— Как вам сказать?
— Ну смотрите приезжайте, а то вашей Маше отрубим тут голову!
— Не может быть!
— Отрубим, отрубим. Целую! Я вас все время вспоминаю!
— Не может быть!
— А вы меня?
— Как вам сказать?
— Я скоро до вас доберуся! Я догрызаю волшебную корку, все! Я вас победю!
— Не может быть!
Итак, все было у Вальки готово: студия, техника, ножичек, запись детского плача и визга (чтобы телезрители содрогнулись), бутылочка искусственной крови из клюквы и маленький гроб.
Оставалось притащить домой Барби Машу из гнезда и ждать появления в студии дедушки Амати.
Валькирия хрипло посмеивалась, представляя себе, как добрый дед Амати влезает в экран («влазит», как ошибочно говорила Валька), чтобы помочь бедной Барби Маше, которую медленно пилят тупым ножом по шее, причем Маша дико визжит и плачет (включена подлинная запись детского крика в коридоре близ зубного врача), а по столу растекается лужа клюквенного сока...
Дальше разговор у Вальки и Грязнова был такой (причем она стояла на четвереньках, заглядывая под кровать):
— Когда мы получим все, ты будешь кем хочешь.
— Кем? — говорил Сила из-под дивана.
— Ну хочешь, римским папой?
— А кто это?
— За границей он главный в церкви.
— Да ну... Молиться, что ли?.. Да ну!
— Хочешь — космонавтом?
— Да ну... Там у них еда из тюбиков... Выйти и то некуда...
— Хочешь — начальником на телевидении!..
— Да ну, на работу таскаться... К девяти утра...
— А кем ты хочешь быть?
Эдик поломался и сказал:
— Честно?
— Ну.
— Я хочу быть, как ты. Вообще все уметь. Понятно?
— Быть, как я?!! Да я двадцать лет училась! Жила, понимаешь, в диком месте, в горах! Диета, спорт, ни капли спиртного! Работала за компьютером! Никаких друзей, никаких гулянок! Я плаваю, как бобик! Я знаю языки! Хотя кончила всего четыре класса! Я могу все! Меня учил сам волшебник Амати! Он меня одобрял! Я главная на свете! То есть завтра буду главной... А ты... Ишь ты... Кто ты такой?! Ты кто?
— Я кто? Да я вообще не знаю... Ни отца, ни матери... Мне сказали, что мать меня бросила в мусорный контейнер, а дедушка с бабушкой нашли и забрали домой... Но я от них ушел... Они меня ругали, попрекали... Что я буду, как моя мать... Если не буду учиться. Что двойки... И учителя в школе зундели... А ребята били... Я ушел от всех... Я хочу быть самым главным, я всем покажу, кто я... Скажи мне, что для этого делать?
— Надо что? Учиться, учиться и учиться, как сказал один умный человек Ленин, который учился и потом всем показал, где раки зимуют! От это я понимаю! Это был мужик!
— Учиться я не буду. Не такой я дурак. Вон Толик с нашего двора не учился, а стал богатым. У него два ларька на рынке. У него целая группировка ребят. Он ездит в «мерседесе». Три жены. Все жены работают, деньги ему носят каждый день, а он только считает.
— Ой! — сказала Валька базарным голосом. — Ой! Видали мы твоего Толика. Его вчера взорвали его ребята прямо в «мерседесе»!
— Правда? — обрадовался Эдик, вылезая из-под дивана. — Вот хорошо! А я ему был должен три копейки еще с детства, он сказал, твой долг вырос неимоверно, ты сидишь на счетчике и должен мне миллиард. И я перестал приходить домой, так его боялся. Как отлично! — радовался Эдик. — Теперь вернусь к бабушке и дедушке.
— Не радуйся понапрасну, никто твоего Толика еще не тронул, но если ты меня будешь слушаться, я этого Толика взорву точно.
— Знаешь, и Гагика тоже.
— Ладно, ладно.
— И Хромого.
— И Хромого...
— Сегодня, — капризным тоном сказал Эдик.
— Сегодня я уже отработала.
— Ну ты и змея! А завтра?
— Посмотрим, как вести будешь... себя, — сказала Валька и пошла спать к себе в комнату. — Завтра, она обернулась и широко зевнула, мы с тобой пойдем на телевидение и завоюем весь мир.
И все эти глупые разговоры должны были слушать обе Барби.
— Он вылез из-под кровати и опять смотрит телевизор, — заключила свой рассказ Барби Кэт.
— Возвращайся ко мне, — сказала Барби Маша, — а утром будешь снова лежать в ящике и подслушивать.
И Барби Кэт вернулась в дедов домик, приняла ванну, переоделась и легла на Машину кровать.
А Барби Маша встала, немного поколдовала и оказалась у проходной на телевидении, где заступила на пост дежурного милиционера в виде красотки в мундире и сапогах.
Там ее и застал рассвет.
Барби Кэт уже лежала в грязном ящике на кухне у Валентины Ивановны и передавала Барби Маше:
— Она встала... Поднимает Эдика... Он не встает... Принесла чайник холодной воды... Поливает Эдика... Он закрылся подушкой и спит на мокром... Превратилась в кобру... Он залег под кровать... Кобра выгнала его из-под кровати... Он переодевается... Кричит: «Никто меня никогда не мог разбудить!» Обзывает ее гадюкой семибатюшной. Она превратилась в Валентину Ивановну... Попила чаю из носика чайника... Побежали ловить машину... Все.
— Вас слышу, конец сеанса, — ласково сказала милиционерка Маша и отключила переговорное устройство.
Прошло две минуты.
Тут же она заступила дорогу толстой накрашенной известной певице (в сопровождении сильно небритого, испуганного ассистента) со словами:
— Документы попрошу.
— Ооу, — запела певица, — нас, блин, не узнали...
— Что у вас есть на вход? — спросила Маша, берясь за кобуру.
— Испугала как не знаю что, — сказала певица и исчезла.
Тут же мимо милиционера быстро пробежал рыженький таракан и исчез в щели.
Сопровождающий певицу ассистент топтался у входа, и вдруг его окликнули из бюро пропусков:
— Господин Сила Львович Грязнов, есть такой?
— Есть! — рявкнул Эдик, и вскоре он был пропущен усатым милиционером, а красавицы милиционерки уже не было.
Звуки музыки
А что поделывает наш дедушка Иван?
Ведь Барби Маша, как мы знаем, с самого раннего утра исчезла, оставив деду кастрюлю вечно теплых макарон с томатным соусом.
Барбин домик стоял пустой.
Дед Иван, обнаружив эту пропажу, с утра толокся во дворе под старой липой, глядя вверх на вороньи гнезда, в прошлый раз именно ворона унесла у него Машу и спрятала на дереве.
Теперь он смотрел вверх и думал, настолько ли умны вороны, чтобы прятать свои находки каждый раз в новом месте.
Однако следовало на всякий случай проверить гнезда.
Дед, как говорится, сошел с круга — только что в кукольном домике сидели две Барби, Маша и Кэт, и вдруг такой фокус — нет ни одной.
Буквально испарились за ночь.
Для кого теперь, спрашивается, мастерить музыкальный инструмент под названием орган, если Маша украдена?
Побегав под липами, дед Иван снялся с места и, голодный, отправился на автобусе по знакомому маршруту в поселок Восточный, надеясь встретить там мальчика по прозвищу Чума, чтобы этот Чума оказал ему любезность и слазил еще раз на липу, посмотрел бы в гнездах насчет Барби Маши.
Ведь дедова работа над музыкальным органчиком почти подошла к концу, оставалось только отделать скамеечку для куклы Маши.
Причем дед Иван смастерил этот музыкальный инструмент с одной маленькой хитростью — стоило посадить Машу за органчик, как скамейка прогибалась, пружинка под ней растягивалась, задвижка отскакивала и сама собой начиналась музыка, а впечатление было, что играет кукла.
То есть органчик этот был замечательной игрушкой с механическим заводом (дед Иван уже подкрутил колесико) — не хватало только скамейки и куклы Маши для испытаний.
Спустя час осиротевший дед Иван, стало быть, уже бегал по поселку Восточный, и за ним следовали две уличные собаки — они, видимо, признали в нем старого друга и не отставали от него ни на шаг, а частенько и забегали вперед.
Дед искал мальчика Чуму в большом городе Восточный, ни на что не надеясь.
Была, правда, одна зацепка — местные пенсионерки.
Они наверняка знали и Чуму, и его мать Шашку.
Но дед Иван так и не решился обратиться к бабушкам, хотя они сидели наготове там и тут у подъездов на скамейках специально для информации (сбор и передача новостей, устная газета «Глаза жильцов»).
Но именно у них почему-то неловко было спрашивать, где здесь проживает парень Чума (имя дед забыл).
Не мог дед вот так просто взять и подойти к бабкам, которые по возрасту годились ему в невесты, и сказать: «Не знаете ли вы, где тут живет Чума или его мама Шашка?»
Бабульки наверняка бы подняли его на смех, обозвали психом и подумали бы, что это он таким путем хочет познакомиться с ними со всеми и жениться.
(Бабульки только об этом и мечтают всегда, чтобы иметь возможность сказать «во дурак больной» и посмеяться над каким-нибудь дедулькой.)
Тем не менее две собаки, сопровождавшие его, Дамка и Тузик, сразу догадались, кого ищет дед Иван.
Они помнили Ивана по прошлой встрече, когда им пришлось сопровождать куклу Барби в лес к тому месту, где дед Иван лежал без памяти, рукой в капкане.
Именно они спасли деда, так получилось.
А, как известно, если кто-то кого-то когда-то спас, то этот спаситель будет любить спасенного всю жизнь!
Тем более что дед Иван в прошлый раз еще и угостил Дамку с Тузиком хлебом, чем окончательно покорил сердца бедных собачьих нищенок.
И собаки, охваченные чувством любви к спасенному деду Ивану, нежно виляя хвостами, бежали впереди, оглядываясь и как бы приглашая его следовать за ними.
В это же самое время в городе, в квартире деда Ивана, зажегся свет, яркий, как в больнице во время операции...
Там вдруг зазвучал игрушечный орган — один, без деда и без Барби Маши (мало ли, соскочила пружинка в механизме), и музыка играла, орган вздыхал, рокотал, нежно переливался, как ручеек, и гудел, как оркестр трубачей.
То есть работал на полную мощность.
Соседки в доме так и замерли на своих кухнях, вороны в гнездах прилегли, дети за помойкой во дворе перестали привязывать коту на хвост консервную банку, кот перестал дико орать и вырвался из старой телогрейки, в которую его завернули умные ребята.
Дяденьки за длинным дощатым столом перестали стучать костяшками домино. Они начали нежно переставлять их, как будто играли в шахматы, и произошло еще одно событие: бутылка под скамейкой, почти полная, сама собой внезапно ахнула и опрокинулась навзничь как бы в обмороке, короче говоря, вылилась.
А органная музыка все играла.
И местный дворовый бандит вдруг перестал заботливо считать патроны, а пошел и выкинул их в ближайший пруд вместе с пистолетом, наручниками и охотничьим ножиком типа «белка».
После чего этот бандит побежал в церковь и там, весь дрожа (а музыка играла), купил сто свечек и поставил их у всех икон, а потом этот бандюга заказал панихиду по мамочке и папочке (убиенным Анатолию и Матильде), которых ему пришлось прикончить, а то бы они его вдвоем прикончили, такие дела.
Мы не будем здесь говорить, что волшебник мастер Амати спустился в дедову квартиру из своего хрустального дворца в Гималаях, нет.
Мастер Амати никуда не спускался.
Но его живо интересовали все музыкальные инструменты мира, и для знакомства с ними у мастера существовало несколько волшебных способов.
Мастер Амати и не был, и был в дедушкиной квартире, и он там и играл, и не играл на игрушечном органе, и этот орган остался прежним — а может быть, и приобрел какие-то новые свойства.
Во всяком случае, один человек, проезжавший мимо дедова дома, который не видел собственных детей вот уже пять лет и не вспоминал о них ни по каким праздникам, вдруг резко крутанул руль «мерседеса» и въехал во двор своего бывшего дома.
Затем этот человек взбежал на второй этаж и позвонил, а когда ему открыла старая бабушка и уже совсем было хотела плюнуть ему в лицо и на этом захлопнуть дверь, странный посетитель (а орган все играл и играл) быстро заскочил в квартиру, окинул взором всю нищую обстановку, увидел две бедняцкие кроватки детей, двух плюшевых старых мишек на подушках и множество зачитанных книг на полках — и только тогда он спросил старушку: «А дети в школе?» — и, не получив ответа, вынул из кармана свой большой кошелек и смирно положил на письменный стол.
Бабушка тоже слушала тихую музыку из-за стены и поэтому не сказала: «Обойдемся без тебя» (а это был ее собственный сын), а только прошептала со слезами: «Сердце тебе надо лечить, сердце», и на этом мы их оставим.
Органчик поиграл-поиграл, а потом вдруг яркий свет в окнах деда погас и музыка кончилась.
Доминошники тут же стали страшно стучать костяшками об стол, кто-то крикнул: «Рыба!», кто-то протянул длинную руку под стол и обнаружил там пустую бутылку, и все начали обвинять друг друга, произнося вслух заковыристые фразы.
То были слова, которых вы не найдете в школьных словарях (это особый язык, который никто не хочет знать, но понимают его все в отличие от английского, который все хотят знать, но никто не понимает).
Странно, кстати, было бы наоборот, если бы доминошники за столом начали выяснять отношения и кричать друг другу по-английски, к примеру, «кто есть кто?».
А за помойкой, как только музыка кончилась, дети тут же начали с веревкой, телогрейкой и консервной банкой искать кота.
Но кот уже сидел на крыше и с интересом смотрел, как бегают мальчики.
«Маленькие ведь, как мыши, думал кот, поймать и съесть».
А тот миллиардер, который только что оставил свой кошелек матери, тронув с места «мерседес» как раз, когда музыка прекратилась (то есть секунду спустя), подумал о том, что сделал большую глупость и надо бы вернуться, добрая мамаша отопрет. А уж как забрать лежащие на столе деньги, никого учить не надо — и этот человек решительно крутанул руль.
И его «мерседес» тут же крепко поцеловался с чужим автомобилем марки «чероки», и прохожий радостно воскликнул «Есть!», а из «чероки» уже вылезал владелец, похожий на трехкамерный холодильник, и на этом мы их тоже оставим, туда едут милиция с сиреной и «Скорая помощь».
Мы не говорим уже о том бандите, который, безоружный и со слезами на глазах, помолившись в церкви, побежал по собственной воле в отделение милиции и силой стал рваться в камеру предварительного заключения. Причем он лез на дежурного сержанта, как таран, на коленях, стуча лбом об пол и вопя: «Я убил своих родителей, Толю Хромого и Маню Кошелку, вы их знали».
И он так плакал и убивался, что над ним сжалились и пустили его в камеру.
Но вот музыка кончилась, и бандит стал вырываться из камеры заключения обратно с криком: «Обижаешь сироту, мусор!»
На этом мы их опять-таки оставим.
Дед Иван и подросток Чума
Тем временем дед Иван, пребывая в поселке Восточный, шел и шел за собаками Тузиком и Дамкой, пока не обнаружил мальчика Игорька-Чуму на улице — этот мальчик бегал по краю тротуара, тряся пачкой завтрашней газеты «Ленинский путь» (местная восточновская пресса).
Дед, смутившись, купил у него экземпляр и спросил:
— Не узнаешь?
— А чо надо? — ответил ему малец.
— Ты еще с матерью ко мне приходил, — сказал дедушка Иван.
— А чо надо? — возразил Чума-Игорек.
— Помнишь, ты на дерево лазал, — сказал Иван.
— Ну и чо надо? — сплюнул Игорек.
— Ты мне нужен опять, — сказал дед.
— И чо надо? — просипел Игорек.
— Помнишь, ты еще на дереве нашел... В гнезде... — Тут дед Иван замялся.
— А чо надо-то?! — крикнул Игорек-Чума деду. — Кольцо, да? Кольцо, да? Так его у матери отобрали, по голове стукнули, она в больнице, понял, да? Кольцо твое.
Дед Иван опешил.
— Ты что! Я не знал!
— Вота, — вежливо заключил Чума. — Рой отсюда, дед. Нет у нас кольца.
— Да мне кольца не надо, оно твое.
— Мое! — улыбнулся Игорек-Чума такой улыбкой, что собаки на всякий случай отошли на расстояние протянутой ноги.
— И как ты теперь?
— А чо надо? — опять ответил Игорек. — Чо те надо-то, начальник?
— Надо опять посмотреть гнезда, — твердо сказал дед Иван. — Что найдешь — то твое. А мне надо проверить, не украли ли опять куклу.
— Куклы кому нужны? — искренне удивился Чума.
— Воронам, сказал дед.
— А вам-то на что?
— Да это не мне, — соврал дед. — Выполняю заказ... А ты найдешь опять в гнезде что-нибудь, продашь, матери гостинца купишь.
— Ей сказали, надо минералку... Фрукты. А денег-то нету! — Тут Чума впервые пожаловался: — Не покупают газеты у меня!
Он посмотрел на дедушку Ивана своими маленькими голодными глазами.
Собаки подошли поближе и тоже слушали.
— Она уже неделю лежит, — сказал Игорек. — И есть нечего.
— Ну поехали! — сказал дед Иван. — У меня макароны есть.
— Вот газеты надо продать, — упорно произнес Игорек. — Тогда у меня у самого деньги будут. Мамке в больницу кто отнесет? Только я. А мать велела не брать ни у кого. Сказала, тебе сначала все дадут — и покурить, и угостят, и выпить предложат, а потом скажут: ты пил, ты ел, курил — отдавай деньги. Или иди воруй, убивай, зарабатывай с нами. Так скажут. Ей так сказали. Когда она была молодая. Ей знаешь как пришлось! Ты не знаешь, начальник! Вот они у нее и кольцо отобрали, как за те долги. Она плакала, не хотела отдавать.
Дед Иван оглянулся. Вокруг не было ни души.
— Так ты не здесь продавай газеты. Ты у автобусной остановки. Там хоть народу больше.
— Туда меня мужики не пускают... И тетки... Конкуренция.
— Ладно, сказал дед. Давай мне газеты, я сам продам.
Они пошли к автобусной остановке, где дед Иван, приосанясь, закричал тонким стариковским голосом:
— А вот кому завтрашний номер! Мэр города о воровстве! Куда уходят наши деньги! Маленькая зарплата и как с этим бороться!
(Дед сочинял вдохновенно.)
Редкие прохожие начали останавливаться. Пара милиционеров подошла, постояла и вдруг купила два номера.
Вдали, прячась за углом, маячил маленький Чума.
Всю пачку дед Иван продал за пять минут.
С раздувшимся карманом он пошел через площадь к Чуме.
Но его остановил какой-то парень.
— Деньги давай, дед, это не твоя территория. А это наша территория.
И тут бешено залаяли Дамка и Тузик.
Оскалясь, с пеной у рта, они кидались на парня, как охотничьи лайки на лося.
Парень отступил, споткнулся, упал.
Дамка кинулась к нему, самозабвенно лая. У нее, видно, были к нему свои счеты.
Тузик атаковал с другой стороны.
Парень вскочил и с проклятиями кинулся бежать, провожаемый храброй парой.
В это время подошел автобус.
Чума быстро среагировал и оказался в автобусе еще раньше деда.
Что самое интересное, обе собаки обнаружились под лавкой уже после отправления. Они лежали, тяжело дыша, и посматривали любящими глазами на деда.
Дедушка Иван даже начал строить планы, как приведет их домой, будет кормить макаронами, гулять с ними, и что если их вымыть и расчесать, то Дамка будет вылитый тибетский терьер с отклонениями в сторону борзой (ноги длинноваты и общая потрясающая худоба).
Что касается Тузика, то он был ростом и ногами похож на бульдога, только с хвостом бубликом и не такой высокий, а мордой Тузик смахивал бы на терьера (усы и бородка), если бы уши не подгуляли.
Дедушка Иван не мог признаться самому себе, что ему трудно возвращаться в пустой дом.
Однако деликатные собаки не стали никому навязываться, а сошли на первой же остановке «Фабрика-кухня». Видимо, ночью они подрабатывали сторожами.
Дед Иван, не глядя, отдал Игорьку-Чуме все деньги из кармана, зато Чума все их пересчитал.
Денег оказалось даже больше.
Может быть, кто-то по душевной доброте сунул Ивану лишнего, старикам не то что молодежи — все стараются помочь (хотя дед честно давал сдачу).
Или у него в кармане были собственные деньги.
— Ничего, важно, что не меньше! — сказал торжественно дед.
— Нам чужого не надо, — хмуро ответил Игорек и вернул сдачу.
— Это ты зря, но я тебя понимаю, — ответил дед.
Так они ехали навстречу приключениям, а тем временем волшебница Валькирия тоже не стояла на месте.
Волшебница Валькирия, она же телевизионный ведущий Валентина, она же ворона Валька, она же крыса Бесфамильная, даром времени не теряла и носилась по всему телевидению, как катер на воздушной подушке («подкидыш», по-морскому), а за ней на невидимой привязи, в виде водного лыжника, бороздил коридоры Сила Грязнов.
Валентина Ивановна, до одурения похожая на известную эстрадную певицу, хриплая, накрашенная, лохматая, в мини-юбке, отличалась от артистки в худшую сторону, т. е. имела необъяснимую привычку плевать на пол, ковыряться в носу и выражалась теми же словами, что и каменщик в том случае, когда ему на ногу падает второй кирпич, или слесарь при виде свороченного набок вентиля с горячей водой, которая течет прямо в руки.
Тем не менее Вальку ценило руководство, все у нее кипело, указания исполнялись, уже человек привез хирургические инструменты, другой был послан за клюквой и т. д.
Тем временем Валька в сопровождении Силы Грязнова летела по коридорам телевидения, направляясь на совещание.
И тут произошел один досадный случай.
Валька завернула за угол, заложив крутой вираж, а Сила Грязнов не вписался в поворот и затормозил, ткнувшись плечом о стену, и тут же влетел в объятия юной милиционерки.
— Ваши документы, — приказала милиционерка, ослепительно улыбаясь.
Сила Грязнов где-то уже видел это личико, то ли вчера в ящике кухонного стола, то ли сегодня у Валентины в сумке...
Эдик (Сила Грязнов), и без того скандальный, а тут еще и плечо задето, оскалился и сказал прямо в это чистенькое, намытое, кукольное лицо:
— Пошла ты!
При этом он отодвинул милиционерку пухлой рукой.
Но она не отодвинулась.
Мало того, здесь же, как по волшебству, оказался патруль, и Эдика повели выяснять насчет документов (пропуск на телевидение у него куда-то делся).
Повести-то Эдика повели, но он снова возник на том же месте в пустынном коридоре у поворота.
Вместо него исчезла юная милиционерка.
Причем она исчезла как-то постепенно, растаяла по частям.
На месте ее белокурой кукольной головы оказалось рыло Эдика, красное, с продолговатым носиком и без подбородка, но зато с редкими усишками.
Вы бы видели эту морду над безупречным мундиром, юбочкой и блестящими сапожками милиционерки!
Потом испарился мундир, вместо него возник мятый серенький пиджак Эдика и под ним шерстяной свитер того же цвета, не стиранный с момента покупки.
Затем улетучились розовые ножки и начищенные сапожки и выявились тускло-синие джинсы, желтые на коленях, и заплеванные зимние коричневые сапоги на каблуках, стоптанных внутрь: то есть вылитый Эдик.
Эдик встряхнулся, сшиб ноготком лишнюю нитку с рукава (вот где была, кстати, роковая ошибка новоявленного Силы Грязнова, но об этом позже) и косолапо побежал за Валентиной Ивановной.
А другой Сила Грязнов в то же время буянил в местном отделении милиции, крича, что он всех казнит в кипящей кастрюле и сменит правительство, что он главный на телевидении и в мире. Была срочно вызвана скорая психиатрическая помощь.
ЭТО НЕ ТЫ, ЭДИК!
Приключения деда Ивана только еще начинались, когда он привел мальчика Игорька Шашкина по кличке Чума к себе во двор, и Чума, поплевав на руки, подтянулся и полез вверх на большую старую липу.
Тут же под деревом собрались болельщики — бабушка с внуком, который тоже хотел лезть на дерево, и она его держала, как владелица бульдога держит своего пса при виде кошки, трехлетний же внук отчаянно вопил и молотил ногами в воздухе.
Далее под дерево пришли безработные мальчики, которые все еще не поймали кота и поэтому носили с собой на всякий случай консервную банку, телогрейку и бечевку для приспособления банки к кошачьему хвосту.
Кроме этого, за событиями наблюдали домохозяйки из окошек, привязанные к своим кастрюлям и бакам.
Вороны, поднявшись с гнезд, носились над двором с криками «грабят» и «это наши яйца, это не вами положено, не вами и будет взято».
Сконфуженный дед Иван тоже стал кричать Игорьку, чтобы он не брал вороньих яиц.
Мальчики тут же кинулись тоже на дерево.
Однако недаром Чума — Игорек Шашкин славился во всем поселке Восточный своими талантами.
Мальчики не смогли подняться туда, где ходил свободно, на манер акробата, Игорек, то перемещаясь на одних руках, а то и ходя, как по канату, по тонким веткам.
В гнездах не было ничего интересного — вороны, видимо, в этот период интересовались только старой ватой, шерстью и поролоном, и их жилища напоминали распоротые матрацы.
Куклы Барби не было нигде.
Единственное, что нашел Чума, кроме яиц, был парик золотистого оттенка, загаженный и утоптанный (в нем как раз, среди локонов, и лежало будущее потомство ворон).
Чума вытряс из него яйца обратно в гнездо и положил себе в карман, подумав, что парик можно выстирать и отдать матери, она давно мечтала о чем-нибудь таком.
Со своей добычей Шашкин ловко спустился, попрощался с расстроенным дедом и побежал на автобус, а парик еще появится в нашем рассказе, ибо это был тот самый волшебный парик неряхи Валькирии, надев который человек сразу становился похожим на Вальку, как две капли воды.
Валькирия хранила этот парик в одном из своих вороньих гнезд, и ее родственницы, натуральные вороны, начали использовать парик с его обратной стороны как натуральную подстилку — очень удобно, ведь парик и есть гнездо, в которое некоторые кладут свою лысую голову, как яйцо.
Так что Валькирия, когда увидела, во что обратился ее парик, плюнула и забыла его в гнезде навеки (не стирать же).
Этот-то парик Игорек и припас для мамочки.
А дед ни с чем вернулся к себе домой и, пребывая в плохом настроении, пообедал теплыми макаронами и сел заканчивать скамеечку для Барби.
Что касается волшебницы Валентины Ивановны, то она уже ждала Эдика у лифта на телевидении.
Кстати сказать, Валентина Ивановна не могла бы точно сказать, зачем вообще ей нужен был Эдик.
Сильно пьющий, ленивый и злобный, вдобавок ко всему думает только о себе («А не обо мне», говорила себе Валькирия), хотя все это ладно.
Ну моется только по субботам, размышляла Валькирия, почесываясь под париком, ну и я так моюсь, какая разница.
Далее Валькирия трезво рассуждала: ведь и я такая же, то есть много курю, пью и никогда не мою посуду, просто выкидаю! (Выкидываю, поправила она себя тут же, вспомнив уроки грамоты в Гималаях.)
А не мыла Валька посуду (а на фиг), потому что ела с газеты, будучи в душе вороной, иногда даже сидела на пустыре и рылась насчет червяков, которыми тут же и закусывала, и даже видавшие виды алкоголики из кустов наблюдали за этой картиной немного смущенно: сидит тетка на земле, выкапывает что-то из лужи и ест, обливаясь при этом грязью.
Но Валька ведь не видела себя со стороны в такие минуты.
Мало ли кто как ест. У человека часто нет времени и возможности контролировать свой аппетит.
Ну захотелось червячка заморить, ну и ладно.
А вот Эдика было как-то все время жалко.
Хотелось его кормить, баловать, покупать ему мороженое и цветные шарики, новые штаны и рубашечки, хотелось приобрести ему деревянную кроватку и трехколесный велосипед, ведро и совок для песка, игрушечные машинки, сачок для бабочек...
Но Эдику явно нужно было другое — власть над миром.
«Зачем?» — спрашивала себя Валькирия.
И так проживем.
«Мне не нужно ничего, — думала Валька, — его я как-никак прокормлю, будем ходить в парк, я его покатаю на качелях...»
(«Хочешь, сынок?» — мысленно говорила Валентина Ивановна.)
Наконец-то Эдик подбежал разболтанной походкой, как будто у него развинтились гайки, и волшебница Валентина с удовольствием на него посмотрела, сказала: «Успел, недовесок». И они оба вошли в лифт ехать на совещание, на так называемую «летучку».
На летучке В. И. встала во главе длинного стола заседаний, подумала, поковыряла в носу, вытерла палец о стену и быстро перечислила главные вечерние программы и как с ними бороться.
Первое: все фильмы, игры и новости снимаются с эфира долой.
Второе: вместо всего этого по все программам пускаются две передачи — «Сам лечу свою куклу» и «Сам варю себе суп».
Третье: готовы ли кастрюли, вода, плиты, картошка-моркошка и все остальное?
Четвертое: готов ли оркестр духовых инструментов с маршем Шопена (так называемый «Марш Фюнебр», похоронный)?
Далее: готовы ли клюквенный сок, острый нож, штопор для выковыривания глаз, шило для ушей?
Есть ли спички и свечка для раскаливания клещей и наготове ли сами клещи?
Построена ли маленькая виселица, и куплен ли шнурок к ней?
Докладывали помощники, водители, грузчики, ассистенты, операторы и звуковики.
Все уже было закуплено, в случае нехватки средств Валентина Ивановна ловко доставала откуда-то из-под стола (на самом деле из воздуха) толстые пачки валюты.
Люди просто горели на работе.
У всех были красные уши и чуткие руки, которые сами собой шевелились при виде денег.
— А кто сидит на телефонной связи с Гималаями? — орала В. И. — Нам нужно будет соединиться с домом Амати в момент казни!
Дело двигалось.
Сила Грязнов сидел в кресле, выпрямившись, как струнка, и маленькие глаза его сверкали неподдельной злобой.
Валентина Ивановна несколько раз говорила, что именно Грязнову должны подчиняться все, кто сидит за главным пультом. Именно он должен будет переключить действие в нужный момент на кастрюлю с кипящим супом.
Но, когда В. И. произнесла в очередной раз: «И все, что он скажет, все выполнять как из пушки, понял-нет?» — она посмотрела на Силу и как-то засомневалась.
Что-то в нем было не то.
И вдруг Валька потянула носом воздух.
Тут же она завопила:
— Сила! Эдик!
— Ну, — лениво откликнулся Эдик.
— Ты че воще, чудик? — спросила Валька. — Совсем, что ли, уже?
— Ниче, — ответил Сила Грязнов.
— Ты че, в натуре, надушился, нет?
— Нет, — сказал Сила Грязнов и как-то странно заколебался, заструился в воздухе.
— Бандиты, измена! — завопила Валькирия. — Это не ты! Не он! Он ничем не воняет!
Сила Грязнов как-то вяло сказал: