Родители рыжего срывались с лавки каждый раз, когда он отталкивал девочку, и уводили его. Тогда девочка с трудом карабкалась на качели. Рыжий как можно скорее вырывался от папы с мамой, кидался к качелям и сбрасывал врага в песок. Девочка, упорный ребенок, не плакала, поднималась и выжидала. Она паслась тут как изгой, ничья дочка.
Помедлив, Катя покачала головой:
Мы со Стеллой потягивали сок. Дионисий и Тами в креслах пили спиртное. Али сидела рядом с ними в гамаке лицом к солнцу. Спокойствие, безразличие, нирвана.
– Не знаю, как долго мы там пробудем и сколько нам понадобится времени, чтобы разобрать вещи. Не представляю даже, сколько нас соберется…
Так. А где же родители голой девочки, которую все время бьют? Ни она ни к кому не подбегала, ни на нее никто не смотрел.
Спиной к качелям сидела за столиком плотная молодуха, смуглая, чернявая, в коротком платье и босоножках на высоком каблуке. Она пила и ела, ни на что не глядя. Демонстративно так, и слегка с претензией.
– Я что-нибудь придумаю, – пообещала Ника. – Хотя бы приготовлю большую кастрюлю борща и запеку побольше мяса с картошкой. Есть еще всякие заготовки в подвале, компоты, варенья. Я заеду в супермаркет и закуплюсь хлебом, сыром, фруктами.
Один только раз голенькая подошла и прислонилась к ней, но мамаша, вот она, не шевельнулась.
– Это было бы замечательно. А может, лучше все вместе съездим в «Подворье»?
Видимо, она тоже придерживалась той точки зрения, что ребенок должен сам осваивать этот мир. Или ей все надоело.
Она ела и ела, перемалывая челюстями мясо, запивала его пивом и неохотно поднимала свои черные глаза на окружающий мир.
При упоминании этого заведения сердце Ники дрогнуло. Может, когда-нибудь она и перестанет ассоциировать «Подворье» с поцелуями Кирилла. Но пока одно было для нее неразрывно связано с другим.
Такой принцип защиты своей территории, свободной от детей. Иначе зачем люди сюда пришли?
Если она задержится тут, значит, будет вынуждена встречаться с Кириллом. Неизвестно, хорошо это или нет, но перспектива встречи заметно ее волновала.
Но океан, вот в чем дело, океан гремел в нескольких десятках метров отсюда, лизал песок своими жадными языками, если говорить правду. Лизал пустой песок в надежде на добычу.
Девочка, опять сброшенная бешеным рыжиком с качелей, поднялась, огляделась, нагнулась и вдруг подобрала веревочку.
Потянула за нее — из соломы выехал кусок синего пластика. Игрушка!
Сейчас в доме как раз наводили порядок, о чем Катя не знала. В воскресный вечер стоимость подобных услуг оказалась выше, чем в будний день, но Ника считала, что дети Аркадия Юрьевича должны войти в дом с самого утра, тем более что вечером они уезжали домой. Вероника попозже собиралась съездить и проверить, как поработали уборщики, но ночь провести в гостинице. Остаться в доме одна она не решалась.
Рыжий пока что ожесточенно болтался на качелях, закрепляя свою победу. Скоро ему надоест, тогда жди драки.
У детей так: валяется что — пусть валяется. Но стоит кому-нибудь присвоить вещь, как у остальных пробуждается инстинкт охоты.
Прожить в нем целый месяц будет не так-то просто!
Поэтому девочка побежала, волоча кусок пластика за собой. Она ринулась к океану.
К тому времени, когда она подъехала к дому, уборщики уже покинули его. Ника не сразу смогла заставить себя войти в дом и заглянуть в библиотеку. Перед дверью у нее возникло ощущение дежавю, она замерла. Неужели за дверью она опять увидит обожаемого старика, сидящего в кресле, в окружении пятен крови и комков мозга? И запах будет тем же самым?
Теперь я поняла, что это был не просто бесполезный предмет: внимание. Это был продолговатый плотик. На нем, видимо, взрослые катали детишек в океане. Потому там и имелась веревочка.
Девочка, может быть, вспомнила предназначение данного предмета. Скорее всего, кто-то ее водил с собой поплавать. И, пока близнецы не отобрали, она поволокла плотик к воде, защищая свою добычу.
Нет, запах выветрился. Иначе она почувствовала бы его еще за дверью. Такая стойкая вонь слышалась бы даже в коридоре и в кухне. А сейчас Вероника уловила лишь цитрусовый аромат чистоты.
Ее мать сидела рядом с нами наверху, профилем к линии прибоя, и лениво работала челюстями, прихлебывая из кружки пиво.
Она явственно отдыхала тут, пришла, то есть, побыть на воле. С ребенком ты всегда, все время на привязи. Понятно же.
Взяв себя в руки, она вошла в библиотеку. Уборщики безупречно отмыли ковер и стену, причем почистили ковер целиком, а не только удалили пятна. Кресло куда-то исчезло. Да и бог с ним! Наверное, уборщики не сумели перебить въевшийся в кожу запах.
Здесь, на данном клочке земли, царила свобода, провозглашенная свобода родителей.
Завтра надо будет спросить о том, где сейчас кресло, чтобы дети или внуки случайно не наткнулись на него, если оно в доме. Но разыскивать его Ника не стала. Она, медленно пятясь, вышла из комнаты, выключив на ходу свет.
Я спрашивала себя, кто я такая, чтобы вмешиваться в чужую жизнь (или смерть). Это не принято в западном мире.
Да и не будешь стоять с палкой над такой мамашей. Рано или поздно случай произойдет, если не смотреть за ребенком. Именно «смотреть за», следить глазами.
Ника и представить себе не могла, что когда-нибудь вновь решится войти в эту комнату.
Девочка будет от нее сбегать всегда. Есть такие дети, группа риска. Немножко подрастет, уйдет окончательно, как та несчастная, которую нашли на пляже.
Почту она не забирала со среды, но кто-то – скорее всего Федоров – вынул ее из ящика и оставил на кухонном столе. Разумеется, он перебрал ее всю в поисках подозрительных писем.
Наша компания сидела лицом к океану, но вряд ли они станут вмешиваться. Ни огромная спокойная кариатида Тами, которая уже выпила свою порцайку и ждет, когда нальют еще, ни Али, к которой поднимается муж, ни Дионисий, наблюдающий с бокалом в руке приближение тач-дауна. Только Стелла насторожилась. Но она робкое, совестливое существо, и она не станет нарушать границы чужой приватной жизни.
Ника рассеянно разворошила кипу, зная, что все необычное Кирилл унес с собой. Остались только журналы с газетами, счета и каталоги.
Я тоже ни на что не имею права.
Оставив почту на столе, она поднялась к себе. Все вещи стояли и лежали как-то иначе, непривычно. Кто-то обыскал комнату сантиметр за сантиметром, хотя сделал это относительно аккуратно. Хорошо еще, что этому неизвестному не пришло в голову вывалить содержимое ящиков и удалиться. Вероника выровняла книги на этажерке, собрала в стопку журналы, расставила по местам и полила цветы, поправила картины.
Бежать по песку, хватать ребенка, который уже омочил ножки и хлопочет, подтягивая плотик к воде? И куда потом с ним? К матери? А если настойчивая девочка опять побежит вниз, спасая свое добро от рыжика?
Выяснилось, что с ее кровати сняли постельное белье. Оно комком валялось на полу. Ника собрала его и запихнула в машинку, а сама принялась наводить в ванной порядок. Вернуться в прошлую жизнь она не могла, зато имела полное право и возможность воссоздать удобную ей обстановку.
Молодуха, принципиально не глядя по сторонам, мрачно сидела над десертом.
Повесив свежие полотенца, она расставила косметику как привыкла.
А внизу, в полосе прибоя, приплясывал лицом к океану невысокий парень в роскошных дредах. Он только что кинул партнеру, находящемуся в воде, пластиковую тарелочку и ждал.
В спальне застелила постель, открыла двухстворчатый шкаф и принялась перевешивать одежду так, чтобы самая необходимая была под рукой. Обувь валялась кучей. Ника разобрала ее по парам и поставила в шкаф ровным рядом.
И он стоял профилем к нам, спиной к девочке, как-то так это выглядело. То ли заходящее солнце слепило ему глаза, и он отвернулся.
При мысли о том, что кто-то рылся в ее нижнем белье, Нику передернуло. По милости братьев, которые любили подшутить над ней, то спрятав трусики, то соорудив из лифчика рогатку, она проявляла излишнюю скрытность во всем, что касалось ее нижнего белья. Иметь старших братьев – нелегкое испытание. Жаль, что у нее не сохранилась фотография, где братья сидят с ее кружевными трусиками на голове.
Девочка уже завела в воду плотик.
Издали набегала огромная волна.
Годами ей приходилось тщательно прятать белье, засовывая его в самые неожиданные уголки, чтобы братья до него не добрались. И только когда они покинули дом, у Вероники появилась возможность сложить белье в отдельный ящик шкафа. Она всегда аккуратно сворачивала каждый предмет, ее ящик наполняли пикантные кружевные вещицы. По цвету белье она не раскладывала, но была раздосадована, увидев, что ровные стопки перекошены.
Но я не могу взять в транс больше двух килограммов! Нельзя!
Я набрала сигнал SOS по шести адресам.
Наверное, Федоров лично делал обыск.
Волна накрыла ребенка.
Всплеск, девочку вознесло в позе эмбриона, мелькнул притянутый к груди подбородок, поджатые ножки, скрюченная рука, в стекловидной пасти океана исчезла мокрая макушка, напоследок мотнулся кусок синего пластика. Всё. Закрутило, закачало панамку.
Опять! При мысли о Кирилле Нику бросило в жар. Она поняла, что серьезно влипла, когда заметила, что даже не рассердилась на него за обыск в комоде.
Колонна, Окно, Сердце, Очки, Генетик, Скорая, мои адресаты.
Перед тем как исчезнуть из кафе, я все-таки пожала левую руку Стеллы, прикоснувшись к ее пульсу.
Наверное, она просто утратила бдительность и стала слишком уязвимой. Прежде Вероника без труда отказывалась от отношений с мужчинами. Но такого человека, как Федоров, она могла бы полюбить по-настоящему. Пожалуй, им удалось бы ужиться друг с другом, но Ника твердо знала: если слушать только советы сердца, ни к чему хорошему это не приведет. Да, Федоров недавно пережил тягостный развод; год – слишком короткий срок, чтобы оправиться после такого испытания. Кирилл тоже серьезно рискует.
И тут же ощутила сильнейший тепловой удар.
Но порой удача приходит неожиданно, вопреки всем прогнозам.
Девочка, как оказалось, весила шестнадцать килограммов.
Главный вопрос заключается в следующем: хватит ли у нее духу отказаться от своих замыслов? До сих пор она пользовалась своим планом как предлогом, чтобы уклониться от бесперспективных отношений. Предлог был не вымышленный, а реальный, поскольку план выглядел слишком заманчивым. Но, по мнению Ники, «любить» – значило отдаваться целиком, а ее прежние знакомые таких жертв не заслуживали.
Тот лишний вес я взяла на себя благодаря полученной силе. Я смогла оценить дар монахини.
Мы всемером подняли девочку с глубины на берег, Скорая применил искусственное дыхание, сделал непрямой массаж сердца, отсосал ртом воду из бронхов.
Но если она все-таки начнет встречаться с Кириллом, а потом, спустя некоторое время, расстанется с ним, – то уйдет с разбитым сердцем. Это расставание не получится мирным и безболезненным. Вероника подозревала, что полюбит Федорова так, как никого и никогда, – достаточно лишь подпустить его поближе.
Мы перецеловались, потом они ушли в транс.
Каким бы ни было ее решение, риск оставался огромным. Она рисковала либо полюбить Кирилла и потерять, либо по собственной трусости за всю жизнь так и не узнать настоящей любви.
Я стояла с живым ребенком на руках.
Никто наверху ничего не видел, ни извлечения из воды, ни откачивания, всей этой долгой получасовой процедуры. Наше время отличается от времени жизни.
Ощущать себя трусихой было неприятно.
Но все видели, что я держу чужого ребенка.
Девочка глухо кашляла, терла глазки. Не плакала. Не приучена.
Идиотское положение.
Парень в дредах, который в очередной раз готовился кинуть тарелочку, размахнулся, развернулся и увидел меня. И тут же, не отвлекаясь, ловко бросил тарелочку партнеру.
Глава 15