Ребус словно бы задумался:
— Слейнте,[3] — сказал Керт, приподняв стакан.
— Ваше здоровье, док! — Ребус все еще был не в состоянии поднять кружку одной рукой.
— Вы держите ее, как чашу с причастием, — заметил Керт и добавил: — Хотите поделиться, как это вас угораздило?
— Нет.
— Но ходят разные слухи.
— Да по мне, пусть они хоть пачками ходят! Наплевать. Вот ваш звонок меня заинтриговал. Расскажите, в чем дело?
Приехав тогда домой, Ребус отмокал в теплой ванне с музыкой в качестве гарнира. Джеки Ливен пел о мужественных романтиках Файфа — как это Ребус забыл включить его в список! Тут и раздался звонок Керта.
Можно поговорить? А что, если не по телефону? Сегодня вечером?…
Ни словом, ни намеком о причине, просто условились встретиться в пол-восьмого в Оксфорд-баре.
Керт не спеша смаковал свой джин.
— Ну, как жизнь протекает, Джон?
Ребус впился в него взглядом.
Есть люди, разговаривая с которыми нельзя сразу приступать к сути дела: возраст и достигнутое положение обеспечивают им право на известную преамбулу. Он предложил патологоанатому сигарету, тот взял ее.
— Выньте из пачки и для меня тоже, — попросил Ребус. Керт повиновался, и оба мужчины некоторое время молча курили.
— У меня дела в ажуре, док. А как вы поживаете? Часто тянет звонить копам по вечерам и тянуть их в заднюю комнату какого-нибудь затрапезного бара?
— По-моему, «затрапезный бар» выбрали вы, а не я.
Легким кивком Ребус признал справедливость этих слов.
Керт улыбнулся.
— Вы не отличаетесь терпением, Джон.
Ребус передернул плечами:
— Да я готов хоть всю ночь здесь просидеть, но приятнее все-таки было бы знать, о чем речь.
— Речь идет об останках некоего Мартина Ферстоуна.
— Вот как? — Ребус сел поудобнее в своем кресле и положил ногу на ногу.
— Вам, конечно, он знаком, не правда ли? — Когда Керт затягивался, щеки у него совсем вваливались. Курить он начал лишь лет пять назад, словно ему не терпелось проверить, насколько это приблизит его конец.
— Был знаком, — сказал Ребус.
— Ах да, конечно… в прошедшем времени, как это ни прискорбно.
— Не слишком прискорбно. Признаться, не сильно горюю по нему.
— Как бы там ни было, профессор Гейтс и я… словом, мы считаем, что есть кое-какие темные места.
— В пепле и костных остатках, вы имеете в виду?
Керт медленно покачал головой, не желая поддерживать шутку.
— Судебная экспертиза еще прояснит нам многое из того… — Конец фразы он проглотил. — Старший суперинтендант Темплер постоянно теребит нас. Думаю, Гейтс завтра с ней встретится.
— Но какое это все имеет отношение ко мне?
— Она считает, что вы можете оказаться, так или иначе, причастны к убийству этого человека.
Последние слова повисли в облаке сигаретного дыма между ними. Ребусу не было нужды переспрашивать: Керт понял невысказанный вопрос.
— Да, мы рассматриваем возможность убийства, — сказал он, неспешно наклоняя голову. — Есть признаки того, что он был привязан к стулу. Я прихватил с собой фотографии… — Он потянулся к стоявшему рядом на полу портфелю.
— Док, — сказал Ребус, — наверно, вам не полагается показывать их мне.
— Знаю. И ни за что не показал бы их вам, если б считал, что есть хоть малейшая вероятность вашей сопричастности к этому. — Он поднял глаза на Ребуса. — Но я вас знаю, Джон.
Ребус покосился на портфель.
— Многие и раньше заблуждались относительно меня.
— Возможно.
Перед ними на мокрые пивные подставки легла картонная папка. Ребус взял ее, раскрыл. Внутри лежало несколько десятков фотографий, снятых в сгоревшей кухне. На заднем плане еще курился дымок. В Мартине Ферстоуне трудно было признать человека. Он больше напоминал почерневший и облупленный манекен в витрине магазина. Он лежал ничком. Позади него валялся стул — две ножки и то, что осталось от сиденья. Но что удивило Ребуса — это плита: по какой-то непонятной причине поверхность ее почти не пострадала. На конфорке все еще оставалась жаровня. Господи ты боже — ее немножко почистить, и можно пользоваться опять. Трудно представить себе, что жаровня выдержала то, чего не смог выдержать человек.
— Обратите внимание на положение стула. Он упал вперед вместе с жертвой. Весьма вероятно, что человек сначала очутился на коленях, потому что стул опрокинулся, а потом, соскользнув с колен, растянулся на полу. Видите, как он руки держит? Совершенно по швам.
Ребус видел, не понимая, что из этого следует.
— Мы полагаем, что обнаружили остатки веревки… синтетической бельевой веревки. Верхний слой расплавился, но нейлон — материал стойкий.
— В кухне часто хранятся веревки, — сказал Ребус, сказал, просто чтобы поспорить, потому что вдруг понял, к чему все это ведет.
— Согласен. Но профессор Гейтс… ну, он отдал это на экспертизу…
— Потому что считает, что Ферстоуна привязали к стулу?
Керт ограничился кивком.
— На других снимках… на некоторых из них, взятых крупным планом, вы можете заметить куски веревки.
Ребус заметил.
— И вот вам последовательность событий: человек находится в бессознательном состоянии, привязанный к стулу. Он приходит в себя, видит, что кругом бушует огонь, чувствует, что ему трудно дышать от дыма. Он пытается высвободиться, стул опрокидывается, и тут уж он начинает задыхаться по-настоящему. Его душит дым, и он погибает от нехватки воздуха раньше, чем огонь сжигает его путы.
— Это лишь версия, — сказал Ребус.
— Да, конечно, — негромко подтвердил патологоанатом.
Ребус еще раз проглядел снимки.
— Так что же, внезапно выяснилось, что это убийство?
— Или преступная подготовка убийства. Думаю, что адвокат мог бы оспорить убийство, доказывая, что не веревка убила Ферстоуна и что связали его только из желания напугать.
Ребус взглянул на него:
— Видно, вы много думали над этим.
Керт опять поднял свой стакан:
— Профессор Гейтс завтра будет беседовать с Джилл Темплер. Он покажет ей эти снимки. Судебные эксперты скажут свое слово… Кругом шепчутся, что вы там были.
— С вами, случаем, не связывался один репортер? — Ребус увидел кивок Керта. — И звать его Стив Холли? — Опять кивок. Ребус громко выругался как раз в тот момент, когда к столику подошел бармен Гарри убрать пустую посуду. Гарри насвистывал — верный знак, что у него сладилось с очередной бабенкой. Возможно, он собирался этим похвастаться, но неожиданный всплеск эмоций Ребуса заставил его отказаться от этого намерения.
— Каким же образом вы собираетесь?…
Керт не мог подобрать нужных слов.
— Обороняться? — договорил за него Ребус. Он хмуро улыбнулся. — Тут обороняться я не смогу, док. Я действительно был там. Все это знают, а кто не знает, скоро узнает. — Он поднес руку ко рту, хотел вгрызться в ноготь, но вовремя вспомнил, что не сможет этого сделать. Его обуревало желание стукнуть кулаком по столу, но исключалось и это.
— Всё это, конечно, улики косвенные, — сказал Керт. — Почти всё. — Он потянулся через стол и нашарил одну фотографию — снятая крупным планом голова, лицо человека с открытым ртом. Ребус почувствовал, как булькнуло у него в желудке выпитое пиво. Керт указывал на шею Ферстоуна. — Выглядит как лоскут кожи, но это другое. — На шее висело что-то. — На покойном не было галстука или чего-то вроде галстука?
Предположение показалось Ребусу настолько забавным, что он даже рассмеялся.
— Это же муниципальный дом в Грейсмаунте, док, а не какой-нибудь аристократический клуб в Нью-Тауне!
Ребус хотел поднести к губам кружку, но передумал. Он покачал головой, представив себе Мартина Ферстоуна в галстуке. Почему бы уж тогда не в смокинге? И не с дворецким, подающим ему сигареты на подносе?
— Дело в том, — продолжал доктор Керт, — что если на нем не было галстука либо шейного платка или чего-то наподобие этого, повязанного вокруг шеи, то можно заподозрить, что во рту у него был кляп. Вполне вероятно, что рот ему заткнули платком, завязав его на затылке. Но Ферстоун каким-то образом сумел высвободить рот, хотя и слишком поздно, чтобы позвать на помощь. Платок соскользнул и повис на шее.
Ребус увидел эту картину.
Увидел, как сам он пытается выпутаться.
И как понимает, что выпутаться он не может.
7
У Шивон возникла идея.
Ее часто охватывали во сне приступы паники. Возможно, виновата была комната, в которой она спала. Поэтому она решила попробовать спать на диване, очень удобно и даже уютно устроившись на нем под пуховым одеялом, с телевизором в углу, кофе и коробочкой чипсов «Принглс». Трижды за этот вечер она ловила себя на том, что подходит к окну и проверяет, что там внизу, на улице. Если во тьме она замечала движение, она замирала у окна на несколько минут, следя за подозрительным пятном, пока подозрения не рассеивались. Когда Ребус позвонил ей, чтобы рассказать о своем свидании с доктором Кертом, она задала ему вопрос: точно ли был идентифицирован труп?
Он осведомился, что она имеет в виду.
— Останки обуглены, значит, надо проводить анализ ДНК. Это было сделано?
— Шивон…
— Для того чтобы можно было оспорить.
— Он мертв, Шивон. И приучайся не думать больше о нем.
Она закусила губу — тем более сейчас не время тревожить его по поводу письма. С него и так хватает.
Ребус нажал кнопку отбоя. Шивон он позвонил лишь потому, что знал: если завтра все это дерьмо выплывет наружу, его на месте не будет и Темплер придется довольствоваться его заместительницей.
Шивон решила приготовить себе еще кофе — растворимого, без кофеина. Она чувствовала кислый вкус у себя во рту. По пути на кухню она остановилась возле окна и окинула беглым взглядом улицу. Доктор попросил ее записать примерное меню всех ее трапез за неделю, после чего обвел в кружок те продукты, которые, по его мнению, могли провоцировать приступы. О «Принглс» Шивон старалась не думать, сложность заключалась в том, что она любила «Принглс». А также вино, и шипучие напитки, и готовую еду на вынос. Как они и решили с доктором, она отказалась от курения, регулярно занималась гимнастикой. Но надо же иногда как-то выпускать пар…
— Так вы пар выпускаете с помощью выпивки и фастфуда?
— Это моя разрядка по вечерам.
— Может, стоит попробовать ослабить дневной заряд?
— Вы хотите уверить меня, что никогда не курили и в рот не брали спиртного?
Нет, в этом уверить он её конечно же не хотел. Работа у докторов даже напряженнее, чем у копов. Но одну вещь она стала делать по собственной инициативе — погружаться в волны музыки, ставя на проигрыватель диски — Лемон Джелли, «Олд-солар», «Канадские подмостки». Некоторые она забраковала: «Апекс Туин» и «Отекр» показались ей жидковатыми, мало мяса на кости.
Мясо на кости…
Она думала о Мартине Ферстоуне. Вспоминала его запах — от него несло какими-то мужскими химикалиями. Перед глазами всплывало его лицо со стертыми, потемневшими зубами и как он стоял возле ее машины, нагло жуя ее покупку, такой небрежный в этом своем вызове, такой неуязвимый в своей агрессивности. Нет, Ребус был прав, он должен был умереть. А письмо — это чья-то дурная шутка. Но проблема состояла в том, что она не могла понять, кто это так подшутил. Однако был же кто-то, кто это сделал, просто она кого-то упускает из виду.
С чашкой кофе в руках она опять завернула к окну. В доме напротив горел свет. Некоторое время назад оттуда за ней вел наблюдение мужчина… коп по фамилии Линфорд. Он все еще служил в полиции, теперь уже в управлении. Она даже подумывала тогда о переезде, но ей нравился район, нравились улица, ее квартира, нравилось окружение. Маленькие лавочки на углу, молодые семьи и интеллигентные холостяки. Большинство молодых семей составляли люди моложе ее, и она понимала это. Все вокруг донимали ее, спрашивая: «Ну а ты когда подберешь себе пару?» Тони Джексон на их пятничных встречах буквально брала ее в оборот. Выискивала для нее подходящих кандидатов в барах и клубах, не желая слушать отказов, подводила их к столику, где сидела, подперев рукой голову, Шивон.
Возможно, бой-френд и был бы кстати. Отпугивал бы воров. Правда, то же самое могла бы делать и собака. Но что касается собаки…
Заводить собаку Шивон не хотелось. Как не хотелось заводить и любовника. С Эриком Мозом она перестала видеться, когда он стал заговаривать о том, что их отношениям «пора перейти в новую стадию…». Теперь она скучала по нему, по его поздним визитам к ней, совместным ужинам с пиццей и обменом сплетнями. Они бы послушали музыку, может быть, поиграли в компьютерные игры на его ноутбуке. Надо будет вскоре попытаться вернуть его и посмотреть, что из этого выйдет. Вскоре, но не сейчас,
Мартин Ферстоун был мертв. Это знали все. Интересно, кто знал бы, будь он все-таки жив? Возможно, его девушка. Близкие друзья или родные. Жил же он с кем-то, кто помогал ему тратить нажитое и выживать. Может быть, этот Павлин Джонсон был бы в курсе. Ребус говорил, что к этому парню как магнитом притягивает всю окрестную шпану. Сна не было ни в одном глазу, и она решила, что прокатиться было бы ей на пользу. Опять же и музыку послушать на автомобильном магнитофоне. Она взяла мобильник и набрала номер участка в Лейте, зная, что на происшествие в Порт-Эдгаре брошены огромные средства, а значит, там найдутся полуночники, жаждущие пополнить сверхурочными свой банковский счет. На одного из них она тут же и напала, попросив дать ей кое-какую информацию.
— Павлин Джонсон… Настоящего его имени я не знаю, как, впрочем, думаю, не знает и никто другой. Его сегодня допрашивали в Сент-Леонарде.
— И что вы хотите узнать, сержант Кларк?
— Для начала только его адрес, — сказала Шивон.
Ребус взял такси — это было легче, чем вести машину. Но даже и тут, открывая дверцу со стороны пассажира, пришлось сильно нажать на защелку, отчего в большом пальце он почувствовал жжение. Карманы его пузырились от мелочи. Ему было трудно управляться с металлическими деньгами, и он платил всякий раз бумажными купюрами, рассовывая металлическую сдачу по карманам.
Он все еще был под впечатлением от разговора с доктором Кертом. Теперь ему предстояло расследование убийства, расследование тем более серьезное, что в этом убийстве главным подозреваемым выступал он. Шивон расспрашивала его о Павлине Джонсоне, но он ухитрился отвечать уклончиво. Джонсон — это из-за него он сейчас стоял здесь, звоня в дверной звонок. Это из-за него он в тот вечер отправился в гости к Ферстоуну.
Открывшаяся дверь ослепила его лучами света.
— А, это ты, Джон. Вот молодец, входи!
Дом в ряду других стандартных новостроек возле Олнуикхилл-роуд. Энди Каллис жил здесь один после того, как год назад потерял жену. Рак унес ее совсем молодой. В холле висела свадебная фотография в рамке. Каллис — худее эдак фунтов на двадцать, Мэри — сияющая, освещенная солнцем, с цветами в волосах. Ребус хоронил ее. Смотрел, как Каллис кладет венок на ее гроб. Ребус был среди шестерых мужчин, несших этот гроб; в этой шестерке был и Энди. Помнится, он тогда все глаз не мог отвести от венка, когда гроб опускали в могилу.
Прошел год, Энди уже как-то оправился, а потом вдруг это…
— Как поживаешь, Энди? — спросил Ребус.
В гостиной горел электрический камин. Перед телевизором стояло кожаное кресло и такая же кожаная скамеечка для ног. В комнате прибрано, проветрено. За окном — аккуратный, ухоженный садик, сорняки на бордюрах тщательно выполоты. Над каминной полкой еще одна фотография Мэри, сделанная в фотоателье. Та же улыбка, что и на свадебной фотографии, но возле глаз появились морщинки, а лицо пополнело, став лицом зрелой женщины.
— Прекрасно, Джон.
Каллис уселся в кресло. Двигался он по-стариковски, хотя лет ему было всего сорок с небольшим и волосы еще не поседели. Кресло заскрипело, словно приноравливаясь к нему.
— Угощайся, выпей чего-нибудь, ты знаешь, где взять.
— Ладно. Выпью рюмочку.
— Ты не за рулем?
— Нет, я на такси приехал. — Пройдя к бару, Ребус достал бутылку и, приподняв ее, вопросительно взглянул на Каллиса. — Ты еще на таблетках?
— Да, и мешать со спиртным их нельзя.
— Как и мне. — Ребус налил себе двойную порцию виски.
— Что, разве на улице холодно? — спросил Каллис. Ребус мотнул головой. — Тогда почему ты в перчатках?
— Руки повредил. Отсюда и таблетки. — Он поднял стакан. — И другие непрописанные болеутоляющие. — Он отнес стакан к дивану и удобно устроился на нем. Телевизор работал без звука. Шла какая-то мура. — Что там передают?
— Бог его знает.
— Значит, я не оторвал тебя?
— Нет-нет, я очень тебе рад, если только, конечно, ты пришел не для того, чтобы опять давить на меня.
Ребус покачал головой:
— Я это бросил, Энди. Хотя должен признаться, что загружены люди под завязку.
— Все из-за этой школьной истории? — Краем глаза Энди заметил кивок. — Страшное дело, конечно.
— Мне поручили выяснить, почему он это сделал.
— Какой смысл? Дай только людям… возможность, и это произойдет.
Ребус обратил внимание на паузу после «людям». Каллис чуть было не сказал «оружие», но слово не выговорилось. И он назвал случай в Порт-Эдгаре школьной историей», вместо того чтобы говорить о стрельбе. Значит, травма все еще сказывается.
— Ты по-прежнему ходишь на сеансы к психоаналитику? — спросил Ребус.,
Каллис фыркнул:
— Пользы — целый вагон!
На самом деле психоаналитиком она, конечно, не была, как не было и сеансов лежания на кушетке, и откровений насчет мамочки. Но Ребус с Каллисом превратили это в шутку. Шутливый тон облегчал обращение к этой теме.
— По-видимому, бывают случаи и более тяжелые, чем со мной, — сказал Каллис. — Есть парни, которые не могут ни авторучки в руку взять, ни бутылочки с соусом — все им напоминает… — Он осекся.
«…пистолет», — мысленно закончил за него Ребус. Все им напоминало пистолет.
— Чертовски странная вещь, если подумать, — продолжал Каллис. — Я про то, что ведь мы приучены бояться, знаем же, что такое может быть, правда же? А потом вдруг кто-то, вроде меня, реагирует так, что возникает проблема.
— Проблема возникает, когда вся жизнь меняется, Энди. Ты что, соусом чипсы полить не можешь?
Каллис похлопал себя по животу.
— Да нет, ты бы ничего и не заметил.
Улыбнувшись, Ребус поставил стакан на диванный валик и откинулся на спинку дивана. Он думал о том, знает ли Энди, что левый глаз его дергается, а голос слегка дрожит. Почти три месяца прошло с тех пор, как он оставил службу, взяв отпуск по болезни. До этого он числился патрульным офицером, но прошедшим особую выучку владения оружием. Во всем графстве Лотиан и Пограничном крае таких профессионалов, как он, было раз-два — и обчелся. Заменить каждого было непросто. В Эдинбурге существовала только одна моторизованная группа быстрого реагирования.
— А что твой доктор говорит?
— Какое имеет значение, что он говорит? Все равно меня не пустят обратно без целой кучи испытаний и проверок!
— Ты боишься провалиться?
— Я боюсь, что буду признан годным.
После этих слов они погрузились в молчание и стали смотреть на экран. Передавали, как показалось Ребусу, очередной конкурс на выживаемость: группу экстремалов, которых с каждой неделей становилось все меньше.
— Ну, расскажи же, что там у нас происходит, — попросил Каллис.
— Да там… — Ребус мысленно перебирал варианты ответа. — Строго говоря, ничего особенного.
— Не считая истории в школе?
— Не считая, конечно. Ребята все о тебе спрашивают.
Каллис кивнул:
— Иногда и заглянет какой-нибудь чудак.
Ребус наклонился вперед, опершись на колени:
— Ты не собираешься возвращаться, а?
Каллис устало улыбнулся:
— Ты же знаешь, что нет. Говорят, что это стресс или что-то в этом роде. И теперь я инвалид.
— Сколько лет прошло, Энди?
— С тех пор как я вступил в ряды? — Каллис в задумчивости вытянул губы. — Пятнадцать. Пятнадцать с половиной.
— И за все это время только один несчастный случай! И тебя он так перевернул? Да его и несчастным случаем-то назвать нельзя.
— Погляди на меня, Джон, хорошенько, ладно? Заметил что-нибудь? Что руки дрожат? — Он поднял руку, демонстрируя это Ребусу. — Что сосуд на веке пульсирует? — Для наглядности он прикоснулся к глазу поднятой рукой. — Это не я прошусь в отставку, это мое тело! Подает предупредительные сигналы, а ты советуешь не обращать на них внимания! Знаешь, сколько вызовов у нас было в прошлом году? Почти триста. И за оружие мы хватались в три раза чаще, чем за год до этого.
— Правильно. Это все потому, что жизнь стала жестче.
— Может быть, и так. Только я не стал жестче.
— И не надо. — Ребус задумался. — Давай будем считать, что возвращаться в группу тебе не обязательно. Дежурных в участке тоже не хватает.
Каллис покачал головой:
— Это не для меня, Джон. Бумажная работа на меня всегда тоску наводила.
— Ты мог бы вернуться к патрульной службе.
Каллис уставился куда-то в пространство, явно пропуская его слова мимо ушей.
— Что меня добивает, так это то, что я вот сижу здесь, борюсь с трясучкой, а эти подонки ходят на свободе, бряцают оружием и им это сходит с рук! Ну что же это за сволочная система, Джон! — Он опять повернулся к Ребусу, впился в него взглядом. — На кой мы вообще нужны, если не можем остановить то, что происходит?
— Сидя тут и проливая слезы, дела не поправишь, — негромко сказал Ребус.
Во взгляде друга безнадежности было не меньше, чем гнева. Каллис поднял обе ноги со скамеечки, встал, распрямился.
— Я чайник поставлю. Может, принести тебе чего-нибудь?
На экране группа конкурсантов спорила об условиях игры. Ребус взглянул на часы:
— Нет. Все хорошо. А мне пора.
— Спасибо, что навестил меня, Джон, но если ты думаешь, что обязан…
— Это был всего лишь предлог для набега на твой бар. А когда он опустеет, ты меня фиг увидишь.
Каллис принужденно улыбнулся:
— Позвони, вызови такси, если хочешь.
— У меня мобильник при себе. — И он все-таки сумел набрать номер, правда, не без помощи авторучки.
— Ты уверен, что больше не хочешь?
Ребус покачал головой:
— Завтра у меня трудный день.
— У меня тоже, — заявил Энди Каллис.
Ребус вежливо кивнул. Это был обычный финал всех их бесед: Завтра трудный день, Джон? — Как всегда, трудный, Энди. — У меня тоже.
Ребусу вспомнились темы, которые он собирался обсудить с Энди — стрельба в школе, Павлин Джонсон. Но вряд ли это имело смысл. Со временем они вновь смогут беседовать всерьез, вместо того чтобы перекидываться словами, как шариком в пинг-понге, во что нередко превращался их разговор.
— Не провожай, я сам выйду, — крикнул Ребус в сторону кухни.
— Подожди, пока такси не пришло.
— Мне надо воздуха глотнуть, Энди.
— Ты хочешь сказать «глотнуть сигаретного дыма».
— С такой интуицией, как у тебя, почему ты не подался в детективы? — сказал Ребус, открывая входную дверь.
— Вот уж кем не хотел бы я быть! — раздалось вслед ему.
Уже в такси Ребус решил сделать крюк и велел водителю держать путь на Грейсмаунт, после чего стал направлять его к дому Мартина Ферстоуна. Окна дома были заколочены, на двери висел надежный замок — защита от вандалов. Парочки наркоманов было бы достаточно, чтобы превратить жилище в притон. Кухня находилась в глубине. Именно эта часть дома должна была пострадать больше всего. Кое-что из пожитков и мебели пожарные вытащили прямо на разросшуюся траву газона — стулья, стол, раздолбанный громоздкий пылесос. Вытащили и так и оставили — на такое добро вряд ли кто и польстится. Ребус велел водителю трогать. На автобусной остановке собралась стайка подростков. Было не похоже, чтобы они ожидали автобуса. Просто это укрытие было постоянным местом их встреч. Двое из них забрались на навес, остальные трое прятались под крышей. Водитель остановил машину.
— В чем дело? — спросил Ребус.
— По-моему, в руках у них камни. Если мы проедем мимо, они забросают нас камнями.
Ребус взглянул. Мальчишки на навесе стояли как вкопанные. В руках у них он ничего не заметил.
— Подожди-ка меня секундочку, — сказал Ребус, вылезая из машины.
Водитель резко повернулся:
— Ты взбесился, приятель?
— Нет, а вот если ты тронешься с места, оставив меня здесь, я действительно взбешусь, — пригрозил ему Ребус и, не закрыв за собой дверцу, направился к автобусной остановке. Троица выступила вперед из-под своего навеса. На них были куртки с нахлобученными на голову капюшонами. Края капюшонов плотно облегали лица — так парни спасались от вечерней промозглой сырости. Руки в карманах. Худые гибкие шкеты в мешковатых хлопковых штанах и кроссовках.
Не обращая на них внимания, Ребус уставился на двух парнишек на навесе.
— Что, камушки собираете, да? — крикнул он им. — Я в ваши годы птичьи яйца коллекционировал.
— Чего это ты там плетешь?
Ребус опустил глаза пониже и встретился взглядом с вожаком. Взгляд того был тяжел и неприятен. Судя по всему, парень был действительно вожак-командир, с двумя адъютантами по бокам.
— Я тебя знаю, — сказал Ребус.
Тот не опустил глаз:
— Да?
— А значит, и ты можешь меня помнить.
— Помню. Не забыл. — Парень фыркнул носом, словно хрюкнул.
— А теперь попомнишь, каково со мной связываться.
Один из мальчишек на навесе так и прыснул:
— Нас-то пятеро, ты, голова!
— Молодец, что хоть до пяти считать научился. — Ребус заметил свет фар и услышал гул мотора. Он оглянулся, но водитель, оказывается, просто подрулил к тротуару. Машина притормозила, но потом опять набрала скорость: водитель не желал связываться.
— Пятеро против одного, уж наверное вы меня одолеете. Но говорил я не про то, а про то, что будет после. Потому что после, как пить дать, будет суд, и уж я постараюсь, чтобы вас упрятали за решетку. Ах, вы малолетки? Ладно, тогда извольте побыть несколько годков в каком-нибудь не пыльном исправительном заведении. Но перед этим вас подержат в Сотоне. В его крыле для взрослых заключенных. А это, уж поверьте мне, полная задница. — Ребус помолчал. — Я о ваших задницах говорю, если не поняли.
— Здесь мы хозяева, черт побери! — Один из парнишек сплюнул. — Не вы.
Ребус махнул рукой в сторону.
— Почему я и уезжаю… с вашего позволения. — Он опять перевел взгляд на вожака. Того звали Рэб Фишер, было ему пятнадцать лет, а банда его, как помнилось Ребусу, называлась «Отпетые». За плечами каждого в ней было множество задержаний, но под суд они не попадали. Матери и отцы этих ребят клялись, что делали для них все возможное — «били смертным боем» после первого задержания. «Да я из него чуть душу не вытряс, — признавался отец Рэба, — но как с таким сладишь!»
Ребус мог бы дать ему парочку советов, но с советами он и тогда, видать, опоздал.
— Ну так как же, Рэб? Позволяешь?
Фишер все глядел на него в упор, наслаждаясь моментом превосходства. Весь мир, казалось, ожидал его слова.
— Мне вот перчатки бы подошли… — вымолвил он наконец.
— Не эти, — сказал Ребус.
— А на вид ничего, теплые.
Медленно покачав головой, Ребус стал стягивать с руки перчатку, стараясь не морщиться. И поднес к его глазам руку — в пластырях и волдырях.
— Бери, если захочешь, Рэб, ведь внутри-то вот что было.
— Это уж слишком, ядрена мать, — заметил один из адъютантов.