И сестры помчались что есть духу и успели. Во дворе пока что гуляла самая мелкота, приведенная из садика и ясель, на свежем воздухе дети носились, орали, плакали, а на скамейках плотно сидели родители, и полные сумки стояли у их ног.
— Нет. Иначе я бы тебе не сказал. Но такой вариант… рассматривался. Там стоит дивизия, с которой надо что-то делать…
— Кроме дивизии, там еще и люди живут.
Время подростков уже наступало, когда Рита и Лиза вбежали к себе в квартиру и заперлись на ключ, засов и на цепочку.
— Вот и я о том же.
У Риты на вечер был большой план: связать из найденных лоскутков новый половик под дверь. Лиза же умоляла сшить ей из этих лоскутков юбку. В драке победила Рита.
На ужин был кефир, который Лиза пила ревмя ревя, а Рита — прижимая к себе старую наволочку, полную лоскутков.
* * *
— Мне нечего носить, — всхлипывала Лиза. — У меня ни часов, ничего. Ни велосипеда. Ты посмотри, кто на улице?! Они все с часами и все катаются. Я не видела детства, у меня не было его. У всех девочек подруги и знакомые. У меня же только ты.
5 мая, Крым
— Интересное детство в восемьдесят пять, — сказала Рита.
В 9-40 эскадрилья МиГ-25, пользуясь полнейшей безнаказанностью, с высоты 23 км сбросила 24 ФАБ-500Т на авиабазу Бельбек. Это была та авиабаза Бельбек, которую ночью построил инженерный батальон Южного района обороны, но из-за неточности бомбометания с такой большой высоты три бомбы попали в настоящую авиабазу и повредили основную ВПП.
Лиза подавилась кефиром и замолчала.
В 14-20 эскадрилья отбомбилась над Саками. Все то же рассеяние бомб привело к тому, что четыре из них упали на Михайловку. Погибло пять человек — городовой, находившийся по долгу службы на улице, двое подростков-взломщиков, решивших поживиться во время воздушной тревоги и пожилая супружеская чета, не пожелавшая спускаться в подвал.
— У тебя была прекрасная старость, — сказала Рита. — И довольно с тебя.
В 17-30 эта же эскадрилья сбросила бомбы на Сары-Булат, и одна из бомб попала в настоящую авиабазу. Остальные расковыряли степь вокруг ложного аэродрома и раздолбали автомагистраль.
— У меня прекрасная? Вся моя старость прошла под твою дудку! — завопила Лиза. — Я сбегу от тебя. Я больше не хочу еще раз стариться у тебя в подручных.
Рита ответила:
После налета на Саки полковник Адамс отдал Скоблину приказ перехватить этих орлов. Продиктован приказ был скорее угодой общественному мнению, чем военной необходимостью, тем не менее он был выполнен отлично: 8 «беркутов» подловили МиГи при заходе на посадку и сбили четыре из них.
— Если ты сбежишь, то обязательно попадешь в детский дом. А ты знаешь, что там хорошего для девочки твоего возраста?
Возвращаясь, они угодили в мыловарню: 162 советских истребителя совершили очередной налет, бой им дали 64 крымских самолета.
— Там по крайней мере много ребят, — отвечала Лиза. — Там по крайней мере кормят, и там школа. Да, я поняла, куда мне надо!
Летчики форсиз, которым удалось выбраться из этой бойни, так и не отдыхали: вечером они вышли на перехват ракет, которые выпустили недобитые первого мая Ту-16 и Ту-22М7. Советский Союз не жалел средств на воссоединение двух народов: по Крыму высадили 88 КСР-5 и 12 Х-22.
— Но ты же читала в журнале, помнишь, рассказ о детдоме?
— Да, они там все ждут маму и папу. Но мне-то ждать некого!.. Мамуля, папуля! — закричала бедная Лиза. — Где вы?! — И разревелась с новой силой.
Это был самый сильный удар за весь день: погибло 34 человека из военнослужащих и 46 штатских.
Рита не могла этого выдержать и отдала наволочку с лоскутьями Лизе. Лиза все плакала.
Ночью в Сарабузе сели 28 F-15A и 22 A-7E. Американский «воздушный мост» действовал…
— Бери свои лоскутики, — закричала Рита. — И перестань орать!
На следующий день красные начали раненько. В 7-40 пошла на Сарабуз эскадрилья из Ейска, усиленная после вчерашних потерь МиГами-25РБ из Конотопа. Ложный аэродром «Сарабуз» очень серьезно пострадал. Бочки с мазутом и отработанные автопокрышки создали видимость грандиозного пожара, о чем и было с удовольствием доложено по начальству.
— Да, а что ж ты мне не шьешь?! Ты же не шьешь! Мне юбку нужно!
В 9-10 массированным налетом истребителей был окончательно сломан хребет крымским ВВС. Помня о словах Маршала, командующий ТВА бросил против 48 истребителей крымского ПВО 186 МиГов, в том числе — свежий 61-й истребительный полк. Уйти удалось только 11 белым самолетам, и только потому что они успели заскочить в зону ПВО Северного Укрепрайона. Те семь советских МиГов, что в азарте погони кинулись за ними туда, были сбиты «Хоками» и упали в Чонгар.
— Если ты сейчас почистишь зубы и ляжешь спать, я завтра начну шить тебе юбку.
Через час 70 бомбардировщиков-ракетоносцев поднялись с воздух. Сто сорок восемь ракет было выпущено. Только тридцать — перехвачено: самолеты Крыма в воздух не поднялись.
Разумеется, Лиза сказала:
В 11-00 70 Су-24, 80 Су-17, 140 МиГ-27 и 150 МиГ-23 пошли на Крым. Под ударами ракет Х-28 замолчали ЗРК «Кудесник». В среднем приходилось по 70 самолетов на авиабазу, и советские постарались отыграться за первое мая с лихвой. Шесть крымских аэродромов должны были размолотить в кашу уже при первом ударе, но для верности было сделано еще три налета. В последнем участвовали даже ТУ-16 с ФАБ-3000, и что эти неповоротливые туши не были сбиты — ясно показывает, что крымской ПВО больше не существовало.
— Если ты сейчас начнешь шить мне юбку, я почищу зубы и лягу спать.
Рита схватилась за голову и стала вспоминать, как в таких случаях поступала мама. Вспомнив, Рита, ни слова не говоря, повернулась и ушла в ванную. И долго стояла под душем, приходя в себя. Разумеется, когда она вышла из ванной, Лиза сидела и раскладывала лоскутки на полу.
Аэродром Сары-Булат понес серьезные повреждения, в результате чего американским F-15 и А-7, переброшенным ночью по «воздушному мосту» пришлось садиться на автобан между Сары-Булатом и Новоивановкой. Помнится, лет пять назад местные жители очень удивлялись, зачем военные бетонируют второстепенной важности дорожный узел, для которого вполне хватило бы и асфальта…
— Завтра, все завтра, — спокойно сказала Рита. — Помоги мне собрать лоскутки. Запомни, какой лоскуток с каким.
Утром они опять вышли из дому рано и, не сговариваясь, пошли в парк. Там возились садовые рабочие, было пусто. В буфете разгружали грузовик с бутылками, и толстая буфетчица караулила товар с бумажками в руках. На пруду стояли в воде лодки и плавали черные лебеди, иногда погружая голову в перья и шаря под крыльями, как рукой под мышкой. У пруда уже торчала ранняя мамаша с ребеночком и зевала. А ребеночек, лет двух с половиной, звал: «Голубеди, голубели!» Но ни голуби, ни лебеди к нему не шли, понимая, что это несерьезно.
Лиза и Рита сели, по своему обыкновению, на любимую еще в старушках скамейку и горестно замолчали. Они часто посещали эту скамейку в предвечерние часы. У них была даже одна как будто бы подруга, у которой они расслышали, правда, только отчество, Генриховна. И были две нелюбимые собеседницы. Про себя Лиза и Рита называли их Чумка и Холера. Они были очень разные, но в прошлом руководящие работницы. Стриглись коротко, под императора Нерона, и обе были на него похожи. Только у Чумки юбка была покороче. Генриховна, милая, интеллигентная женщина, бывший детский врач, осталась совершенно одна по невыясненным обстоятельствам, она никогда ничего не рассказывала.
* * *
Чумка с Холерой состояли постоянно в гражданской войне. Чумка — со своими соседями, а Холера — со своими родственниками. Из-за этой опасной обстановки Чумка и Холера находились почти круглые сутки на воздухе, сидели в парке на скамейке, питаясь хлебом и кормя голубей. Рита и Лиза, обе деликатные старушки, вынуждены были слушать рассказы Чумки и Холеры почти ежедневно. Но что делать? Это у них был единственный сквер в округе. И все скамейки тут принадлежали уже сложившимся группировкам. Старушки сидели на скамейках, а старички находились в другом конце сквера и предавались там азартным играм, толпясь вокруг доминошников и редких шахматистов. Проходы случайных старичков через круг, по сторонам которого стояли скамейки старушек, сопровождались значительным молчанием одних скамеек и щебетанием и смехом других, где сидели отщепенки, надеявшиеся выйти замуж, как видно. Молчащие скамейки мужиков ненавидели, всех до единого, все возрасты и уже давно.
— Мы из убежища не вылезали.
Таким образом, Рита и Лиза сидели утром на своей скамейке. В этот ранний час Чумки и Холеры еще не было. Рита и Лиза подавленно молчали. Пора было идти в магазин, становиться в очередь. А потом бегом пройтись по помойкам в поисках швейной машины и мчаться домой шить Лизе юбку. Но они сидели, как бы окаменев.
— Мы тоже. Но нам меньше досталось. Круто попало дроздовцам и марковцам… «Бэкфайры», со средней высоты… По Евпатории, Керчи и Альма-Тархану…
Внезапно на скамейку села старушка. Девочки оцепенели еще больше. Это была Генриховна. Генриховна ласково поглядела на Лизу и Риту и сказала: «Здравствуйте, дети!» Рита и Лиза переглянулись и молча кивнули. Вся их воспитанность улетучилась. Они вели себя, как настоящие подростки, т.е. не поздоровались и ощетинились: с какой стати чужая старуха к ним пристает?!
— И Бахчисараю.Штатские нас ненавидят, ты это знаешь?
— Девочки, — сказала Генриховна, — можно к вам обратиться?
— Знаю… Их можно понять.
— Ну, — ответила настороженно Рита. А Лиза встала со скамейки со словами:
— Пошли отсюда, блин!
* * *
Генриховна как-то жалко улыбнулась и закрыла глаз.
— Больная, что ли? — сказала Рита. Генриховна не открывала глаза.
Ак-Минарет, 7 мая, 1655
— Лиза, — сказала Рита, — я сбегаю в аптеку, а ты сиди.
— Прям, — сказала Лиза, — я боюсь мертвецов.
— Вот так вот, значит… — сказал подполковник Денисов.
— Дура, — сказала Рита, — она дышит. Пощупай пульс.
— Ага, завтра, — сказала Лиза. — Я их боюсь.
— Вот так вот, — передразнил его мэр Ак-Минарета. — И машин у меня играть в бирюльки нет. Вызвали спасателей из Симфи, так когда они еще будут. Полчаса нас утюжили! Полчаса! Сволочи! — он сорвался на крик — Я же знаю, что батарея цела была! И сейчас цела! И сидели, смотрели спокойно, как нас тут в дерьмо вколачивают! Люди вы или нет, мать вашу так?
Они разговаривали точно так же, как их знакомые дети, опуская только бранные слова. Рита пощупала пульс у Генриховны.
— Я дам технику, — сказал Денисов. — Я все дам! Я руками буду завалы разгребать, камни грызть! Скажи, что делать — я буду! Только душу из меня не вынимай…
— Нужно это, ну, от сердца, я забыла, нитро... что-то... глицерин, да.
— У меня в сумочке был, — заикнулась было Лиза, но прикусила язык. Те времена прошли, когда она ходила с большой заплатанной сумкой и с нитроглицерином. Генриховна, надо было надеяться, ничего не слышала.
— Толку от твоего грызения! Надо было врезать им! Стрелять надо было!
— Бабка, во бабка! Зажмурилась совсем, — продолжала Лиза. — Сейчас отбросит копыта. Пошли.
— Приказ, — скрипнул зубами Денисов. — У меня был приказ…
— Ага, шурши пакет под лавку, — угрожающе сказала Рита. — Сиди, я сбегаю в аптеку, а то стукну, позвонки в трусы посыпятся, сиди сейчас же. У меня еще остались деревянные.
— Вон им скажи, что у тебя был приказ! — мэр подтащил казака к окну за плечо. — Которые без крыши над головой остались. Которые ждут, пока их детей из подвала выкопают. Давай, выйди к ним, подполковник, и скажи, что у тебя был приказ! Не можешь?… Не можешь!…
Лиза сидела с Генриховной, которая еле дышала. «Зачем, бабка, врача не вызвала? Во, блин!», — говорила вслух Лиза. А сама полезла к ней в сумочку. Наверняка там, как у всех запасливых старушек, у Генриховны находилось любимое лекарство. Что-то там лежало. Лиза вынула таблетку и сунула ее Генриховне в замкнутый рот. Генриховна инстинктивно зачмокала, как младенец, проглотила и через несколько минут открыла глаза. Лиза на всякий случай отодвинулась.
— Что со мной, где я? — сказала Генриховна.
Бывший есаул, а ныне подполковник Денисов повернулся спиной к мэру и вышел из кабинета. В коридоре толклись работники муниципалитета и жители города, враз оставшиеся кто без крова, а кто и без семьи, кто-то куда-то звонил, составлялись какие-то списки… Денисов шел через толпу, и толпа расступалась перед ним. В его сторону старались не смотреть.
Лиза молчала. Генриховна спросила:
«Как прокаженный», — подумал он.
— Девочка, это ты мне дала лекарство?
Палатки, которые лежат на складе полка. Жратва. Медикаменты. Машины… Развернуть еще один мобильный госпиталь…
Лиза сказала:
Самое страшное уже было позади. Уже погасили пожар в здании школы и выяснили, что дети в подвале убежища живы. Крым шестьдесят лет готовился к бомбежкам — убежищ настроили много. Проблема в том, что завалило оба выхода — включая аварийный. Воздух поступал, слава Богу. Теперь у школы торчало два автокрана — шла работа, которую спасатели называли «игрой в бирюльки». Действительно было очень похоже — разобрать завал по камешку, очень осторожно, чтобы от неловкого смещения все это не просело вниз и не проломило перекрытия убежища, погребая детей городка Ак-Минарет…
— А че? Я в сумке у вас ничего не брала. Нельзя, что ли? Жмуриться начали. Вы проверьте.
Денисов даже не посмотрел в ту сторону. Он знал, что там, на площади за оцеплением стоят матери. И многие в оцеплении — отцы, ведь и дети казаков ходили в эту школу и прятались в подвал во время воздушных тревог, которые — до сего дня — все были ложными.
— Девочка, ты спасла мне жизнь. Ты не проводишь меня до дома?
Хватило и одной настоящей…
— Нет, — сказала Лиза. — Я тут сестру жду.
Над городом стоял дым: от покрышек, которые приготовили уже давно, и от настоящих пожаров.
Батарея ЗРК «Кудесник»… И приказ — категорический, не терпящий возражений: не применять!
Генриховна кивнула и продолжала сидеть. Наконец прибежала Рита. И на ходу затрещала:
Казалось, что и нужды не будет: чтобы нанести прицельный удар по позициям белых на Тарханкуте, МиГам придется снизиться до зоны поражения «Жар-Птицами» и «Стингерами»…
— Поразительно неквалифицированные работники здравоохранения, — но потом она осеклась и произнесла: — Во, блин! Без рецепта не дают, а детям вообще... Вызывайте, говорят, «скорую»... А телефон у администратора. Говорит: «Звони из автомата, тут нечего шляться». А автомат сломатый.
А никто не стал и искать эти позиции. МиГи тупо отработали по Ак-Минарету. Авиаполк крушил город в то время, как Денисов и его казачий полк сбрасывали в море десант… Это не укладывалось в голове даже теперь: бессмысленный удар по городу — в то время как морской десант красных действительно нуждался в авиационной поддержке…
— Девочки, мне не добраться до дома, — сказала Генриховна. — Меня зовут Майя Генриховна. Помогите мне, я вам что-то дам. У меня есть неношеная блузочка, крепдешиновая. Может, вам подойдет.
(А кто ж знал, что приказ 562-му ИБАП звучал так: поддержать высадку 61-го отдельного полка морской пехоты, уничтожить военные объекты в городе Ак-Минарет. Ну, не доперли штабные стратеги, что казаки ждут этого десанта не в своих казармах, а на побережье!)
— Ну, — сказала Лиза утвердительно, в том смысле, что подойдет. И они повели Генриховну к ней домой.
Денисов передумал все это быстро — пока спускался во второго этажа мэрии. И, спустившись, сразу же отдал приказ своему помощнику.
— Найди мне зампотыла… Передай: пусть все, кто свободен от патрулирования побережья, на сутки поступают в распоряжение мэра. Давать ему машины, людей… Что ни попросит. Пленных пусть гонят сюда же — нечего им в лагере штаны просиживать, будут разбирать завалы. Суки! — он ударил кулаком в борт машины.
Генриховна ни о чем не догадалась. Они вскипятили ей чай, сбегали в булочную ей и себе за хлебом. Получили чудесную кремовую блузку с оборками и воланами. И что еще лучше, увидели у Генриховны старую швейную машинку. Генриховна обещала им еще дать много чего и сказала, что позвонит родителям, чтобы они не удивлялись насчет блузки.
— Победили называется, — усмехнулся сотник Башенков. — То-то нас с цветами встречают…
— А у нас нет телефона, — сказала на это Рита.
— Господин полковник, штаб! — связист протянул Денисову наушники с микрофоном.
— И родителей, — ляпнула Лиза и прикусила губу.
— Волк-17 слушает.
— Они не удивятся, — подтвердила Рита.
— Волк-17, на связи Волк-центр. Что там у вас? Что с этим десантом?
Девочки успели домой как раз перед началом вечерней прогулки детей, которых, можно сказать, вышибала из дома сама жизнь: возвращались с работы усталые и взвинченные после долгой дороги и магазинов их мамаши. Дети мгновенно от греха, не слушая вопросов об отметках и домашних заданиях, выскакивали на улицу.
— Спихнули мы в море этот десант. Убитых человек двести с их боку, с нашего — пятьдесят пять. Пленных взяли сорок два человека. Спалили шесть легких танков, захватили пять. Наших танков потеряно четыре. Ремонту не подлежат, с концами. Корабельные орудия, сами понимаете… Эсминец их мы слегка попортили, но все ж таки не утопили — ушел…
И еще один вечер прошел в шитье юбки. На ужин были хлеб и кипяток с мятой.
— Мы беспокоимся из-за авианалета.
— Как мы так жили, я не понимаю, — бормотала Лиза, сшивая лоскутки в три часа ночи. А Рита уже спала глубоким сном. И в результате Лиза утром плакала, что это не юбка, а это лоскутное одеяло и что она такое не наденет, пусть Рита сама носит. Рита, тоже расстроенная, пришила к юбке два ряда ленточек, подумала еще и сделала подкладку из старой простыни.
— Все, можешь надевать, — сказала Рита.
— Мы тоже беспокоимся, мать его еби…
Лиза, рыдая, надела юбку и посмотрелась в зеркало. Потом, всхлипывая, она надела еще и блузку Генриховны и стала вертеться то одним боком, то другим. А потом упала на кровать лицом в подушку и сказала, что в таких сандалиях больше ходить не может. Это детский сад и кошмар.
— Денисов, прекратите мат в эфире! Каковы потери после авианалета?
После этого они заснули и проспали до вечера, имея в шкафчике хлеб, а в мешочке четыре картофелины, одну луковицу и одну свеклу. Рита проснулась раньше и, жалея заплаканную Лизу, сварила борщ и подсушила хлеб в виде сухарей.
За дверью на лестнице до двенадцати ночи раздавался буйный хохот большой компании и звенело стекло. В семь утра, осторожно отворив свою дверь, чтобы вынести мусор, Рита наделала шуму. К ручке ее двери были привязаны за горлышко две пустые бутылки, которые громко брякнули о стенку. Это была совершенно обычная вещь. Это был привет от гуляющей молодежи. И Рита, поискав вокруг, отвязала еще три пустых бутылки на своем этаже, а четыре лежали в лифте. Бутылки эти были частично из-под лимонада, а две были водочные. Рита все собрала и унесла домой. Бутылки можно был сдать и получить деньги. Небольшие, но на один день жизни хватило бы.
— Подсчитываем. Они не по нашим позициям, они по городу отработали.
Это-то как раз и был день, когда приносили пенсию. Рита легла, Лиза замотала ей голову и шею платком и шарфом. На руку Рита надела перчатку (на другую она надела варежку, так как перчатка у них была одна). Почтальонша позвонила, Лиза открыла со скорбным видом и сказала, что прабабушке плохо, у нее экзема, и все лицо и руки болят. Но расписаться она распишется. Почтальонша дала Лизе карточку. Рита расписалась в комнате. Почтальонша отсчитала деньга, крикнула в комнату: «Выздоравливайте!» — и, ничуть не удивившись, ушла. А Рита, молодец, расписалась как обычно.
После секундной заминки прозвучал вопрос:
Но жить на эти деньги могли только слабые, нищие, нетребовательные старухи, у которых ничего уже не растет: ни вес, ни рост, ни нога, а растут только редкие усики и ногти. И для стрижки их нужны только одни ножницы на всех. Старухам достаточно было подкопить за свою жизнь тряпья и носить его без стеснения.
— Что нужно?
Рита напряженно думала, что делать. Летом можно было еще прожить. Она знала несколько магазинов, около которых выставлялись ящики со сгнившими овощами и фруктами. И многие старушки выбирали себе на компот и на суп слишком дорогие для них в неиспорченном виде продукты. Так же можно было иногда посетить рынок. И богатые ленивые продавцы, преимущественно бабы, порой тешили себя тем, что дарили остатки нищим старушкам, которые, шатаясь от слабости, ходили по рядам и якобы пробовали, хороши ли сливы, кислая капуста или творог. Правда, почти всегда их гоняли от товара, как мух, крича: «Нечего тут, нечего!» Но детям этого не простили бы. Дети не могли, не имели права попрошайничать, пробовать капусту и даже продавать вязаные варежки. Таких детей немедленно бы выгнали или сдали в милицию. Но Рита была уже девочка с большим жизненным опытом. Она сама росла, росли ее дети, внуки. И она предвидела множество расходов. А Лиза как будто и не была матерью и бабкой. Она все забыла и видела только себя в зеркале, красивую, по ее собственному мнению, девочку, которую надо баловать и все ей дарить. Лиза всю жизнь была такая. И всю жизнь ее баловали. И баловал ее муж, который относился к ней как к ребенку. Но уже дети сами выросли балованные. И затем баловали своих детей, но только не старую, одинокую Лизу.
— Краны нужны. Бульдозеры.
Когда наступило утро, Лиза не соизволила встать. Эту девочку пришлось долго будить. Надо было быстро завтракать и живо уходить из дому. Рита не открыла перед ней своих горьких дум. Рита предпочитала действовать, как покойная мама. Ни на что не жаловаться, ни у кого не просить помощи, но и требовать от ребенка неукоснительно хорошего поведения.
— Боеприпасы нужны? Склады целы?
— Да в жопу эти склады!… Да, целы. Они по казармам отработали и по жилым кварталам. Еще десант будет?
И Рита собиралась купить две щетки и зубной порошок, которого у старушек не бывает по причине отсутствия настоящих зубов. И она собиралась заставить Лизу дважды в день чистить зубы.
— Не знаем. Ждите. Конец связи.
В дверь позвонили. Лиза побежала открывать. И Рита ничего не успела сказать, как в квартире появился рыжеватый крепкий мужчина.
Денисов вернул наушник связисту и оперся спиной о штабную машину.
— Это опять я, — сказал он. — А где хозяюшки?
— Закурить есть, Семен?
Рита ответила, сильно испугавшись:
Он глотнул дым, посмотрел в сторону враждебного моря.
— Вы как хотите, а если они еще раз прилетят, то положу я на ваши приказы, — сказал он себе под нос.
— Бабушек нет дома.
* * *
— Гм, в такую рань я думал, что застану. А можно их подождать?
Они сидели в темноте, и Тамара злилась на себя за то, что вот так — лицом к лицу, но через стол — ей удобней и легче, нежели в постели…
— Их не будет сегодня.
— Приезжал осваговец, расспрашивал о тебе…
— Флэннеган?
— А где они?
— Да, кажется так… О нашем последнем дне, о том, как мы расстались… Послушай, то, что пишут в газетах — это ведь bullshit. Та сумка, которую ты забирал со станции…
— Они на даче.
— Ты все ему рассказала?
— А вы что тут делаете?
— Да, конечно… Я же думала, что тебя уже убили.
— А мы, — ответила Рита, — тоже собираемся уезжать.
— Не бери в голову.
— А ты сволочь. Ты все знал заранее. Вернулся из Непала, купил колечки, трахнул меня напоследок и отправился умирать.
— А что вы не в школе?
— Ну, не так все было трагично…
— А у нас скарлатина, — быстро соврала Рита. — Карантин в школе.
— Нет, все было смешно. Прямо комедия… Господи, ну почему все это случилось именно с нами?
— Хороший вопрос…
— Гм, — сказал мужчина. — Так. Он пошел по квартире, осматривая потолки, трубы, краны, трогая оконные рамы с облупившейся краской.
— Почему ты, Арт? Почему ты взялся за это?
— Гм, квартиру придется ремонтировать. Гм! Он пошел теперь смотреть балкон. Вид с балкона ему понравился.
— Почему я… Тоже хороший вопрос. Знаешь, я сам об этом много думал. Как-то делать было нечего — я сидел, прикованный наручником к батарее в Главштабе, ждал смерти и думал… Смысл… Неужели в советском лагере мне было бы хуже? Да нет, хуже вроде некуда… Тогда в чем дело? Свобода? Хороша свобода: ровно на длину руки. Демократия? Ради таких слов не умирают. Права человека? Хребет мне расписали этими правами… Личные выгоды? Мимо… Но вот если бы сейчас можно было все вернуть во времени назад и переиграть — отказался бы я? И… Я понял, что нет. Ни за что. Это желание… оно было больше, чем разум и воля. Это плоть и кровь. Есть что-то, что заставляет меня делать такой, а не другой выбор. Далеко не всегда разумный. Разум на побегушках у этой штуки. Что-то глубоко внутри, уничтожить его можно только вместе со мной. Может быть, это — душа. Не знаю.
— А зачем столько ящиков? Гм! Ну хорошо. И от метро близко. А телефона, я помню, нет?
— Красиво говоришь…
— Нет.
— Накопилось… Знаешь, я ведь давно ни с кем не говорил. В штабе я стараюсь держать пасть закрытой. Тише воды, ниже травы. Такой пай-мальчик.
Девочки раздраженно следили за ним. Наконец Рита сказала:
— Зачем?
— Дяденька, мы уходим.
— Видишь ли… Полковник Казаков, мой начштаба… Он очень опытный штабист… И на две головы выше меня. Но… если я отдам один приказ, а он — другой… Я точно знаю, кого из нас послушают младшие офицеры. И он это знает. Поэтому я очень внимательно слушаю, что он говорит, а задавать глупые вопросы стараюсь наедине.
— Уходите, уходите.
— Помогает?
— А вы как же?
— Нет.
— Скажи мне, господин командующий, у нас получится? Мы вернемся оттуда?
— А я пока побуду. Скарлатиной я болел, я не боюсь. Мне надо дождаться ваших бабушек. Мне они срочно нужны.
— Я верю, что у нас получится. Иначе нельзя.
— Верь на здоровье, я же не об этом тебя спрашиваю!
— А они же уехали на лето! — воскликнула Рита.
— Я знаю, о чем ты меня спрашиваешь. Меня о том же самом спрашивал сегодня Князь…
— Они же не приедут сюда, — пискнула глупенькая Лиза.
* * *
— Ну и ничего. Я поживу. У меня есть время.
Севастополь, 7 мая, 1715
— А что вам надо-то?
— Как к тебе теперь обращаться? Господин командующий?
— Ну хоть вы, товарищ Исаев, не подъелдыкивайте…
— А что? Я хочу к ним прописаться опекуном.
— Подъелдыкивать командира своей дивизии?… Вот уж никогда не думал, что тебе дадут полковника… раньше, чем мне.
— Зачем? — спросила глупая Лиза.
— Я и сам никогда не думал, что получу полковника, — спокойно заметил Верещагин. — Коррида, фортуна…
Князь хохотнул, восстановив в памяти контекст.
— Как зачем? Я пропишусь, и квартира не пропадет.
— Ты в самом деле… Или так? Генерал на свадьбе?
— Всего понемножку, Князь. Один мой знакомый осваговец придумал удачный эпитет: ходячий полковой штандарт. Ну, давай, веди меня к своему полковнику. Мне поручено проверить вашу готовность… Князь, готовы ль вы?
— Что значит не пропадет? — сказала Рита.
Над бухтой заревела сирена.
— А, зараза, — спокойно сказал князь. — Опять налет… Слышал, как нас бомбили полтора часа назад?
— То и значит. Одна уже при смерти. Мне сказала на почте почтальонша. Вторая тоже на ладан дышит.
— Потому и приехал. Корабли целы?
— Глупости. Как это на ладан?! — воскликнула Лиза. — Что вы бормочете, молодой человек! Причем вы здесь?
— Ха… Слышу голос полководца! Какой-нибудь сентиментальный штафирка спросил бы, живы ли мои родные и близкие… — Георгий встретился с Артемом глазами и осекся.
— Я первый пришел.
— Корабли целы, — сухо закончил он. — Чтобы попасть в корабль, нужно спуститься на высоту поражения. А среди красных таких дураков нет. Гораздо проще сбросить все это дерьмо в море или на город, чтобы потом отрапортовать: отбомбились по Севастопольскому порту.
— Откуда у вас такие сведения? — спросила Рита. Щеки ее горели.
— Жестокость законов российских смягчается скверным их исполнением… — пробормотал Арт. — Ага, вон твой полковник…
Верещагин знал в лицо командующего полком морской пехоты, полковника Краснова. Теперь и Краснов его узнал. С командиром отряда «Афалина» подполковником Никифераки они встречались дома у Князя еще до войны. У Дмитрия Никифераки были добрые черные глаза, щедрые жесты и широкая улыбка Багси Сигела. Он называл Артема и Георгия одинаково — «мальчик мой». Интересно, как он обратится сейчас…
— Откуда, откуда... Я же знаю. Я пришел по адресу. Дали добрые люди.
— Полковник Верещагин! — офицеры отсалютовали друг другу. — Капитан Берлиани! Ну что, господа, пойдемте в укрытие, пока не начался этот бомбеж?
— А где полковник Казаков, Артемий Павлович? — насторожился морпех.
— Ну что, — сказала Рита. — Придется вызывать Светиного мужа и ее брата.
— Он в Главштабе, — спокойно ответил Артем. — Будет в девять вечера. Вместе с полковником Адамсом и полковником Крониным.
— А вы-то сами здесь никто, — сказал человек. — И не прописаны. Это не ваша квартира. А последнее слово за той, которая еще жива.
— А что происходит на Керченском полуострове? — осведомился Краснов. Его глаза спрашивали совсем другое. «Кто ты?» — спрашивали они. — «Мальчик на побегушках у Казакова? Подставная фигура? Или человек, с мнением которого считаются?»
— Да не пропишет она вас. Она прописывает как раз нас, своих внучек, правнучек. Мужчина сказал:
— Мы еще удерживаем Керчь. В Багерово красные высадили воздушный десант. Полк или около того.
— Вы несовершеннолетние. И это незаконно.
— Не заперли бы они Ордынцева в Керчи…
— А сейчас уходите, — сказала Рита, — уходите.
— Пока что все идет в соответствии с предположениями наших аналитиков.
— Идемте, полковник… Капитан Берлиани, спасибо, что показали господину полковнику дорогу на пирс.
— Нет, — ответил мужчина. И лег, лег прямо на Лизин диванчик. Потом подумал и снял туфли. Потом повернулся лицом к стене и заснул, как засыпают давно не спавшие люди. Сестры сели в другой комнате.
Берлиани молча отсалютовал.
— Я тебя найду, — тихо сказал ему Арт.
— Сумасшедший и аферист, — сказала Лиза.
Он действительно нашел его.
— Лиза, сколько раз тебе говорила, не открывай дверь. И мама тебя просила, и я. Все из-за твоего глупого поступка.
— Ну и вонища, — бестактно сказал господин полковник, поднявшись на борт десантного катера.
— Я же маленькая, — возразила Лиза и заплакала горько-горько.
— Да, запашок славный, — Берлиани наморщил нос. Определение “вонища” было не совсем корректным: это походило на запах свежескошенной травы, но гораздо более сильный, через край — резало ноздри. — И нам десять часов в этой вони плыть.
— Нам — тринадцать, — срезал его Арт. Провел пальцем по перилам, осмотрел маслянистое пятно. — Так это и есть «гриффин»?
В соседней комнате храпели.
— Он самый. Может, красные и поверят, что мы — рыбачья лодка. Но все равно, если не сработает авиация — нам каюк. И это отворотное зелье нас не спасет… Как ты думаешь, командующий, у нас хоть что-нибудь получится?
— Конечно, получится, Гия. Я не могу думать иначе. Я же комдив, едена вошь…
— Слушай, — сказала Лиза, — а давай найдем ту мазь и помажем ему рот.
— Знаешь, это все кажется таким безумием, что может и получиться.
— Ага, — ответила на это Рита. — И потом возись с малолетним хулиганом.
— Как твои родственники? Мама, отец, Дженис, Кетеван?
— Вчера мои улетели в Турцию через воздушный коридор Красного Креста… Дженис осталась… Я ей говорю: дура, ракетам плевать на твой американский паспорт! — ни в какую… А что твоя царица?
— А мы ему побольше помажем.
— Она жива, Князь. Это пока все, что я знаю…
— Да эти в любом возрасте такие. Помнишь нашего соседика на Божедомке, в детстве? Ему было пять лет, и он нас бил ногами.
— И завтра она…
— А мы его сдадим в детский сад, отведем на улицу, а сами раз и в троллейбус.
— Да, Гия. Завтра. Она.
— Жалко, — сказала Рита.
— Бедные вы, бедные…
— Жалко тебе? Он ведь нас выгонит.
— Нет, это не дело, — подумав, сказала Рита.
* * *
— А убить его?
— Послушай, а эта твоя может-быть-душа, если она, скажем, потребует от тебя расстаться со мной… Что ты выберешь?
— Нет, убить мы не сможем.
— Самый подходящий момент выяснять отношения… Ты ведь тоже могла остаться в моей квартире и пересидеть сутки в безопасности. Ты поступила ровно наоборот.
— А нож к горлу?
— А ты знаешь, чем я за это поплатилась?
— Представь себе, знаю. Знаю, что ты в одиночку обезвредила двоих советских солдат. Освободила подруг. Сражалась при Бельбеке и при Почтовой. Участвовала в налете на Каховку. Завтра опять будешь рисковать собой, прикрывая нашу высадку…
— Дура ты, Лизка.
Слава Богу, в темноте не было видно, как у Тамары отвисла челюсть.
— Я его убью! — воскликнула Лиза.
— И ты думаешь, меня будет волновать то, что ты охмурила какого-то майора, чтобы не иметь дела со взводом желающих? Да пропади он, этот майор, на такое дерьмо и патрона жалко. Кем ты меня считаешь — дураком или подлецом? «Джамиля, ты была моей любимой женой, почему ты не умерла?» Тьфу!
— Да кто тебе разрешит? Убивать нельзя.
Тамара поднялась по галерейке, открыла дверь бывшей своей комнаты.
— Он агрессор.
— Левкович, ты спишь?
— Да, а что?