Того Эхуса вытащили из расщелины и забрали на Тхола; по словам Маркуса, зверь прожил еще неделю после того, как вылечил Анку, он словно бы отдал сестре последние крохи своей силы, выплеснул татки целебной крови и тихо угас…
Маркус предупредил, что сведения о кормильцах крайне скудные, и Коллегии приходится действовать наугад. После великого атлантического потопа письменные руководства были утеряны, но несколько тысяч лет Эхусам удалось продержаться за счет программ самоочистки и варварского использования детей. Раньше существовало мнение, что заставить зверя почковаться может только особый ребенок до достижения половой зрелости, но угадать такого ребенка тоже было непросто. Долгое время единственным способом угадать было усыпить ребенка и запихать его в пазуху. Зверь сам включал организм человека в оборот своих жидкостей и, не обнаружив повреждений, сигнализировал реаниматору… А если здорового ребенка не вынимали, Эхус начинал его использовать в качестве мусорного ведра, сбрасывая свои шлаки, подпитываясь спинномозговой жидкостью, продуктами желез и даже мозгом…
Ребенок умирал в восьмидесяти процентах случаев. И только в трех процентах после подобного паразитического симбиоза начиналась фаза почкования. Таким образом, кормильцами могли быть от трех до пяти процентов рождавшихся бастардов. Естественно, что ни одна психически здоровая мать не отдала бы свое дитя для эксперимента, и потому воровали детей, рожденных от мужчин-атлантов обычными женщинами. Или не воровали, а заранее договаривались о покупке ребенка.
К счастью, это приходилось делать нечасто. Коллегия старательно ограничивала численность посвященных долгожителей, и новенькие Эхусы требовались пять раз за столетие.
Но к середине восемнадцатого века мужчины Атласа старательно грешили с посторонними женщинами, от их сожительства появлялись дети с волосами кудрявыми и волнистыми, смуглые и бледные, узкоглазые и чернокожие дети. «Внутренние» браки заключались все реже, и в результате таких семейных скрещиваний появлялось все больше уродов…
За столетие дважды рождались навигаторы, их успевали определить и спасти прежде, чем Эхусы высосали их мозг. Их извлекли и вырастили, как наездников, внутри Тхолов. Пожалуй, успешный симбиоз с Тхолами-бочонками — это единственное, что удалось выяснить в отношении навигаторов. Они вырастали и старились, так и не осознав своего предназначения. Обе попытки нырнуть на дно Атлантики в поисках утонувшего острова закончились катастрофой. Навигаторы справились со сложнейшим управлением Тхолов практически без помощи наездников и провели в океане тысячи часов, но при попытке приблизиться к теоретическому месту катастрофы погибли…
Тем временем Эхусы практически перестали плодиться.
После встречи с семьей Луниных коллегам Маркуса удалось выяснить удивительную вещь. Это открытие настолько переворачивало взгляды Коллегии, что ученые не сразу решились о нем заявить. Способности кормильца могли передаваться через несколько поколений, при любых наслоениях чужих генов, и при этом они не терялись…
Ведь Вальке понадобился совсем небольшой толчок, чтобы совместить свою психику с психикой зверя и приспособить к нему организм.
Но гораздо важнее было другое открытие. Чем «дальше» от первого «скрещивания» атлантов с людьми находился ребенок, тем больше шансов возникало, что он выживет и заставит почковаться несколько Эхусов. В своем докладе перед Коллегией Маркус упирал именно на то, что несколько поколений людей без примеси крови атлантов создают своего рода иммунитет к разрушающим воздействиям Эхусов. Получалось, что веками реаниматоры поступали неправильно. Они мучили собственных детей, даже не догадываясь, что рядом живут правнуки бастардов — готовые кормильцы и навигаторы. Старцы культивировали идею собственной исключительности, но она рухнула в одночасье. Рухнула с таким треском, что Старшие советники растерялись, и в кулуарах Коллегии даже поползли разговоры о том, что русского мальчишку следует немедленно уничтожить. Пусть даже в ущерб собственному здоровью. Но Маркус и не скрывал от Вальки, что из-за него в Коллегии наметился жуткий раскол, и кровопролития удалось избежать, только благодаря вмешательству Фэйри и открытиям украинца Михаила Харченко. Харченко понятия не имел о существовании людей Атласа, но его работы по молекулярному кодированию пришлись как нельзя вовремя. Маркус убедил Коллегию, что профессора необходимо излечить от рака и предоставить ему новейшее оборудование для продолжения изысканий. Оказалось, что выкладки Харченко позволяют создать универсальную систему скоростных тестов для детей с целью поиска кормильцев…
В Коллегии быстро поняли, что если украинский профессор окажется прав, можно будет быстро и легко решить задачу, над которой старцы бьются уже несколько десятков лет. Не нужно будет воровать младенцев и месяцами наугад проверять их в Эхусах; достаточно будет обойти детей с простыми тестерами, вроде лакмусовых бумажек. Например, можно замаскироваться под рекламистов нового сорта конфет, или провести бесплатную прививку от гриппа…
Тогда родятся новые черепахи, и жизнь людей Атласа продлится еще на двадцать лет.
Но измученный болезнью и, вдобавок, раненый профессор спал в пазухе Эхуса. Лукас шепнул Вальке, что пока профессор не проснется, его, то есть Вальку, никто не тронет. Потому что идеи — это замечательно, но на практике никто еще не доказал, что мир кишит кормильцами.
На сей момент есть только один. Лунин Валентин, Россия.
Пока летели в вертолете, и Маркус болтал с Зурабом, Лукас поведал немало любопытного. Оказывается, в среде более-менее молодого поколения атлантов еще в девятнадцатом веке зародилась партия «возвращенцев». Некоторые технические детали Тхолов наталкивали на мысль, что на дне океанов могли сохраниться нетронутыми причалы…
Насчет причалов Лукас говорить не имел права, но после гибели его любимой и отстранения от службы на выпасе старик резко сдал. Он стал каким-то заторможенным, неопрятным и болтливым. Как ни странно, он по-своему привязался к Старшему. В Штаты он возвращаться не торопился, поскольку бывшие друзья из Коллегии не хотели иметь с ренегатом ничего общего. Лукас сопровождал на выпас профессора Харченко, затем, не найдя себе применения, вернулся к Вальке и вместе с ним отправился в Петербург. Конечно, одних их Маркус не ставил, в аэропорту встречала охрана, и пару охранников даже приставили к мамане…
Зато когда Валька потом заикнулся насчет этих самых причалов, Маркус разозлился и обещал отправить Лукаса за треп в Антарктиду. Старший уже давно понял, наблюдая эту троицу, что Маркус, при всей интеллигентности, был самым жестким и даже опасным. Мария могла наорать, вспыхивала по делу и без дела, хваталась за оружие, но истинные боевые качества проявляла, лишь находясь в боевой рубке Тхола. Для Лукаса ничего не стоило убить человека, если перед ним оказывался враг, но, при всей аскетичности и суровых привычках воина, по отношению к Старшему он проявлял странную мягкость.
Маркус был потомственным реаниматором, мастером своего дела, представителем самой уважаемой и таинственной касты. В дебрях Коллегии ходила шутка, что пастухи работают руками, наездники — спинным мозгом, а реаниматоры — головой. Маркус не терпел панибратства, улыбался редко, всякую свободную минуту Валька видел его с книгой либо с открытым «лептопом» в руках. Он никогда не угрожал, не кричал на наемных подчиненных, но одним взглядом мог довести человека до инфаркта.
Он долго смотрел на Валентина пронзительными черными глазами, потом подумал и все же высказался.
— Причалы, причалы… Существует несколько типов Тхолов. Не вздумай спрашивать, сколько всего. Если узнаю, что задал этот вопрос, сам тебя застрелю. Ты понял?
— Понял… — икнул Старший.
— Мы думаем, что до катастрофы типов летающих судов было намного больше, и каждый выполнял свои функции. Сейчас боевые наездники летают на дисковых, но для передвижения в воде, и особенно в космосе, подходят только «бочонки». Выражаясь понятнее, дисковый Тхол не обладает полной изоляцией от окружающей среды. Но это не все.
Еще пятьсот лет назад Коллегия запретила наездникам использовать «бочонки», после того как несколько человек погибло в попытках достичь затонувшей родины. Однако и позже находились заговорщики, в прошлом веке их стали называть «возвращенцами». Несколько «возвращенцев» убедили советников, что вся проблема в отсутствии навигатора.
О навигаторах тебе знать ни к чему. Задашь вопрос…
— Я понял!
— Хорошо. В последний раз они вышли в открытый космос, достигли орбиты Марса, а на обратном пути осуществили давний план. Презрев запреты Коллегии, нырнули на дно Атлантики. Шестеро молодых наездников, причем не бастарды, а наследники Атласа! Все они погибли. И погубили двух Тхолов…
— А зачем… — Старший понимал, что его вряд ли пристрелит человек, приставивший для его охраны дюжину головорезов, но вопрос хотелось сформулировать поумнее. — А зачем вам искать острова? Там сокровища?
На всякий пожарный Валька отодвинулся от Маркуса подальше и опасливо вжал голову в плечи. Но реаниматор не рассердился.
— «Бочонки» устроены иначе, совсем не так, как дисковые Тхолы… В рубках управления есть оборудование, с которым наездники не могут справиться. Это похоже на дополнительные посты… Рабочие места навигаторов. Можно кое-как добраться до орбиты Марса, но нереально рассчитать дальний перелет, понятно? Есть подозрение, что без вахты навигатора основной двигатель Тхола не включается вовсе. Есть подозрение, что некоторые координатные сетки способен прочитать лишь навигатор. Наши деды очень строго подходили к идее разделения ответственности и власти. Также есть подозрение, что некоторые внешние устройства Тхола выполняют функции причальных мачт…
— Причальных — кого?
— Мачт. Неясного назначения наросты между кольцами… Ммм, это надо видеть, но на экскурсию не надейся. В обычной атмосфере Земли, даже при шквальном ветре, Тхол не нуждается в кнехтах и якорях. Он слишком тяжелый. И без пилотов прекрасно справляется с фиксацией в заданном районе. Мы подозреваем, что на большой глубине Тхолу требуется слишком много энергии для поддержания жизнедеятельности. Ему необходимо где-то причалить, причем присосаться очень плотно, в прямом смысле слова, чтобы не допустить попадания в герметичные каналы воды. По каналам может подаваться пища, воздух — все что угодно… Но, возможно, это ошибочная точка зрения, и причалы существуют только вне нашей планеты…
— Это где же? — чуть не задохнулся Валька. — На Луне?
— Неизвестно, — Маркус пожал плечами. — Наездники все равно не понимают, как пользоваться большей частью приспособлений.
Больше ничего от реаниматора Валентин не добился. Зато позже проснулся Лукас и добавил немало интересного.
Благодаря заступничеству Маркуса для ретроградов из Коллегии время было упущено, а ученые, тем временем, сделали следующее открытие. Простой математический анализ показал, сколько тысяч правнуков атлантов гуляет по Земле. Под предлогом сбора анализов и прививок в ряде стран Коллегия провела масштабные исследования. Выяснилась очередная удивительная вещь.
Способности кормильца и навигатора особенно ярко проявлялись в шестом и седьмом поколениях, а дальше вновь угасали. Никто не мог найти причины явления. Возможно, таким образом конструкторами Эхусов была когда-то составлена биологическая программа. Чтобы не утомлять детей одного поколения. Чтобы не создавать касту посвященных. Чтобы постоянно вливать черепахам свежую кровь.
— Уже твой сын будет просто человек, — подвел итог Лукас.
…Хватаясь за ручки на стенах грузовика, Валька переваривал потоки информации. Почти все время они катились под уклон, и становилось все теплее. Наконец, наступил момент, когда Маркус отпер заднюю дверь. Моргая и потирая глаза, Старший спрыгнул в густую траву.
Выпас…
Все оказалось именно так, как он ожидал, и все равно у Вальки застрял в горле ком. Несколько секунд он не мог пошевелиться, просто озирался и втягивал ноздрями терпкий животный запах.
Впрочем, трава здесь тоже пахла совсем не так, как дома. Старший уже догадался, что выпас находится где-то в тропиках; вероятно даже, что здешние травы никогда не покрывались снегом, а здешняя вода никогда не превращалась в лед. Ему на руку немедленно уселось летучее насекомое абсолютно незнакомой породы, сантиметров трех в длину, с крапчатыми зелеными крыльями. Валька стряхнул неведомого жука и тут же увидел над головой цветок. Очень похож на колокольчик, только в сто раз больше, и пахнет, словно разлили флакон с духами…
Восемь Эхусов отдыхали посреди ровной, присыпанной свежим сеном поляны. Издалека они смотрелись, как инопланетные слоны, собравшиеся у водопоя. Там, вдали, действительно имелся водопой, проточная вода непрерывно журчала в широком желобе, затем скапливалась в озерце с бетонированным дном и уходила в подземную трубу. Размерами поляна не превышала половины футбольного поля, посреди нее кое-где росли крупные деревья с голыми стволами, а на высоте десятка метров была растянута маскировочная сеть. Сеть крепилась в кронах деревьев и покрывала выпас клетчатой тенью, пропуская к земле мириады острых солнечных лучей.
Грузовик въехал через железные ворота, и створки тут же почти бесшумно задвинулись. Позади, за воротами, Старший успел заметить узкий тенистый проезд меж двух рядов колючей проволоки и смуглое лицо в амбразуре дота. Стена, огибавшая выпас, поднималась на десятиметровую высоту, а снаружи к ней почти вплотную подступали скалы. Скорее всего, Эхусы паслись в жерле вулкана, потухшего пару миллионов лет назад. Изнутри ограду увивали зеленые побеги плюща, а на ее кромке поблескивали провода и шашечки изоляторов. Вдоль ограды по кругу бежала веселая песчаная дорожка. Непосредственно от выпаса проезжую часть отделяла еще одна ограда из клубящихся колючих ежей. Грузовик уперся бампером в калитку. Над выпасом висела неестественная, звенящая тишина.
Чуть слышно шелестели растяжки огромной маскировочной сети, шептал ветер в кронах, и жужжали мухи над свежим мясом.
Семь коричневых, бочкообразных туш, подогнув волосатые конечности, лениво переваривали пищу. По краю поляны трактор оставил три плоские прицепные платформы на колесах; на одной грудой были навалены фрукты, на другой — прессованная зеленая трава, а от третьей платформы заметно несло гнилью. Там Эхусов ждали туши забитых свиней, целиком, с клыкастыми головами и грязными копытами.
Внезапно в десятке метров соломенная подстилка зашевелилась, и оказалось, что это вовсе не подстилка, а спина еще одного гигантского «хамелеона». Эхус легко разогнул мохнатые колонны ног, обнажил бородавчатое брюхо нежного, почти сливочного цвета и направился к людям. Маркус своим ключом открыл узкую калитку в изгороди и поманил Старшего за собой. Лукас тоже протиснулся в щель.
Двое мужчин протянули руки и гладили бледно-розовую «бороду» огромной черепахи. «Борода», скорее похожая на виноградные гроздья, росла у Эхуса со всех сторон по краю туловища. Зверь слегка переступал с ноги на ногу, чешуйчатая спина непрерывно шевелилась. Невозможно было понять, узнал он своих хозяев или нет, нравятся ему касания рук или он просто проявляет вежливость…
Старший глядел, не в силах оторваться. Он не сразу заметил, что на поле находились еще люди. Два пастуха работали на маленьком тракторе с прицепным орудием, напоминающим сеялку. Сейчас они просто собирали мусор. Закончив круг, подошли поздороваться. С Маркусом оба обнялись, Валентину серьезно пожали руку, а Лукасу только кивнули.
Старший удивился. Эти двое тоже не выглядели юнцами и несли в себе признак иной человеческой породы. Мужчина и женщина, оба статные, с длинными, загрубевшими руками и коротким ежиком темных волос. За ухом у каждого подрагивали связные офхолдеры. Ни южной смуглой кожи, ни черных горящих глаз. Про себя Старший решил, что после обязательно докопается до истины, насчет истинной национальности атлантов…
Пастухи перекинулись с Маркусом несколькими фразами на чужом языке. Лукас уселся на краю поля и достал из кармана газету.
— Пошли, он там, я хочу, чтобы ты начал с этого, — Маркус указал на крайнего слева Эхуса.
Пастух проводил их к черепахе и приказал ей открыть пазуху. Валька хотел осторожно заглянуть внутрь, но навстречу с такой силой пахнуло кислым теплом, что он отшатнулся. Когда-то он уже имел счастье наблюдать, как Эхус реанимировал любовницу Лукаса, но тогда было темно и холодно, и от страха он почти ничего не запомнил.
— Может быть, не стоит? — без тени улыбки спросил Маркус.
— Все нормально, — отмахнулся Старший.
Про себя он решил, что не просто посмотрит одним глазком, но будет здесь находиться столько, сколько понадобится, чтобы пропало отвращение. Если понадобится, он заночует на поляне, в компании зверей, или будет неделю убирать за ними навоз. Он изо всех сил стыдил себя! Вот ведь тюфяк, собрался строить выпас в России, собрался людей там спасать, а страшно заглянуть внутрь пазухи…
Саму черепаху он нисколечко не боялся, хотя эта даже внешне не походила на «его» Эхуса, в котором Валька носился по саянской тайге. Местная была помоложе, чуть покороче и имела более яркую чешую. Вальку так и тянуло выпросить у пастуха офхолдер, прицепить его к уху и отдать черепахе парочку команд. Хотелось настолько, что живот начало сводить, точно не пил целый день — и вдруг увидел запотевший стакан с квасом… Он даже сам испугался своих желаний, а Маркус, внимательно наблюдавший за ним, что-то заметил.
— Они тоже чуют тебя, — заметил атлант. — Чуют кормильца. Каждый из них так и ждет, чтобы ты улегся в пазуху…
Старшего передернуло от этих слов, и опять он себя мысленно выругал. Он сам согласился, подписал договор, получил уйму денег, а теперь трусит, как последняя девчонка! Он сделал несколько вдохов и выдохов, покосился на темноволосого пастуха, но тот стоял, как изваяние, и никуда не торопился.
«Ну конечно, — сказал себе Старший. — Куда ему спешить? Триста лет тут махал граблями на свежем воздухе и еще столько же проживет…»
Эхус покорно лежал, подвернув волосатые лапы. Где-то в глубине его многотонного тела равномерно ухало сердце. Левая пазуха была открыта, и виднелся край ярко-розовой, пронизанной сосудами изнанки. По вороненой шкуре его покатой спины метались солнечные зайчики. Маскировочная сеть наверху мелко дрожала. Женщина-пастушка остановила трактор и, сидя на кожаном сиденье, рассматривала что-то в своих руках.
Один из Эхусов тяжело поднялся и пошел к озеру. Он забрался на самую глубину водоема, так что над поверхностью воды торчал маленький черный холмик. Жужжали мухи над свежениной. Лукас перевернул страницу. Несмотря на то что до него было метров тридцать, звук получился оглушительный,
— Тут всегда так тихо? — спросил Валентин.
— А тебе будет приятно, если во время работы начнут орать над головой или включат пилу? — отозвался Маркус. — Здесь восемь черепах, и только одна свободна, остальные загружены.
«Четырнадцать человек, — умножил Старший, — и так, год за годом, тысячи лет они пасутся и лечат…»
Он больше не робел, потому что нашел причину своей робости. Точнее, он знал причину и раньше, но старательно ее забывал, гнал от себя всеми методами. Все очень просто. В левой пазухе Эхуса лежал профессор Харченко; смотреть на него не очень-то хотелось, но это было вполне терпимо.
Но в правой пазухе спала Анка.
С простреленным легким и позвоночником. На сестру Старший посмотреть боялся, потому что совсем не приличествовало при всех пустить слезу.
— Ты должен, — негромко напомнил Маркус. — Ты кормилец, и должен привыкнуть к зрелищу реанимации. Или ты научишься переносить кровь спокойно, или…
— На кровь мне наплевать! — огрызнулся Старший. — Ладно, я… я попробую еще раз.
Со второго захода получилось куда успешнее. И внутри Эхуса не встретилось ничего жуткого. Профессор Харченко выглядел гораздо лучше, чем раньше. Старший видел его всего дважды, и то мельком, но был потрясен произошедшими переменами. В тесном коконе цвета разведенной марганцовки на боку покоился крепкий, щекастый мужчина лет сорока, до самых глаз заросший рыжей бородой. Михаил спал, слегка подогнув ноги и прижав к груди руки крест-накрест. Его бицепсы стали толще раза в два; Старший вспомнил, каким доходягой профессор был, когда они вместе мылись в бане у дяди Сани. Как объяснил Маркус, погружаться в пазуху можно в любом положении. Эхус все равно развернет правильно, как наиболее естественно для человеческого организма. Тут Старший немного воспрял духом; его совсем не грела мысль о том, что голую Анку может разглядывать любой кому не лень. И он уже спокойнее стал спрашивать, что это за кишка торчит у профессора из пупка, и почему сзади, на спине, видны черные дырки.
— Это не дырки, — засмеялся Маркус. — Это искусственные свищи для доступа к почкам и их чистки. Эхус диагностирует весь организм, но лечит поэтапно. Видимо, проблемы профессора не ограничивались опухолью…
— А в пупок зачем?
— А как, по-твоему, спящего кормить? Специальный канал обеспечивает доступ к желудку и кишечнику.
Старший поежился, но промолчал. Предстояло открыть правую пазуху.
Он со всей силы закусил нижнюю губу и придал лицу самое равнодушное выражение, но не сумел сдержать крика. Там, внутри, Анка двигалась.
— Дядя Маркус, она… она… — непослушными губами прошептал Старший, отскочил назад, споткнулся и грохнулся в жесткую вонючую солому.
Маркус и пастух рванулись к пазухе одновременно, потом перебросились парой слов и засмеялись.
— С ней полный порядок, Эхус проводит стимуляцию мышц, иначе они атрофируются, — успокоил реаниматор. — Девочке осталось максимум три дня а потом вы встретитесь уже дома. Теперь тебе предстоит обойти всех и просто послушать… Поговорим после.
Старший в сопровождении молчаливого пастуха трижды садился в карманы, и трижды ему прикрепляли к голове управляющий офхолдер. Но на этом неудобства не заканчивались; для кормильца нашлось кое-что пострашнее, чем пара пиявок, вцепившихся в кожу головы. Из нижнего «люка», ведущего в брюхо зверя, Маркус извлек нечто вроде гибкого широкого пояса, заставил Вальку закатать рубашку и приладил пояс на голое тело. Боли не было, только горячая удавка облегала талию все крепче и крепче. Старшего усадили в кресло пастуха и велели дышать часто и поверхностно, чтобы не мешать зверю верно найти точки сцепления…
Валька немного испугался, когда из-под багрового жгута, охватившего поясницу, словно средних размеров анаконда, тонкой струйкой потекла по боку кровь. Маркус вытирал бинтом и убеждал, что это неопасно. Главное — не терпеть боль, ни в коем случае! Сильная боль означает, что данный Эхус создан для другого кормильца и не соглашается рожать…
Больно стало где-то через полчаса, но реаниматор попросил еще немного потерпеть. После освобождения от живого «пояса» Валька нащупал запекшуюся ранку на позвоночнике и еще две — по бокам.
К вечеру он чувствовал себя в крайней степени истощения. Он не бегал, не дрался, не скакал на дискотеке. Вместо этого плотно покушал и провел больше четырех часов в сидячем положении, но устал так, что из третьей черепахи не смог самостоятельно выбраться.
— На сегодня достаточно, — подвел итог Маркус, скармливая Вальке горсть витаминов. — Голова болит?
— Ага… Дядя Маркус, они совсем не такие, как тот… Ну, который был у дяди Лукаса…
— Ничего не говори. Сейчас спи, итоги будем подводить послезавтра.
Его устроили на ночевку прямо в кузове грузовичка. Расстелили спальник, а поверх устроили палатку в палатке, натянули плотную противомоскитную сетку. Валька прихватил с собой в дорогу несколько журналов, плеер и кассеты с новыми записями, но захрапел, едва коснувшись щекой мохнатой изнанки спального мешка.
Наутро повторилось то же самое, только с гораздо более плачевными последствиями для «испытателя». Ранки от присосок Эхуса саднили и кровоточили вместо того, чтобы затянуться, как раньше, за три минуты. Уже первая с утра черепаха довела кормильца до судорог и рвоты. Пришлось целых два часа отлеживаться в домике пастухов; Маркус предложил сделать перерыв, но Старший воспротивился. Он поставил себе задачу: все закончить за три дня.
Когда к трем часам пополудни Вальку вытащили второго Эхуса, цветом кожи он походил на молодого аллигатора. Когда он очнулся, его голова лежала на коленях у женщины-пастуха. Женщина гладило по волосам, промокала лоб влажным полотенцем и тихо напевала. Ее муж приехал к края выпаса с полной тачкой свиных копыт и непереваренных костей. Семья пастухов смотрела на Старшего с ужасом.
— Они восхищаются тобой, — перевел Лукас с мелодичного языка слова женщины. — Они четыреста лет работают на этом выпасе и никогда еще не видели кормильца такой силы.
— Я тоже не помню случая, чтобы пять черепах подпустили одного пастуха… — вставил Лукас. — Невероятно!
— Еще три… — чувствуя новые позывы к рвоте, пробормотал Старший.
— Нет, дальше мучить тебя я не имею права. Существует угроза, что откажет печень. Сейчас поставим капельницу, выпьешь мясного бульона и будем спать…
Спать.
Вальке казалось, что он проспал целую вечность. Несколько раз он открывал глаза, смотрел мутным взором на свою зашинированную руку с торчащей из сгиба локтя иглой и снова проваливался в забытье. Больно не было, он плавал на ватном облаке. Он плавал и пытался докричаться до тех, кто бродил внизу, но они почему-то не слышали. Утро пятого дня принесло удачу. Валька нашел своего Эхуса. Седьмая по счету черепаха не отторгла его, и вместо отравления Старший почувствовал такой знакомый прежде прилив сил. В мгновение ока прекратилась дрожь в руках, наладилось круговое зрение, и полностью исчезла головная боль. Только теперь он понял, что остальные звери его всего-навсего терпели или… уважали в нем универсального пастуха.
Наверное, Старший мог бы их подчинить своей воле, мог бы заставить бегать и плавать, но не размножаться. Прежде чем началось бы почкование, чужеродная кровь черепах неминуемо бы его убила.
— Нашел! — не сдерживаясь, завопил он, что было мочи, и выскочил на спину зверю, даже не потрудившись отсоединить от головы теплые живые шланги.
Вальке было немножко обидно, что будущим отцом маленькой черепашки станет не тот Эхус, где последний день выздоравливала его сестра. Вот было бы здорово потом рассказать Анке!..
…Дальнейшее он помнил смутно, хотя все это произошло совсем недавно. Помнил, что Маркус долго говорил с кем-то по телефону, затем Вальке снова втыкали в руку иголку и мазали мазью воспаленные язвочки на затылке, возникшие после присосок. А Лукас читал что-то смешное из газеты, и снова они ехали на грузовике, но только вверх…
…Что-то случилось. Где он сейчас? Почему никто не отзывается? Может быть, Маркус ошибся, и одна из черепах все-таки отравила его своей кровью? Или он заболел уже после, в Архангельске? Или нет, какой Архангельск, он же маму встречал…
Но где он встречал маму, Старший так и не смог вспомнить. Мимо по коричневому морю проплывали светлые квадратики. Если за ними не следить, квадратики двигались медленнее, но стоило сосредоточься, как они ускорялись, сливаясь в бешеный хоровод…
Что же произошло после?..
Старшему казалось, что он весит несколько тонн. Он был беспомощным тяжелым слоном, упавшим в жирную медлительную реку, забитую илом и водорослями. Река несла его, обволакивала и все глубже засасывала во влажное чрево. Чей-то тонкий голос произнес: «Он просыпается, добавьте еще!» Старший обрадовался, что рядом люди, собрал в груди воздух для крика… и немедленно пошел ко дну.
Глава 4
ПЕСНИ И ТАНЦЫ
Анке давно не было так страшно.
Словно завороженная, боясь выдохнуть, она наблюдала, как в гостиную дома Луазье один за другим входили люди. Они еле передвигали ноги, словно тяжелые больные на прогулке, или при каждом шаге боялись наступить на битое стекло. Всего собралось девять человек, восемь мужчин и одна женщина. В чем-то они были неуловимо схожи между собой.
Аккуратные короткие стрижки, невзрачная одежда, сглаженные, ничем не выдающиеся черты лица. У троих, неудачно упавших, из носов и прокушенных губ шла кровь, но ни один из ночных гостей не пытался воспользоваться платком. Самый главный, который ворвался первым и намеревался застрелить Марию, стоял перед тетей Бертой и монотонно нудел, как трехгодовалый ребенок. У него была сильно разбита бровь, из ноздрей при каждом выдохе лезли розовые пузыри, голубая рубашка покрылась темными пятнами.
Кроме его бормотания до ушей Младшей доносился лишь звук работавшего наверху телевизора и горячее дыхание Бернара. Потом сбоку раздался резкий щелчок, и она чуть не подпрыгнула. Оказалось, это дядя Эвальд включил электрический чайник.
Глава септа переступал очень мягко, стараясь не задеть окаменевшие фигуры. Он ни минуты не сидел на месте. Сходил в гараж и вывел машину матери Бернара, старый длинный «форд»; затем, не спрашивая разрешения, поднялся наверх и вернулся с Анкиным чемоданчиком и рюкзаком Бернара. Сделал еще один рейс, пришел с грудой теплых свитеров и двумя канистрами родниковой воды. Прихватил из комода осветительные шашки, охотничьи ножи, фонари, груду медикаментов и консервов. Вряд ли старику приходилось каждый день встречаться с вооруженными бандами, но вел он себя весьма невозмутимо, постоянно демонстрируя родне, что именно он несет за все ответственность.
— Помогите мне, — поманил он Марию.
Мария поднялась с пола, ошалевшими глазами следя за происходящим. Однако она очень быстро справилась с испугом и приняла участие в сборах. Тетя Берта, не отрывая рук и ног от кровников, о чем-то негромко спрашивала у «пленных». Мужик в светлом костюме отвечал. Издали было заметно, что он слегка покачивается. Остальные члены его команды смотрели в пространство пустыми безжизненными глазами. Стив и Эндрю безмятежно посапывали, потягивали чай из пузатых фарфоровых чашек. Дядя Саня с закрытыми глазами грыз печенье; у него был такой же несчастный вид, как и у Бернара. Анке казалось, что обоих вот-вот стошнит. Питер Лотт щурился на огонь в камине, как сытый кот.
Вдруг в тишине что-то зашуршало.
Это у одного из мужчин не выдержал мочевой пузырь; на светлом паркете возле его ног растеклась лужа. Мужчина даже не опустил головы, даже не переступил с места на место; так и стоял, слегка переваливаясь с пяток на носки, словно водоросль, колыхаемая прибоем. Младшая судорожно сглотнула.
Дядя Эвальд по-хозяйски залез в холодильник и начал складывать в сумку пригодную для путешествия еду. Мария помогала ему, разливала в термосы кофе. Бернар крепко обнял Младшую за плечи, она была очень ему за это благодарна.
— Уходим, — сказал дядя Эвальд. — Бернар, поведет Мария, садись рядом с ней, покажешь дорогу. Там у вас еще цела тропа в обход болота, машина пройдет?
— Пройдет, я покажу.
Бернар встряхнул головой, словно просыпаясь от сна. Анке очень не хотелось отпускать его руку и оставаться одной среди застывших теплых манекенов. Они вдвоем по стеночке обошли гостиную и, хватая ртами свежий воздух, вывалились в ночь. Мария сидела на корточках возле черного минивэна и пыталась перелить бензин через шланг в канистру. Следом вышла тетя Берта под ручку с дядей Саней и телефоном в другой руке. Анка услышала, как снова полились звуки удивительного языка почти без единой согласной, и раза два прозвучало имя «Камилла». Тетя Берта бродила взад-вперед по крыльцу и словно бы кого-то умоляла по телефону. За ее спиной в свете горящих в камине поленьев покачивались зачарованные агенты. Питер Лотт невозмутимо сдавал карты для новой игры.
— Что теперь будет? — Младшая нетерпеливо подергала Бернара за ворот куртки. — Они так и останутся у вас дома, дядя Лотт и другие старички?
— Они будут удерживать Покрывало, пока мы не доберемся до сидов…
— А где это?
— Это могильники в Ирландии.
Анка решила, что ослышалась, но не стала переспрашивать.
Тетя Берта захлопнула телефон, и все трое взрослых горячо о чем-то заспорили.
— Бернар, что они говорят?
— Тетя Берта говорит, что Камилла позвонила сама.
— Как это? — опешила Младшая. — Она заранее про нас знала?
— Камилла — не совсем человек… Это сложно объяснить, я сам ее не видел. Она умеет ткать такое Покрывало, которое опутывает всю Англию. Безопасная ткань для Фэйри, но позволяет слышать, когда приходит беда. — Бернар прислушался к перебранке взрослых. — Камилла сказала тете Берте, что духи зовут. Сегодня утром она видела, как мы пойдем в Изнанку, и видела, кто из нас оттуда выйдет…
— Ох ты, Господи… — От этих слов у Анки все похолодело внутри. — А моя мама считает, что пустой болтовне нельзя верить. Если думать, что про тебя заранее все известно, то можно лапки сложить и помереть!
— Камилла не болтает попусту! — строго заметил дядя Эвальд. — Если она позвонила сама… кстати, она не знала телефона Берты… Это означает, что время настало.
— Какое время? — не понял Бернар.
Дядя Эвальд замялся с ответом, переглянулся с Бертой, но от ответа его избавил рев мотора. Мария закидывала в багажник сумки и рюкзаки.
— Какое время настало? — не унимался Бернар и, к неудовольствию Младшей, тут же перескочил на свой тарабарский язык.
— Я обязательно вам расскажу, — пообещал дядюшка. — Просто Камилла угадала то, что и так должно было случиться… спустя год. Но теперь времени ждать нет.
— Бернар, я не хочу никуда ехать, — прошептала Младшая.
То ли от прохладного ночного ветра, то ли от компании зомби за спиной ее начало не на шутку колотить.
— В машину! — рявкнула Мария, выплевывая бензин. Анка подумала, что великанша опять возвращается к своей манере всеми командовать.
— А кто такие «сиды»? — стукаясь головой на первой же кочке, спросила Анка.
Ее зажали со всех сторон, слева пыхтел дядя Саня, справа вонял табаком лохматый Эвальд. «Форд» натужно взревел и, покачиваясь, пополз в лес. Сначала ехали по ровной дорожке, но вскоре пошли сплошные пеньки. Младшая изо всех сил сжимала зубы, чтобы не прикусить язык. Мария вполголоса материлась, Бернар махал руками, тетя Берта стонала, прижатая к дверце.
— Сиды Тир нан Ог, — из темноты салона отозвался дядюшка Эвальд. По-русски он говорил со смешным, ласкающим слух акцентом. — Так назывались когда-то Священные холмы. Похожие могильники встречаются повсюду на островах и в северной Шотландии, их насыпали разные народы. Но не везде можно отыскать знахаря, умеющего приоткрыть ворота… Очень давно люди верили, что во время праздника Сауин можно попасть в Пограничье и оказаться в загробном мире…
— Сауин наступит только тридцать первого октября, — добавил Бернар.
— Оказаться в аду? — испуганно перебила Младшая.
Машина вырвалась из леса и покатила прямо по низкорослому кустарнику. Фары выхватывали из темноты узловатые ветки, в стекло бились насекомые, по днищу царапали корни. Бернар поспешно указывал Марии, куда свернуть, та выполняла команды, как заправский гонщик.
— Никакого ада не существует, — дядя Эвальд погладил Младшую по голове. — Это вы, обычные, придумали ад и рай, чтобы легче было ждать смерти. Есть этот мир и, возможно, множество других, в каждом из которых живут по своим правилам. Но нет такого мира, где жили бы по правилам, изложенным в Библии или в Коране.
— И рая тоже нет? — подождав, пока колеса снова попадут в колеи, спросила Анка.
— Возможно, что существует Пограничье, а за ним — Изнанка Священных холмов. Многие верят в это, но мало кто уходил туда. Еще меньше тех, кто вернулся…
Анка открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, как вдруг Мария ударила по тормозам и выключила фары. Двигатель продолжал тихонько постукивать. Тетя Берта опустила стекло, и в машину тут же ворвались сотни ночных ароматов. Младшая Вглядывалась в темноту, но различала лишь смутное шевеление листьев на фоне звездного неба.
— Впереди поворот и выезд на дорогу. Что мы имеем, Добрые Соседи? — отрывисто спросила Мария. Специально для Анки она говорила по-русски и, судя по всему, хорошо обдумала свой маленький спич. — Людей из моей обслуги наверняка захватили в плен или убили. Тхола я вызвать не могу, у меня нет с собой офхолдера. Район оцеплен, и у выезда на автостраду нас ждут. Отсюда видны габаритные огни машины, они даже не скрываются. На этом сарае мы далеко не уедем и, честно говоря, я считаю эту беготню пустой затеей.
— Ваши предложения? — вздохнул дядя Эвальд.
— Скоро они поймут, что с группой захвата что-то случилось, и вызовут подмогу. Если в деле британская разведка, они всю страну поставят на уши; нам не позволят доползти даже до границы графства, не то что переправиться в Ирландию… Нам следует отсидеться в лесу, пока мой связной не вызовет другого наездника. Я опасаюсь даже пользоваться своими телефонами, могут обнаружить нас со спутника. Возможно, следует бросить машину и пересечь шоссе пешком…
— На той стороне начинается участок Харрисонов, — вставил Бернар. — Шестьдесят акров леса, полно ручьев и лощин, где можно спрятаться…
У дядюшки Эвальда зазвонил телефон. Он поднял палец, призывая всех к молчанию, послушал и сказал:
— Камилла ждет нас.
Тетя Берта недовольно заговорила на английском, она была раздосадована, что в собственной стране не понимает ни слова. Пока Эвальд ей скороговоркой переводил, Младшая нащупала ладонь Бернара. Зажатая в жаркой тесноте между взрослыми, она вдруг заново пережила страшные моменты своего ранения. Вначале — тупой удар в грудь, звон в ушах, удар затылком о мерзлую землю, наползающая ватная темнота. Младшая даже не успела понять, что произошло, как оказалась совсем в другом месте. Внутри черепахи. Ей показалось тогда, что она — курица, которую бесконечно варят в кипящем бульоне
Когда был жив папаня, они всей семьей дважды выезжали на юг, и Анка хорошо запомнила ни с чем не сравнимое ощущение морского побережья. Настоящее южное пекло, плеск Черного моря, соль на коже и удивительные открытия по ночам. Ночью можно распахнуть окна и полной грудью вдохнуть остывающий жар, который никогда не остынет до конца. А потом, уже сидя на чемоданах, испытывать щемящую жалость к себе и не верить, что все это было взаправду, не верить, что существует мир, где никогда не наметает сугробов выше человеческого роста, и где никогда не трещат деревья от сорокаградусного мороза.
Она очнулась в пазухе Эхуса. Там тоже было нестерпимо жарко, но жар шел изнутри ее тела. Она ворочалась, открывала рот, высовывала язык, как собака, пытаясь хоть немного погасить бушующее внутри пламя. Она видела только темноту, перед глазами мелькали огненные круги. Казалось, что закипает кровь в каждом сосуде, сердце с трудом раздувалось и опадало в такт мощному сердцу черепахи. Анка протягивала руки во все стороны, но наталкивалась лишь на мокрое и горячее. Она снова представила себя курицей и провалилась в бурлящую лаву. Когда она очнулась в следующий раз, над головой крутился вентилятор, и очень болела спина.
Слева от постели сидел Валька, а справа — Бернар. И Бернар держал ее за руку… Прямо как сейчас.
— Бернар! — позвала Младшая. — Бернар, я не знаю, что такое «навигатор»… Что они хотят от меня?
Мария продолжала вполголоса переругиваться с дядей Эвальдом и тетей Бертой. В запале они забыли о дяде Сане и перешли на английский.
— Они хотят тебя спасти… — Бернар сжал ее ледяную ладошку. — Они считают, что ты сумеешь пришвартовать Тхола к подводным причалам их затонувшего острова.
— Я?! — У Младшей от удивления в голове перепутались все слова. — Шва… швартовать?!
— Ну-ка тихо, дети, — шикнул на Анку дядюшка Эвальд.
Теперь по телефону с кем-то переругивалась Мария.
— Даже хуже, чем я ожидала, — подвела она итог, щелчком захлопывая трубку. — В комиссариаты разосланы фотографии девочки и спущена информация, что ее похитители могут оказать сопротивление.
— Похитители? — ахнул дядя Саня. — Это мы «похитители»? Но мы еще даже не выбрались из леса!
— Все продумано заранее, они не надеялись на успех штурма, — мрачно кивнула Мария. В неясном свете приборной панели, Анка видела лишь ее блестящие глаза. — Теперь я убеждена, что Лукас заговорил. Они намерены вывернуть Коллегии руки, впервые у ЦРУ такой шанс…
— Вы полагаете, это американцы? — спросил дядя Эвальд.
— Пока неясно, — Мария стукнула кулаком в стекло, — Мой информатор черпает данные в среде агентов Интерпола. Чтобы у вас не возникало нелепых надежд вырваться на материк, могу добавить, что в тоннеле под Ла-Маншем проверяют каждую машину…
— Но остаются еще порты…
— И паромные переправы…
— Посмотрите на себя внимательно. Такую компанию спрятать труднее, чем труппу китайского цирка! Нас может вытащить только Тхол, но его придется долго ждать, — мрачно резюмировала Мария. — Или вас хватит на то, чтобы парализовать всю полицию Англии?
Дядя Эвальд извинился и спешно затараторил с тетей Бертой. К удивлению Анки, пожилая леди выглядела крайне спокойной. Она вела себя так, словно не сидела посреди ночи в лесу, ожидая нападения полиции, а уютно дремала под пледом в собственном замке. Анка немножко подумала и притянула к себе Бернара. Он наклонился с переднего сиденья.
— А тетя Берта самая главная, да?
Бернар засмеялся. Его теплые кудри щекотали Анке нос.
— Она не главная, она — хранитель Традиций в нашем септе. Септ не может принять серьезных решений, если они не соответствуют законам и нарушают запреты Традиции.
Анка еще немножко подумала, вдыхая запах его волос. Бернар тихонько пожимал ей ладошку. Младшая слышала, как в темноте, над ее головой, переругиваются взрослые.
— А дядя Эвальд — не хранитель?
— Дядя Эвальд боится за тебя, а тетя Берта говорит, что ты справишься.
— С чем справлюсь? — насторожилась Анка.
— Ну… ты же — обычная, а обычным нет дороги в Изнанку… — замялся Бернар. — Дядя Эвальд уверен, что Камилла будет следовать Обрядам и Традициям. Для тебя и для Марии могут придумать испытание, вроде нашего Ритуала Имени…
— Я справлюсь, если не надо носить ничего тяжелого. Мне дядя Маркус сказал, что нельзя тяжести поднимать.
— Носить? Нет, носить не придется… — Анке показалось, что Бернар знает гораздо больше, чем говорит. — В преданиях описаны очень неприятные обряды…
— Бернар, почему ты хитришь со мной? Что за обряды?
— Я не хитрю! — Бернар погладил ее пальцы. — Я даже не знаю, что означает мой Ритуал имени. Об этом не принято говорить, но… Просто будь готова к тому, что придется увидеть смерть.
— Ведьма захочет меня убить?!
— Нет, не так. Просто у Фэйри принято, что взрослым может стать лишь тот, кто встретил смерть сознательно и не убежал от нее.
— Так ты… ты даже не знаешь, как проходила этот обряд Каролина?
— Нет, это невозможно знать. Обычно Ритуал для каждого подростка придумывают главы септов… Ты тоже не сможешь никому рассказать. Это будет что-то такое, что человек не может никому рассказать до конца жизни.
— А как ты считаешь, я справлюсь?..
Вместо ответа он провел ей указательным пальцем по бровям. Анка почувствовала, что краснеет, и обрадовалась, что в машине так темно. За три недели, проведенные в Англии, они поцеловались всего лишь раз, и то в аэропорту, когда Бернар ездил ее встречать. Да и тот поцелуй получился скомканным, Анка потом всю дорогу корила себя за то, что первая отпрянула, застеснявшись дяди Филиппа, хотя он старательно не смотрел в их сторону. А когда они добрались до дома, Младшая была настолько восхищена, что все мысли о поцелуе вылетели у нее из головы.
Они бродили по дому, взявшись за руки. Младшая с изумлением узнала, что у каждого из родственников Бернара есть своя комната, и еще три комнаты для гостей; и два туалета, несмотря на то что вокруг стеной возвышался лес, и ванны с горячей водой на обоих этажах; и телевизор чуть ли не во всю стену, и взаправдашний камин, как показывали в кино про Шерлока Холмса; и ручные птицы, и лошади, на которых можно кататься; и потрясающих размеров кухня, с рядом висящих разнокалиберных сковородок, пучками травы под потолком и зевом кирпичной плиты… Бернар познакомил ее с мамой; та оказалась очень красивой, и у Анки даже слегка сжалось сердце от зависти; она тут же вспомнила свою маманю, в каком состоянии та прилетела в Петербург. Мама Бернара была моложе ее матери всего на два года, но выглядела как сестренка своей старшей дочери. В первый вечер она вела себя немножко напряженно, но перед сном сама пришла к Анке в комнату и принесла ей в подарок замечательный джинсовый костюм. Она смеялась и сказала, что тот, кто имеет дело с ее сыном, должен быть готов ползать по лесу, падать в лужи, и костюмчик как раз подойдет для этой цели. А после, специально для знакомства, приехали сестры Бернара. Девочки вначале показались Анке надутыми задаваками, но вскоре выяснилось, что это совсем не так: обе очень милые, особенно старшая, Каролина. Просто они не понимали, как себя вести с гостьей, и немножко побаивались, чем закончатся странные отношения брата и русской. Обе воспитывались в доме тетки и не посещали школу для обычных детей, но Каролине в этом году предстояло поступление в университет, и она со смехом заявила, что будет изучать на примере Анны повадки своих будущих сокурсниц… Обе сестры так мило и смешно коверкали русские слова, и вскоре Анка уже не чувствовала никакой неловкости, хотя между ними постоянно оставалось нечто вроде невидимой преграды.
Особенно остро это чувство охватывало ее, когда наступал вечер и семья Луазье собиралась на крыльце. Они не трепались, не грызли семечки, не играли на гитарах. Иногда приезжал кто-то из близких родственников; Бернар называл таких членами их фина. Родственники также садились рядком и просто молчали. Если Анка спускалась вниз, ее никто не прогонял, но Бернар знаками давал понять, что мешать не следует.
Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы разгадать очевидное — эти удивительные Фэйри ухитряются общаться без единого слова. Дважды Луазье собирались всей толпой и сами уезжали к родственникам, оставляя Анку одну. Бернар сразу предупредил ее, что взять с собой не сможет, потому что речь идет о Ритуалах. Но пережить одной вечер оказалось совсем не страшно, столько всего интересного обнаружилось в доме и вокруг него.
Когда Луазье укатывали, она бродила по комнатам, трогала деревянные перила лестниц, книжные корешки и намытую до блеска кухонную электронику. Младшая не привыкла никому завидовать — наверное потому, что до сей поры не встречала никого, кто бы жил намного лучше нее. Конечно, у архангельских, да и питерских родственников житье было побогаче, но и бед своих хватало. Анка помнила, какая роскошь окружала ее во дворце Марии в Калькутте, да ведь люди Атласа не являлись, строго говоря, нормальными людьми. Они зарабатывали свои несметные состояния веками…
А вот здешняя простая английская семья, они… они жили, как настоящие буржуи. Чего уж говорить о тех буржуях, что окопались в городах…
Но самым захватывающим для Анки стали не экскурсии в Бирмингем, Ливерпуль и Лондон, а коллективные вылазки в лес. Папа Бернара разрешил сыну брать Анку с собой.
Это было круто, пожалуй, даже круче, чем фокусы Копперфильда, которые Младшая видела по телевизору. Потому что там были просто фокусы, это и ребенку понятно, а здесь перед ней разворачивалось самое настоящее колдовство. Правда, Бернар настаивал, что это совсем не колдовство, а обязательные Ритуалы, которые надо соблюдать, иначе Благий двор придет в запустение.
Они собирали вокруг себя десятки и сотни мелких лесных зверьков и птиц. Они затягивали песню, больше похожую на вой, и если Анка слушала ее близко и дольше пяти минут, в голове у нее начиналась тупая вибрация, потом она распространялась на все тело; хотелось вскочить и начать приплясывать. Папа Бернара сказал, что это не беда, лишь слабые отголоски колдовства Неблагого двора, ведь Темные Фэйри умели когда-то затанцевать случайного прохожего до смерти. А завывать подобным образом называлось «петь с маленькими народцами». Если этого не делать, народцы леса могли забыть древние договоры, Анка не спрашивала, о каких таких договорах идет речь; она просто сидела на пне, застыв, как изваяние боясь пошевелить пальцем или громко вздохнуть, до самого конца действия.
Они водили нелепые и устрашающие хороводы, Вначале квадратом разжигали четыре маленьких костерка и кидали туда коренья. От костров шел сладковатый дурманящий запашок, нечто среднее между запахом паленого сахара и коньячных сигарок. Мама Бернара брала дочерей за руки, к ним присоединялись другие родственницы женского пола, и вместе они начинали отплясывать вокруг отдельно стоящего дубка или бузины. При этом они тоже напевали, но это был совсем другой язык, чем у мужчин, и совсем иные мотивы. Женщины издавали низкие горловые звуки, больше похожие на клекот хищных птиц. Бернар шепнул Анке, что песня Холма исполняется на языке Горных Фэйри, на котором несколько тысяч лет никто не разговаривает.
Они притоптывали и раскачивались все быстрее и быстрее, трясли головами, и в их расширенных зрачках плясало пламя костров. Рты кривились, по подбородкам стекала слюна, пышные прически вставали дыбом, превращая головы в раздутые шары. Младшая наблюдала за пляской издалека, с ужасом убеждаясь, что и Каролина, и Мардж, и даже пожилые соседки совершенно перестают себя контролировать. Они скакали вокруг дерева, совсем как настоящие ведьмы, вскидывали ноги, задирали вверх руки; и специально надетые длинные зеленые платья развевались, как флаги безумного войска. В какой-то момент, без видимых причин, женщины и девушки валились на землю, песня прерывалась, и несколько минут все приходили в себя. Затем молча шли к ручью, купались и возвращались в дом. В гостиную уже никто не выходил, расползались по комнатам, а утром вели себя как ни в чем не бывало. Младшая заметила, что после ночных плясок мама Бернара из ванной идет не в супружескую спальню, а ложится в комнате Каролины. Все это было дико и непонятно.
Но самым страшным Анке казалось то, что творилось с погодой. Бешеный ветер мог раздувать кроны деревьев, ледяные градины — лупить о крышу, сбивать листья, но стоило одной из теток Бернара затянуть песню и сделать первые шаркающие шаги вокруг какого-нибудь ствола, как наступал полный штиль. Костры горели ровно, словно их развели в камине, а не посреди лесной поляны.
Младшая наблюдала за танцами Холма издалека, сидя рядом с Бернаром на толстенной ветке вяза. Когда они пробирались вдоль вечерней опушки, в обход луга, ее не оставляла мысль, что уж сегодня точно следует ждать поцелуев. У Анки даже сомнений не было, что Бернар не зря пригласил ее шпионить за родственницами; ведь все остальное время они оба оставались на виду и не могли себе позволить ничего лишнего. Младшая убеждала себя, что не хочет и не может хотеть ничего «лишнего» с этим кудрявым, тощеньким колдуном… но с каждым днем все сильнее убеждалась в обратном. Именно с ним она и мечтала начать…
Но Бернар совсем не торопился, хотя наедине он тоже вел себя странно, прятал глаза и не знал, куда девать руки. «Ну обними же меня, обними, — мысленно умоляла Анка, сидя рядом с ним на широкой замшелой ветке, — обними, и я обещаю, что не отодвинь…» Но вслух она сказала совсем другое. Она попросила Бернара объяснить смысл всей этой беготни вокруг куста бузины. Тут парень впервые замялся и начал шептать нечто невразумительное. А спустя миг Анка уже забыла, что совсем недавно минут двадцать начищала зубы и готовилась целоваться.
Потому что на лугу не только стих ветер, но начались и другие, не менее диковинные превращения. В низких тучах наметилось вращение, послышался тонкий свист, и вдруг прямо над лугом небо расчистилось, и засияли звезды.
Анка невольно прижалась к своему спутнику, и тут он наконец ее обнял, но все ожидаемое удовольствие так и не пришло. Потому что на них надвигалась вертикальная водяная завеса. От того места, где они сидели, до четырех огоньков костров было не меньше сотни метров, и оттуда, точно из эпицентра невидимого взрыва, стремительно распространялась стена раскаленного воздуха, выдавливая перед собой мокрый вечерний туман.
Когда сырой фронт ударил в лицо, Анка невольно зажмурилась, а Бернар только засмеялся. Стало очень тихо, остался только далекий гул, какой бывает, когда ныряешь у самого берега и снизу смотришь на накатывающуюся волну. А вслед за хлестким ударом воды пришла сухая жара, точно в предбаннике. Когда Младшая осмелилась разлепить левый глаз, ее одежда и волосы снова стали абсолютно сухими; а в лесу заметно потеплело.
— Как… как они это делают? — наблюдая за кружащимися зелеными фигурками, шепотом спросила она.
— Они призвали Зеленого духа, чтобы он изгнал болезни, — почесав затылок, просто ответил парень. Сколько Младшая ни билась, других объяснений не последовало.
Но и поцеловаться не получилось.
Мужчины тоже танцевали, но на мужские танцы Младшей было разрешено взглянуть лишь издалека. Каролина взяла ее за руку, отвела за излучину ручья, в орешник. Там старшая сестра Бернара заставила Анку улечься ничком в мокрую траву. Каролина заявила, что мужчины их все равно видят и слышат, но если не высовываться, то все притворятся, что ничего не заметили. Анка немедленно начала стучать зубами, но вскоре позабыла про холод и про сырость. Зрелище того стоило, куда там Копперфильду! На сей раз Зеленый дух не разгонял тучи и не устраивал посреди поля парилку. Мужчин было шестеро — четверо взрослых, Бернар и еще один молодой парень. Луна как раз спряталась за облака, и Младшая долго не могла понять, чем они там занимаются.
Сначала мужчины обнимали деревья. Ветра не было совершенно, Фэйри прикасались к стволам очень нежно, но не прошло и минуты, как вся рощица заходила ходуном. Листья тряслись, ветки трепетали, издавая непрерывный сухой стук, от которого у Анки что-то переворачивалось в животе. Лунный диск вырвался из объятий облаков, и в серебристом свете отчетливо стала видна стройная фигура Филиппа. Он стоял, широко расставив босые ступни, и в каждой руке сжимал по тонкому стволу орешника. Потом ноги его подломились, мужчина медленно опустился на колени, поникнув головой. Локти Филиппа чуть не вывернулись в суставах, но он так и не разжал пальцы. Анка чуть не вскрикнула, ей хотелось обратить внимание остальных, что их родственнику нехорошо, но Каролина вовремя зажала ей рот.
Остальным родственникам тоже было нехорошо. Они рывками перемещались в тени низкорослых деревьев и сипло дышали, как загнанные звери. У Анки не получалось различить, где же среди них Бернар. Зато потом, когда Луна выкатилась в зенит, им стало так хорошо, что Младшая всерьез испугалась за сердце своего друга. Потому что он, вслед за отцом и остальными, скакал, не переставая, больше двух часов. Больше всего это походило на странную смесь казацких плясок и цыганочки; впрочем, Младшая готова была признать, что подобные телодвижения ее завораживают.
Фэйри выступали вприсядку, выкидывая ноги попеременно в стороны, хлопая себя руками по бедрам и поочередно выкрикивая какое-то сложное заклинание. Старшие дядья затягивали басами и надолго замирали на стонущей басовой ноте, затем вплетались дребезжащие тенора, и мелодия становилась похожей на извилистую колючую змею… Младшая не заметила, когда мужчины расстались с одеждой. Оказалось, они чем-то до блеска натерли тела. Ореховая роща гудела, каждое деревцо стонало и подрагивало, словно рядом в землю вбивали сваи…
Анка не сразу сообразила, что с ней. Она лежала навзничь, под головой — свернутая кофта, а сверху склонилась озабоченная Каролина, брызгая из бутылки на лицо минеральной водой. Рядом шумел ручей; видимо, сестра Бернара оттащила ее в бессознательном состоянии довольно далеко.
— Что случилось? — Анка сделала попытку приподняться на непослушных руках, но они не желали ее держать.
— Тебе нельзя смотреть, — расстроенно отозвалась девушка. — Папа будет меня… — Она показала кулачком, как ей достанется, и заулыбалась.
— Зачем они пляшут? — Анка вдруг подумала, что Каролина тоже видела мужчин совсем без одежды, и залилась краской. Хорошо еще, что вокруг стоял почти полный мрак! Песня Фэйри глухо слышалась вдали, но весь бешеный настрой пропал. Младшей было холодно, она вдруг почувствовала, что вся насквозь промокла и вдобавок заработала несколько серьезных ссадин.
— Они вяжут Покрывало, — коротко ответила Каролина. — Пойдем домой. И не ходи больше вечером в лес…
— Но Бернар обещал, что мне будет можно…
— Бернар ничего не мог обещать, — довольно резко оборвала девушка. — Он еще не прошел Ритуал Имени. Я привела тебя сюда потому, что разрешил отец, а Бернар не имеет права голоса…
— Но он же… Он уже умеет призывать волков.
— Говорить с волками — еще не значит стать полноправным членом фина, — Каролина помогла Анке подняться, отряхнула с ее куртки налипшие комья земли. — Пошли домой, мама беспокоится…
— А ты?..
— Я — взрослая, — коротко отрубила Каролина.
— А они надолго там?…
— Не дождешься, часов до двух. Не переживай, ничего с твоим Бернаром не случится.
— И вовсе он не «мой»! — вспыхнула Анка.
— Ах, не обижайся, пока еще твой…
— Как это?.. — У Младшей внутри что-то надломилось, — Что значит «пока »?
Каролина часто путала русские слова, и Анка втайне понадеялась, что сейчас наступил как раз тот случай.
— Пока не пройдет Осенний Ритуал, — развеяла надежды Каролина. — А разве он тебе не говорил? Тогда спроси у него сама…
— Нет, пожалуйста! — взмолилась Анка. — Ну, Каролиночка, милая, скажи мне… Мы что, не сможем с ним больше быть друзьями?
— Уфф!.. Друзьями как раз сможете, — Каролина продолжала шагать, непонятно как находя дорогу в полной темноте.
Такой ответ понравился Младшей еще меньше.
— Каролина, ну, пожалуйста…
— Хорошо! — старшая сестра Бернара остановилась так внезапно, что Анка с разбегу воткнулась ей в спину. — Запомни, Анна, ты никогда не узнаешь, что такое Ритуал Имени, потому что ты — обычная! Когда наступает осень шестнадцатого года жизни, в канун священного праздника Сауин, Фэйри становятся взрослыми. Когда-то… когда-то наш народ тоже впадал в беспамятство, и молодые не желали проходить Ритуал, а родители жалели своих детей. Сказать тебе, девочка, чем это кончилось, сказать?!
Младшая могла только кивнуть. Она не видела лица Каролины, но горячее дыхание буквально обжигало ей щеку. Сестра Бернара была такая же маленькая и хрупкая, как все ее родственники.
— Фэйри, забывшие Ритуал Имени, женились на обычных и выходили за них замуж. И рожали ублюдков!
— Так значит дети все-таки…
— Молчи! Они так делали в средние века, тысячу лет назад, потому что фины надеялись спасти своих детей от истребления! Но ничего не помогло, рожденные дети все равно становились добычей клириков. Напротив, стало еще хуже; власти начали преследовать не только Фэйри, но и семьи тех обычных, кто породнился с нами. Слишком, заметны были эти дети, слишком отличались от тупых, толстоногих обычных! Если не веришь, спроси у тети Берты, она наизусть знает Хроники…
Я не помню точных дат, но тогда начались восстания крестьян, были убиты почти все Горные Фэйри, а кто уцелел — навсегда ушли в Священные холмы. Тогда собралась Палата, и главы септов обратились к колдунам-отшельникам за помощью. И колдуны, в числе прочего, сказали, что надо соблюдать Традиции и Ритуалы, иначе нашему народу грозит смерть…
— И что? Что было дальше? — У Анки внезапно сел голос.
— Дальше?.. — Каролина ненадолго задумалась. — Главы септов вернули старый Ритуал, и он спасает нас от вымирания…
— Так это же здорово… — несмело высказалась Анка.
— Здорово, — согласилась во мраке собеседница. — Потому что во время Ритуала мы и встречаем смерть.
Глава 5
ЛОШАДИ И КОШКИ
— Сколько вам понадобится времени? — спросила Мария.
— Не больше двух секунд, если там только один автомобиль.
— А вдруг их там внутри четверо?
— Мы справимся, — отрезала тетя Берта. — Проблема в том, как их выманить из машины.
— Только что вы обезвредили девятерых.
— Вот именно, — огрызнулась тетя Берта. — Мы устали. Кроме того, в тот момент мы находились в помещении, и нас было пятеро…
— Достаточно, — перебила наездница. — Если все так сложно, я пойду и уложу их одна.
— Это крайняя мера, — очень спокойно, как будто речь шла о травле крыс, отозвался дядя Эвальд. — Мы находимся на территории частного владения. Убитый спецагент навсегда испортит жизнь семье Луазье…
— Зато на противоположной обочине начинается земля Харрисона, — как бы невзначай подсказала тетя Берта.
— Совсем другое дело, — повеселела Мария и вытащила пистолет.
Дядя Саня хихикнул, показав в темноте длинные белые зубы. Его обычно гладкая бородка воинственно задралась вверх. Дядюшка Эвальд произнес русское ругательство. Саня засмеялся.
Я не мог отделаться от мысли, что мы все вместе сходим с ума.
— Нет! — дядя Эвальд перегородил Марии дорогу. — Здесь вы ни в кого не станете стрелять.
— Ради девчонки я убью кого угодно, — парировала наездница, и от ее тона мне стало холодно. — Кажется, мы обо всем договорились?
— Я верно вас поняла, советница? — дружелюбно откликнулась тетя Берта. Она уже вышла из машины и потихоньку обходила капот. — Коллегия в панике, вам велено перестрелять весь мир, лишь бы спасти десяток мумий, от которых давно никому нет пользы? А то что здесь останутся трупы, вам наплевать?
— Бернар, — ласково позвал дядя Эвальд, — Вы не прогуляетесь с Анной? Сумеете их выманить?
— Конечно, — я толкнул дверцу. — Мы отвлечем их!
Я выпрыгнул наружу и оказался по колено в мокрой траве. Пахло близкой грозой, бензином и духами тети Берты. Я потянул носом. От людей, спрятавшихся в фургончике на шоссе, здорово несло потом. Наверное, они устали караулить в духоте, а выходить наружу им не позволяло начальство. Последний момент мне очень не понравился. Эти люди подходили к охоте чересчур серьезно.
В этот момент я пожалел, что старики не послушали папу и не позволили ему свистеть.
Дядюшка Эвальд тоже вышел из машины и выпустил Анку. Луна скрылась за тучу; я не различал их лиц, лишь очертания фигур.
— Нет, — заупрямилась Мария. — Девочку нельзя посылать на риск. Если вы не в состоянии помочь, так не чините мне препятствий!
Великанша оказалась между моими кровниками. В спину ей дышал Саня, тетя Берта медленно двигалась в обход капота, дядюшка перекрывал тропу.
— Соседи, бросьте ваши штучки, — громко зачастила Мария, в ее руке еле слышно звякнуло оружие, — Я здесь для того, чтобы с этой девочкой ничего не случилось! Берта, ни шагу, иначе, клянусь, я…
— Что?