А вдруг он и впрямь сказал Марселю, что Кэт его служанка? Во всяком случае, судя по обращению с ней хозяина дома, тот именно так и считал. Неприятная мысль обожгла Кэт, но выяснять подробности она не стала.

— А как же с возвращением на улицу Роз? — спросила она.

— Мы непременно пойдем туда днем, как только я закончу переговоры с Марселем.

Рассерженная, обиженная и отчасти недоумевающая, Кэт тем не менее согласилась оставить Гильома наедине с Марселем.

— Прекрасно! — презрительно фыркнула она. — Пойду посмотрю, устроит ли служанку моя компания.

Она резко повернулась и, охваченная раздражением, отправилась на кухню. По крайней мере, хоть сорочку выстирает.



К тому времени, когда появился Гильом, чтобы отвести Кэт на улицу Роз, сорочка была выстирана, высушена и снова надета.

Кэт собрала свои немногочисленные вещи и попрощалась с Марией, которая вела себя вполне дружелюбно на протяжении того недолгого времени, что они провели вместе. Марсель был занят, поэтому она не смогла поблагодарить его лично — да, по правде говоря, и не очень жаждала этого, поскольку было в нем что-то такое, отчего по спине у нее пробегал неприятный холодок. Ей хотелось знать, испытывает ли Гильом такое же ощущение, но спрашивать она не стала. Скоро она встретится с père, и это не будет иметь никакого значения.

— Пожалуйста, передай ему мою благодарность, когда вернешься, — сказала она Гильому, когда они спускались по лестнице.

— Можешь рассчитывать на меня, — галантно ответил он. — Я тебя не подведу.

— Не очень-то я верю твоим обещаниям — ты едва не подвел меня сегодня. Я начала думать, что ты так никогда и не оторвешься от своего приятеля.

— Ты же знаешь, мы разрабатывали планы мятежа, — взволнованно, с затаенной надеждой сказал Гильом. — Этьен Марсель убежден, что, если мы временно присоединимся к Наварре, король может потерпеть поражение.

— Но… Наварра же настоящее чудовище! По-твоему, ему можно доверять?

— Не знаю. Но, думаю, над этим стоит хорошенько поразмыслить.

Услышав неуверенность в его голосе, она подумала, что он прав в своих колебаниях. Однако этот странный союз навязывал ему сильный, энергичный, умеющий убеждать политик, и в дипломатии Каль ему не ровня.

«Может, нужно попытаться отговорить его. Ни к чему хорошему это не приведет».

— Гильом, я думаю… — начала Кэт.

— Что?

— Ох, ничего. Не важно. — Совсем скоро она встретится с père, и все эти заботы ее не будут касаться. — Я просто хотела сказать, что желаю тебе удачи в твоем деле и благодарна за то, что ты проводил меня. — Потом она сменила тему. — Твоя «минутка» затянулась так надолго! Мария милая девушка, но эта ее болтовня — мадам то, мсье это! Бедняжка и понятия не имеет, что творится за стенами дома. Я бы умерла, выпади мне такая судьба.

— Тогда будь благодарна Богу, что Он не уготовил для тебя эту участь и ты знаешь что-то, кроме подневольной работы. Однако заметь себе: Мария живет в приличном доме, всегда сыта, и время от времени ей перепадают одно-два су. За пределами Парижа мало кто может этим похвастаться. Да и здесь, если уж на то пошло. И Марсель, в соответствии со своей философией, предоставляет ей некоторую свободу. В его доме часто бывают очень влиятельные люди. Возможно, он хочет показать им пример того, как нужно обращаться со слугами.

«Уж очень он восхищается этим Марселем, — внезапно подумала Кэт, снова охваченная беспокойством. — Это наверняка влияет на ход его мыслей».

— Тем не менее она остается служанкой.

— Это так. Ее свобода ограничена. И ты, леди, гораздо свободнее нее.

«Если это можно назвать свободой».

Однако она почувствовала себя пристыженной; по сути, он был прав.

— Я благодарна за все, чем Бог одарил меня. Однако Создатель прихотлив в своих дарах — то дает, то отнимает. Думаю, Он играет со мной.

— Ты не больше и не меньше игрушка в руках Бога, чем любой смертный.

Она замедлила шаг, остановилась и пристально посмотрела на него.

— Нет, Гильом, больше. Бог с особым увлечением играет со мной. И с père. Больше, чем ты даже можешь себе представить.

В его взгляде, прикованном к ее лицу, вспыхнуло любопытство.

— Умоляю, расскажи, что ты имеешь в виду.

Его интерес казался таким искренним; возникло искушение открыться ему. Это было бы такое облегчение — свободно говорить о своей жизни с кем-то, кроме Алехандро, — какого она не знала со времен детства. Однако она не вправе принимать такое решение самостоятельно.

«Нужно обсудить эту идею с père», — подумала она.

— Я… я хотела бы, но должна сначала поговорить с père.

Его разбирало любопытство, но даже сильнее этого было внезапно вспыхнувшее осознание того, что совсем скоро Кэт вернется к Алехандро и вся ее привязанность, все любящее внимание будут полностью обращены на него. Само ее присутствие рядом действовало на Каля успокаивающе, и на один краткий миг в его сердце вспыхнуло желание сбросить с себя все навалившиеся обязанности, оставить позади борьбу и неизбежно сопутствующее ей кровопролитие. Снова стать как все, жить жизнью обычного мужчины, со всеми ее тяготами, испытаниями и мимолетными радостями.

«Если бы она, пусть еще совсем девочка, была рядом, это облагородило бы всю мою жизнь! Поистине, это судьба!»

Однако она вот-вот покинет его. С каждым шагом, приближающим их к месту встречи, мысль о надвигающейся разлуке с Кэт становилась все более мучительной. До улицы Роз оставалось совсем немного, когда Каль набрался мужества взять девушку за руку и заставить ее остановиться.

— Знаю, ты торопишься, но мне хотелось бы прежде обсудить кое-что с тобой, — сказал он. — Мне было бы очень приятно сознавать, что я смогу снова увидеться с тобой, когда все это безумие закончится. — Потом, совсем тихо, он добавил: — Если, конечно, ты тоже хочешь этого.

Их взгляды на мгновение встретились, но Кэт тут же отвернулась. Ее щеки пылали.

— Мне тоже было бы приятно, — прошептала она.

— Как твой père отнесется к идее, чтобы ты осталась со мной?

На ее лице возникло удивленное выражение.

— Только я?

— Нет, — тут же поправился Гильом. — Я, конечно, имел в виду вас обоих.

Кэт переполняли странные, незнакомые эмоции: надежда, волнение, радостное предвкушение; однако реальность их нынешнего положения перекрывала все.

— Понятия не имею, как он отнесется к этому плану. Если ты имеешь в виду, что мы станем твоими соратниками, он вряд ли согласится. Однако пусть лучше он сам даст тебе ответ.

Каль взял ее за руку. По контрасту с его собственной ее ладонь была маленькой и изящной. Задавая следующий вопрос, он постарался вложить в него уверенность, которой на самом деле не чувствовал.

— А ты не против, чтобы я поговорил с ним об этом?

— Нет, Гильом, я… мне кажется… думаю, я буду рада.

Он продолжал допытываться, неуклонно стремясь к тому, к чему, он надеялся, эти расспросы выведут.

— А если бы ты могла бы ответить на мой вопрос сама, что бы ты сказала?

— Думаю, да.

Выражение непритворного счастья на его лице поразило ее.

— Однако я должна учитывать желания père, — быстро добавила она.

— Лекарь был бы очень полезен для нашего дела.

— Уверяю тебя, он не захочет участвовать в войне.

— А как насчет целительницы? Я видел, на что ты способна.

Кэт еле заметно улыбнулась.

— Мне еще учиться и учиться, однако я попыталась бы стать полезной.

— Я видел, какую пользу ты можешь принести. Вообще-то даже если бы ты просто оставалась рядом со мной, даруя успокоение самим своим присутствием, я был бы счастлив.

Признавшись, таким образом, во взаимной привязанности, пусть и в достаточно расплывчатых выражениях, они продолжили путь.



Первый день пленения Алехандро провел в предоставленной ему маленькой комнате в приятном одиночестве. Вездесущие охранники оставались снаружи; два сильных солдата не разговаривали друг с другом, но стоически выполняли возложенную на них задачу. Алехандро не сомневался, что, попытайся он вырваться из заточения, они мгновенно набросятся на него. Однако пока он вел себя хорошо, они не беспокоили его.

Мансардное помещение, где он находился, было не лишено комфорта. Здесь хватало воздуха, потолок недавно побелили, и проникающий сквозь окно свет, отражаясь от наклонной поверхности, наполнял все пространство теплым мерцанием. Де Шальяк был настолько добр, что снабдил его для отвлечения внимания изумительной вещью, редкой и очень ценной, — недавно приобретенной рукописью греческой трагедии, за что Алехандро испытывал к нему благодарность, хотя и вступавшую в противоречие со всеми остальными его чувствами по отношению к этому человеку. Видимо, де Шальяк тем самым хотел продемонстрировать, что заботится о досуге своего пленника. И хотя Алехандро плохо знал греческий и отчасти позабыл даже то, что знал, поскольку отец не поощрял его в этом направлении, он помнил достаточно, чтобы почувствовать все очарование книги. Однако это почти насильственно навязанное ему развлечение не рассеивало постоянной, гнетущей тревоги; Алехандро опасался, что сделал неверный выбор, поручив Гильому Калю заботу о Кэт.

«Если она хоть как-то пострадает, я убью его собственными руками, — думал он. — Обреку на такие муки, которых не испытывал ни один христианин».

Послышался шелест одежды и звуки приближающихся шагов. Подняв взгляд, Алехандро увидел стоящего в дверном проеме де Шальяка.

— Приветствую вас, коллега, — величественно кивнул ему француз. — Как поживаете столь прекрасным днем?

Алехандро с холодным негодованием смотрел на своего хозяина.

— Неплохо, если не считать того, что я в плену.

— Я предпочел бы, чтобы вы чувствовали себя гостем в моем доме. — Де Шальяк поджал губы в полуулыбке. — Просто пока лишенным возможности покинуть его.

— Ваше гостеприимство не знает себе равных, коллега, в особенности с учетом того, в какие времена мы живем. И все же считаю своим долгом сказать: я предпочел бы страдать на свободе, чем быть обласканным у вас в плену.

— Советую не забывать, что не исключен и такой вариант: вы будете страдать у меня в плену, — с кривой улыбкой ответил де Шальяк.

Алехандро медленно поднялся и подошел к нему.

— Я не настолько глуп, чтобы не учитывать эту возможность.

Де Шальяк рассмеялся.

— Я никогда не считал вас глупым, друг мой.

— Вам нет нужды льстить мне, де Шальяк. Вы можете позволить себе быть со мной искренним. Мы не друзья. Если же вы считаете иначе, тогда ваше представление о дружбе гораздо шире моего. Друзья не держат друг друга в кандалах.

— Прошу вас, Алехандро! — воскликнул француз. — Вы не в кандалах.

— Однако я не свободен покинуть вас.

— Я просто не могу допустить, чтобы вы покинули меня до того, как я в полной мере получу удовольствие от вашего визита. Видите ли, у меня в отношении вас большие планы. Нам столько всего нужно обсудить! Признаюсь, я давно жаждал этой встречи. На протяжении многих лет, по правде говоря. И пожалуйста, не думайте, что пребывание здесь — это время, пропавшее даром. Завтра вечером у меня будет прием, как я вам уже говорил. Думаю, общество весьма известных людей не только доставит вам удовольствие, но и окажет на вас плодотворное воздействие.

— Предпочитаю сам выбирать себе компанию, — холодно ответил Алехандро. — А вы не боитесь, что меня могут узнать? И отберут у вас новую игрушку.

Де Шальяк вперил в него ледяной взгляд голубых глаз и отчеканил:

— Уверяю, коллега, я не играю с вами. Не сомневайтесь, если до этого дойдет, вы поймете.

Алехандро решил больше пока не нарываться.

— Может быть, пока я лишь ожидаю этого, вы будете столь добры и вернете мне мою рукопись? Работа над ней только начата. И хотя греки доставили мне огромное удовольствие, хотелось бы, как вы выразились, не тратить времени даром. Пока вы решаете, что со мной делать.

Де Шальяк замер, не говоря ни слова. Алехандро вглядывался в его лицо, пытаясь разгадать обуревавшие того эмоции. Он увидел подавляемый гнев, безусловно, и сомнения относительно того, как поступить. Однако было и еще что-то, отчасти неожиданное. Казалось, де Шальяк… уязвлен. После долгой паузы он произнес:

— Полагаю, можно вернуть вам рукопись — если это отвлечет вас.

Алехандро кивнул в знак благодарности.

— В таком случае, до завтра.

С этими словами де Шальяк вышел.

Алехандро застыл, глядя в окно.

«До завтра? — думал он. — Завтра меня здесь не будет».



Кэт успешно боролась со слезами почти до самого Дома с колоннами, но когда они с Гильомом в последний раз свернули за угол, не выдержала и расплакалась. Поначалу он хотел войти с ней через переднюю дверь, но, увидев, что в приемной горит свет, передумал и повел Кэт через кухню.

Дверь, как и следовало ожидать, открыла Мария.

— Что это, вы вернулись?

Слезы так и лились из глаз Кэт. По-сестрински кудахча, Мария втянула плачущую девушку внутрь и, сердито глянув на Каля, усадила ее на стул. Снова вперив обвиняющий взгляд в молодого человека, она проворковала, обращаясь к Кэт:

— Что он вам сделал, этот зверь?

Каль, естественно, запротестовал, однако Мария тут же выставила его из кухни.

— Идите к своим мужчинам, — сердито заявила она. — Они наверху, придумывают новые способы, как заставить женщин плакать.

Ему ничего не оставалось, как повиноваться.

— Выпейте вот это, — продолжала Мария, наливая Кэт стакан крепкого красного вина. — Оно успокоит ваши нервы, а, похоже, как раз это сейчас и требуется. Что, этот мужлан плохо обошелся с вами?

Кэт с трудом заговорила, продолжая безуспешно бороться со слезами.

— Гильом не сделал мне ничего плохого. Напротив, он был очень добр и сдержал свое обещание. Мы должны были встретиться с моим père в заранее обусловленном месте, но когда пришли туда, его там не оказалось. — Она повысила голос. — И самое страшное, это огорчило меня не так сильно, как должно было бы. Я совсем запуталась! Вдруг с père случилось что-то ужасное? А я… я…

— Ох, замолчите! — откликнулась Мария. — Не высказывайте таких нечестивых мыслей. Уверена, он просто задержался.

— А вот я совсем не уверена! Прошло столько времени, и ему пора быть здесь. Мы договорились только об этой встрече, но не о том, что будет дальше… И вдобавок, — рыдала Кэт, — я хочу остаться с Гильомом! Не знаю, что и делать. Это все так сбивает с толку.

Мария обхватила Кэт за плечи и попыталась успокоить ее.

— И расстраивает. Еще бы! Вы разрываетесь между отцом и любовником, но ведь рано или поздно такое случается со всеми женщинами.

— Он мне не любовник, но… но…

— Но вы хотели бы, чтобы он им стал.

— Да! Нет! Не знаю! Ох, как можно не понимать собственного сердца?

— Когда кто-то понимал собственное сердце? Нужно просто подождать, пока оно заговорит само.

Кэт устремила на Марию страдающий взгляд.

— А что мне делать до тех пор? У меня нет дома, я не могу найти père, а еще и Гильом… Это все так ново для меня…

— Конечно, вам нужно оставаться здесь, в доме господина Марселя. Он человек великодушный и не выставит вас. Да и я этого не допущу! У него сейчас полно дел, а мадам далеко, и то, что вы здесь, для меня просто подарок!

Кэт попыталась запротестовать, но служанка не стала ее слушать.

— Да не беспокойтесь вы так! По правде говоря, я считаю, что от вас может быть толк. В конце концов, в доме два кавалера, а чтобы обслужить двух кавалеров, требуется по крайней мере сотня дам, согласны? Хотя они в жизни этого не признают.

Кэт не имела опыта, на основе которого могла бы согласиться с этим утверждением или опровергнуть его, но возражать не стала.

— Я не знаю привычек молодого господина, но, может, вы насчет них лучше осведомлены. — Мария подмигнула Кэт. — И уж конечно, ваш господин предпочел бы, чтобы его вонючую одежду стирали вы. — Она захихикала. — Да и мне бы этого хотелось.

— Но что он подумает, если я начну его обслуживать? Может, вообразит, что я его… женщина? Я вовсе не уверена, что хочу этого.

— Он подумает, как много потеряет, если вы не станете делать этого, и будет вдвойне стараться угодить вам. Вытрите-ка слезы и возьмите себя в руки. Поверьте моему опыту, скоро вам все станет ясно.

Оставшуюся часть дня они провели, готовя скромный ужин. После трапезы джентльмены снова удалились наверх для продолжения своих стратегических споров, и Мария помогла Кэт вымыть длинные волосы. Пока они сохли, Кэт учила служанку играть в карты, от чего та пришла в полный восторг, поскольку раньше не была знакома с этой игрой.

— Ты быстро соображаешь, — заметила Кэт.

— А толку-то? Только у благородных есть время на такие пустые развлечения. Это мсье Каль научил вас?

В ответ Кэт сказала правду, хотя и не всю.

— Когда-то моя мать прислуживала одной высокородной леди в Англии.

«Если бы только я могла признаться, насколько высокородной!»

— Там она узнала много интересного и научила меня, — закончила Кэт.

— Я заметила, что вы очень милая и воспитанная, — сказала Мария. — Интересно, откуда у вас это?

— Можно многому научиться, просто наблюдая, — ответила Кэт в надежде, что такого объяснения будет достаточно.

Мария засмеялась.

— Ну да, в надежде, что это сделает тебя богатой.

— Не завидуй богатым, — заметила Кэт. — Они не всегда счастливейшие из людей.

— Хотела бы я убедиться в этом на собственном опыте. — Служанка с победоносным видом раскрыла свои карты. — Можете не сомневаться, я сумела бы доказать, что вы не правы.

Внезапно игру прервал звон колокольчика — это Марсель вызывал служанку. Мария тут же положила карты и заторопилась вверх по лестнице. Спустя несколько мгновений она вернулась и оживленно сообщила:

— Мсье прево нужно отправить сообщение. Одну он не стал бы меня посылать, но сказал, что раз мы вдвоем, ничего с нами не случится. То есть если вы, конечно, захотите составить мне компанию. Дело может подождать до утра, но я не против глотнуть свежего воздуха. Это недалеко.

Пока девушки добирались до места назначения, Кэт все время вспоминала выражение беспокойства, возникшее на лице Гильома, когда она уходила. Странно, но его очевидное волнение за нее было приятно; она почувствовала бы себя обиженной, если бы он со спокойной душой отпустил ее, пусть и ненадолго.

По правде говоря, она почти только и думала, что о нем, с тех пор как они признались друг другу… как бы это правильнее выразиться… в любви?

«Нет, это слишком сильное слово. В преданности? Он предан своему делу больше, чем когда-либо будет предан мне или кому-либо еще», — подумала она.

Нет, нужно подыскать более мягкое слово. «Взаимная привязанность», — решила она, вот что точнее всего описывает то, что существует между ними.

Она все время спрашивала себя, что подумает Алехандро о ее привязанности к Калю. Надо полагать, он в какой-то степени доверял французу, раз вручил Кэт его заботам; однако это в большой степени было актом отчаяния. Со временем, узнав Каля получше, сочтет ли он его храбрым, умным и энергичным, каким она сама видела его? Даже Алехандро должен признать, что для нее вполне естественно привязаться к сильному мужчине, способному позаботиться о ней. И не только естественно, но и разумно.

Сколько времени пройдет, прежде чем страсть возьмет в ней верх над разумом?

Эти мысли так завладели Кэт, что она едва слышала болтовню Марии. Уж слишком стемнело, чтобы глазеть на всякие городские чудеса вокруг; хотя в Париже и царила анархия, он по-прежнему поражал воображение. Да и времени приглядываться не было; совсем скоро они оказались в выложенном булыжником внутреннем дворе, перед массивной деревянной дверью.

— Мы принесли сообщение для вашего господина, — сказала Мария слуге, ответившему на ее стук. Она вручила ему маленький сложенный пергамент. — Ответ просили передать с нами, если можно.

— Пожалуйста, подождите здесь, — ответил слуга.

— Ты не пригласишь нас внутрь? — дерзко спросила Мария.

Этот вопрос, похоже, не вызвал у слуги удовольствия, он тревожно оглянулся. Его явная сдержанность возбудила любопытство Кэт, и она попыталась, стараясь не привлекать к себе внимания, разглядеть внутренность дома за спиной у слуги, пока он препирался с Марией. Хотя смотреть особенно было не на что, поскольку дом в основном утопал во мраке.

«В нынешние времена даже богатые экономят на свечах», — подумала она.

За распахнутой дверью виднелся большой вестибюль, а за ним — несколько других комнат, только в одной из которых мягко мерцал свет. У закрытой двери этой комнаты стояли на страже два охранника; они глядели прямо перед собой, не обращая внимания на посетительниц.

Из этой комнаты не доносилось ни звука; мелькнула мысль, что, может, тот, кто находится там, читает или изучает что-то. Удивительно, но мягкий свет притягивал Кэт, словно мотылька. Мария все еще пыталась убедить слугу впустить их в дом, но безуспешно.

— Думаю, вам лучше подождать здесь, — в конце концов заявил он со странной улыбкой и закрыл за собой дверь.

Глядя на прочные деревянные планки, которые только и оставалось рассматривать, Кэт не могла отделаться от ощущения иронии происходящего: «Я королевская дочь, а какой-то слуга захлопывает перед моим лицом дверь».

Размышления ее, однако, длились недолго, поскольку вскоре дверь снова открылась. Заглянув слуге за спину, Кэт увидела, что в прежде освещенной комнате стало темно и стражники у ее дверей исчезли.

«Так внезапно, — подумала она. — Интересно почему?»

Но конечно, ответа на этот вопрос она не получила. Слуга вручил Марии тот же пергамент.

— Отдайте его мсье Марселю, — сказал он.

— Хорошо. До свидания.

Мария слегка присела и повернулась, чтобы уйти. Кэт чуть-чуть замешкалась, надеясь разглядеть еще что-нибудь внутри, но Мария взяла ее за руку и потянула за собой.



Сквозь свое частично заколоченное деревянными планками окно Алехандро смотрел на улицу, пристально вглядываясь в бархатную парижскую ночь и надеясь еще раз увидеть посетителей, которые стали причиной того, что его с такой поспешностью отвели наверх. Он разговаривал сам с собой вслух, чтобы не отвыкнуть вообще говорить, и нимало не волновался, что подумают по этому поводу охранники.

«Подумаешь! Они и так презирают меня за то, что я еврей; ну а теперь сочтут еще и сумасшедшим».

— Завтра, — сказал Алехандро, — он собирается представить меня своим гостям, а сегодня не хочет, чтобы я попался на глаза этим незнакомцам. Странно.

Он услышал скрип закрываемых ворот и удаляющиеся шаги. Увидел две фигуры и понял, почему шаги были такими легкими.

«Это женщины, — осознал он. — Одна очень высокая, как моя Кэт».

При мысли о ней заныло сердце.

Посетительницы растворились во тьме. Как хотелось ему просто поговорить с ними, перекинуться хотя бы несколькими словами! А еще лучше поменяться местами с одной из них, пусть даже ненадолго.

«В данный момент, — с печалью размышлял он, — я готов даже превратиться в женщину — если это позволит мне обрести свободу».



Они вернулись в дом через кухонную дверь.

— Мсье сказал, что сегодня ночью ждет много гостей, — тараторила Мария. — Снова будут войну обсуждать. Он велел, чтобы их не прерывали. Будто я так уж хочу, чтобы они дергали меня своими просьбами. Мария, сделай то! Мария, сделай это! Самое умное вообще не сообщать им, что мы уже вернулись, верно?

«Гильом тоже будет там», — подумала Кэт.

И удивилась острому чувству разочарования, которое испытала, осознав, что он не останется рядом с ней.

Они с Марией снова играли в карты, под доносившийся сверху приглушенный шум голосов. Слов было не разобрать, но общий возбужденный тон дискуссии не вызывал сомнений.

Мария печально покачала головой.

— Им нравится эта война.

— Только тем, кто не знаком с ней по собственному опыту, — возразила Кэт. — Жестокость этой войны трудно даже вообразить.

В сознании вспыхнули ужасные сцены, увиденные во время их с Калем путешествия в Париж. Воспоминания о зверствах были слишком живы и тяжким бременем давили на душу. Внезапно усталость окутала Кэт, словно плотное, влажное облако.

— Что-то я притомилась, — сказала она, — и не прочь отдохнуть.

Мария с любопытством посмотрела на нее.

— Снова будете спать наверху?

Кэт сложила свои карты.

— А разве другая комната есть?

— Нет, но, если хотите, можно положить тюфяк на кухне. Иногда я сама сплю здесь, хотя где буду нынешней ночью, пока неизвестно. — Мария подмигнула Кэт и рассмеялась. — В любом случае выбор за вами. Однако спать на полу не так удобно, как на постели.

Удобство — это как раз то, в чем Кэт сегодня нуждалась больше всего.

— Тогда я, наверное, пойду наверх.

— Вот и хорошо. Мсье не будет возражать, если вы перед сном выпьете стаканчик вина. Он сам почти всегда так делает. Говорит, это подхлестывает его… как он выражается? Ах да, его темперамент. А вы, может, будете крепче спать.

— Тогда я не против.

Мария принесла бутылку, стакан и налила Кэт щедрую дозу темно-красного вина, а себе плеснула поменьше в кружку и подняла ее, произнося тост.

— За то, чтобы сегодня вы нашли в постели не только удобство, но и утешение.

«Неплохо бы», — подумала Кэт и осушила стакан.



Когда она, наклонив голову и глядя вниз, проходила мимо собравшихся в зале мужчин, они заговорили тише, провожая ее взглядами. Мужчины при дворе короля Эдуарда никогда так не делали. Но, с другой стороны, тогда она была надоедливым ребенком, а не легким в движениях, золотоволосым объектом желания, каким стала сейчас. Взгляды незнакомых мужчин, казалось, прожигали ее насквозь. Однако стоило ей скрыться, как их несбыточные фантазии рассеялись, и очень быстро мужчины вернулись к тому, чем занимались. Голоса снова зазвучали громче, в высказываниях то и дело проскальзывали слова войны. Чувствовалось, что все полны энтузиазма.

Однако один провожающий ее взгляд надолго оставил след в душе Кэт. Даже оказавшись наверху, она ощущала его, словно прикосновение руки к спине; это чувство сохранялось и тогда, когда она разделась и легла. И, быстро погружаясь в сон под влиянием выпитого вина, испытывала ощущение теплой, твердой руки на бедрах; более того, оно не покидало ее и во сне.

Проснувшись ночью, она увидела, что Гильом стоит на коленях рядом с постелью, и его самая настоящая рука лежит там, где она и воображала, нежно лаская ее тело. Он неотрывно смотрел на нее, в выражении лица сквозила неуверенность.

«Как может он думать, что я не хочу его?» — сонно удивилась Кэт.

Она взяла его руку, поднесла к губам и нежно поцеловала. Его ладонь загрубела и была покрыта мозолями от меча и поводьев. Потом Кэт потянула его к себе. Он с радостью обнял ее, неся то, чего она так жаждала, — полное нежности и силы утешение. Теперь их взаимная привязанность обрела реальное воплощение, а голос разума смолк.



Алехандро приснился сон, настолько тягостный, что он проснулся, охваченный страхом. Он боролся изо всех сил, стремясь стряхнуть наваждение, однако холодные пальцы страха не отпускали. Мысль о том, что ночные кошмары, от которых он избавился после долгих лет мучений, могут вернуться вновь, наполняла ужасом.

— Ах, Карлос Альдерон, — прошептал он в ночную тьму, — неужели ты снова вернулся? Пожалуйста, оставь меня, не лишай той малой доли покоя, которая еще есть.

Однако, лучше припомнив недавний сон, Алехандро осознал, что на этот раз ему привиделся не призрак кузнеца. То была Кэт, не ее призрак, а живой образ самой девушки; именно он оставил в душе Алехандро такое сильное ощущение страха. И в отличие от прошлых кошмаров, где Карлос Альдерон гнался за ним, на этот раз Алехандро сам стал преследователем, а жертвой, к его ужасу, была она. Однако он не сумел схватить Кэт, хотя ее юбка мелькнула совсем рядом. Он громко окликнул ее, протянул руку в надежде поймать, но она умчалась прочь. Оказалась за пределами его досягаемости, оторвалась от него, стала самостоятельной женщиной.

Четырнадцать

После того как дневник оказался в безопасности в хранилище, а ее личные сокровища тоже под присмотром, Джейни почувствовала себя не такой уязвимой. А раз так, можно было действовать дальше, к чему ее настойчиво подталкивала Кристина Вогел.

Прежде всего нужно было установить контакт с новыми владельцами лагеря «Мейр».

— Мы купили его у предыдущих владельцев еще два года назад, сразу после первой Вспышки, — сказал Джейсон Дэвис, когда она ему позвонила. — Мы с братом сами ездили туда, когда были детьми.

— Ваш брат тоже занимается лагерем?

— Наверняка занимался бы, если бы все еще был с нами. Нет, мы купили лагерь вдвоем с женой.

— Простите, — сказала Джейни. — Мне следовало лучше подготовиться к разговору с вами.

— Мы все кого-нибудь потеряли, доктор Кроув. Я на вас не в обиде. Наши с братом родители считали, что поездки в этот лагерь очень полезны для нас, что они помогут сформироваться нам как молодым людям, поэтому я счел возможным истратить часть оставленных ими денег на эту покупку. По тем временам цена была очень хорошая. Просто позор, что лагерь оказался заброшен, и я решил, что он будет лучшим памятником родителям. Вы там когда-нибудь бывали?

— Нет, — ответила Джейни, — но хотела бы. В последнее время у меня небольшой перебор топлива.

— М-м… К несчастью, автобусы туда пока не ходят.

— Может, и не к несчастью. Однако ваш веб-сайт очень хорошо сделан, и, мне кажется, я получила из него достаточно полное впечатление о лагере.

— Да, он помогает понять, как выглядит это место, какими возможностями располагает, однако в обстановке лагеря есть нечто особенное, чего нельзя передать никакими фотографиями. Нечто, относящееся к области духа. И речь вовсе не о религии. Программа никогда не фокусировалась на религии. Это нечто гораздо более тонкое, неуловимое. Может быть, ощущение… братства. То, чего не слишком много осталось в мире. И это ощущение становится сильнее, хотите верьте, хотите нет. — Он привел Джейни пример запавшего в душу воспоминания. — Мать всегда говорила, что я и до лагеря «Мейр» был славным мальчиком, но по возвращении оттуда стал еще лучше и покладистее.

— Для подростка это вещь немаловажная.

— Мне ли не знать этого — у меня сын-подросток. Иногда он меня просто ужасает.

«Конечно, этот сын-подросток наверняка бывал в лагере…»

Джейни быстро произвела подсчет.

— Сколько вашему сыну, мистер Дэвис?

— Семнадцать. Хотя ему нравится воображать, будто уже все тридцать. Я не устаю повторять ему, что не стоит так торопиться взрослеть.

— Он бывал в лагере до того, как вы купили его?

— Да.

— Случайно не тем летом, когда возникла паника из-за лямблий?

Последовала небольшая пауза.

— Это произошло до того, как мы стали владельцами. В тот год у нас с женой возникли некоторые трудности. Она на все лето уехала с детьми в штат Мэн, к своим родителям. В то время это казалось разумным поступком.

«Никогда не знаешь, что разумно, а что нет».

— Дети очень легко приспосабливаются.

— Это правда. Доктор Сэм заставил нас на многое взглянуть по-другому, и мы с женой преодолели свои трудности. Счастлив сказать, что мы по-прежнему вместе.

— Рада слышать.

— Как бы то ни было, после того как мы купили лагерь, сын снова поехал туда. Увы, он, по-моему, воспринимает его далеко не так, как мы. Что ни говори, он дитя нового тысячелетия. Однако хватит обо мне. Вы сказали, что интересуетесь старыми медицинскими записями.

Джейни испытала чувство облегчения, когда они перешли к тому, ради чего она позвонила Дэвису; это стало почти частью нового этикета, необходимым элементом приветствия — рассказывать друг другу свои истории.

— Да, но еще из тех времен, когда вы не были владельцами. А именно, меня интересует то лето, когда возникли неприятности с лямблиями. Я сейчас занимаюсь одним мальчиком, когда-то побывавшим в лагере, его зовут Абрахам Прайвес. С ним произошел несчастный случай, и я… выясняю все обстоятельства для его матери.

— Что именно с ним случилось?

— Играя в футбол, он столкнулся с другим мальчиком и сломал позвоночник.

На другом конце линии возникла такая непроницаемая тишина, что Джейни подумала, будто разговор прервался.

— Мистер Дэвис? Вы еще здесь?

— Да, — ответил он наконец. — Здесь, — продолжил он тихо, почти грустно. — Я просто потрясен, вот и все. Такие вещи — кошмар для любых родителей. — Затем он как будто немного оправился. — Однако, боюсь, должен разочаровать вас, доктор Кроув. Записи того периода очень неполны. Видите ли, они хранились в бумажном виде, и пока лагерь был, так сказать, ничьим, в нем похозяйничали вандалы. Какие-то скваттеры[19] разломали один из шкафов с документами. Мы в конце концов сумели выселить их, но до тех пор они успели причинить имуществу немало вреда.

Эта новость, конечно, не обрадовала Джейни.

— Не понимаю, как люди могут так себя вести.

— Я тоже.

Она вздохнула.

— А нельзя получить хотя бы список тех мальчиков, которых лечили по поводу лямблий? Или, на худой конец, список всех детей, в то лето отдыхавших в лагере.

— Честно скажу, не знаю, есть ли он у нас.

— Уцелели хоть какие-нибудь документы, где указан конкретный человек, объявивший о заражении лямблиями?

— Наверное, это был представитель отдела здравоохранения, но точно не знаю.

— А на территории какого города находится лагерь? Может, удастся получить помощь в органах местного самоуправления?

— Город называется Огненная Дорога. Если вы ничего не добьетесь у них, можете попробовать обратиться в округ.



Джейни не слишком-то верила в органы местного самоуправления и в очередной раз убедилась в своей проницательности к тому времени, когда переговоры с городскими и окружными чиновниками были закончены. Они отказались сообщать что бы то ни было, пока она не представит запрос, используя соответствующие формы Закона о свободе информации.

— Мне всего лишь нужно выяснить, кто в это время работал в отделе здравоохранения, а психические особенности и половые пристрастия мэра меня не интересуют, — заявила Джейни ответственному клерку, тут же пожалев о том, что в ее тоне присутствовала ненужная агрессивность.

«Но как можно добиться чего-то от психопатов и умственно отсталых?» — с горечью думала она.

И позже этим вечером, сообщая Кристине Вогел о результатах своих первых усилий в их совместных поисках, она почувствовала необходимость сказать:

— Вообще-то, знаете ли, далеко не все, чем я сегодня занималась, требуется конкретно мне. С какой стати это должна делать я, а не вы или кто-то другой из вашей группы?

— Потому что в данный момент у нас нет никого подходящего. Наша группа малочисленна. И вы скорее вызовете доверие, чем я. Вы старше и гораздо опытнее во всех этих социальных вещах. А я напоминаю этим людям их собственных детей. Они не станут разговаривать со мной так, как с вами.

— Я же разговариваю с вами.

— Вы достаточно умны и любознательны, чтобы моя молодость не стала для вас преградой. Большинство людей не такие.

Это правда; более того, именно в молодости Кристины отчасти крылось ее очарование для Джейни. Испытывая смущение, она спросила:

— «Не такие» — в смысле неумные или нелюбознательные?

— О, большинство людей умны. Но вот что касается любознательности… это качество встречается нечасто. Такое впечатление, будто люди больше не задаются никакими вопросами.

«Больше?» Джейни хотелось спросить с иронией, сделала ли юная Кристина такой мудрый вывод на основе долгих собственных наблюдений или по крохам собирала факты, накопленные другими. Однако она решила приберечь этот вопрос до тех времен, когда научится пресекать стремление девушки уходить от ответа.

Пока она просто согласилась с ней.

— Думаю, это результат того, что в последние годы люди получают на свои вопросы ответы, которые им неприятны. Сейчас так много вещей, о которых мы все просто не хотим ничего знать. Раз так, то к чему спрашивать? Вполне понятная реакция.

— И, согласитесь, трагическая. Однако есть еще одна причина, почему мы нуждаемся в вас. Некоторые из нас занимают в обществе заметное положение. Не поймите меня неправильно — вы тоже человек известный. Однако кое-кому из моих коллег было бы гораздо труднее, чем вам, задавать подобные вопросы без того, чтобы их собеседник удивленно вскинул бровь.

«Коллег? Интересно, с каких это пор такие юные девушки имеют \"коллег\"?»

— Честно говоря, это не совсем то, чего я ожидала, давая согласие, — сказала Джейни. — В смысле, я позаботилась о ценном для меня имуществе и вообще, как вы выражаетесь, привела свои дела в порядок, но если этот проект то, чем кажется, не думаю, что мне угрожает серьезная опасность.

— Еще не вечер, доктор Кроув, еще не вечер. Пожалуйста, не обманывайтесь. Теперь, похоже, нам нужно каким-то образом сменить курс. У нас есть список мальчиков со схожими проблемами, однако нет лагерных медицинских записей, поэтому мы лишены возможности выяснить, перекрываются ли они хотя бы отчасти.

— А как насчет другого веб-сайта — того, где мальчик, когда-то побывавший в лагере, хочет связаться с другими ребятами? Может, они что-нибудь рассказали ему. Или, может, у него есть электронные адреса тех, кто отдыхал вместе с ним.

Последовала небольшая пауза.

— Полагаю, с ним можно было бы связаться. Однако мы предпочитаем без крайней необходимости не вовлекать в этот процесс самих детей.

— Почему?

Кристина Вогел ответила все тем же выдержанным, спокойным тоном: