Если вы полагаете, что этот страх выражался постукиванием зубов или выступившим холодным потом на лбах, ошибаетесь. Их страх назывался иначе. На общепонятном языке его можно обозначить как «ответственность». Это один из самых коварных «измов», который только можно выдумать себе на погибель. Поддаваться ему, значило окончательно погубить себя. Это я проверил на себе. Эта «сть», как, впрочем и «принципиальность», предполагает, что ее носитель изначально кому-то что-то должен. Более того, несчастный чаще всего испытывает головокружащую радость оттого, что допустил эту ядовитую жидкость в свое сердце. Отравленный «ответственностью», он полагает, что ему доверили принять участие в каком-то великом и благородном деле. Его страх — это страх радостный, сходный с энтузиазмом, но от этого он не становится менее страхом.

Лазарь Каганович, например, мыслил гулко и отчетливо. Его голова гудела как небольших размеров колокол от распиравшего его восхищения изобретательностью вождя. Что да, то да, соглашался он, и напористо выражал готовность оправдать великую честь, оказанную ему товарищем Сталиным, пригласившим его на выступление заезжего гипнотизера. Вождь обязан постоянно проверять тайные мысли руководства страны, и это правильно! Настоящий момент требует от всех предельной искренности и деловитости. Ему нечего скрывать и незачем двурушничать! Но каков Мессинг?! Каков прохвост!! Та еще штучка! Если хочешь знать мои мысли, вот они!!

Всякие иные домыслы он изо все сил гнал из своей достаточно толковой головы.

Героический Клим Ворошилов — этого я узнал по газетным фотографиям — по привычке мысленно крестился — «пронеси меня нечистая»!

Вячеслав Молотов лихорадочно прикидывал, не заранее ли был подготовлен этот спектакль и кого хозяин на самом деле метит в индукторы? Не сговорился ли он с кавказским гаденышем, и этот специалист по «истории партийных организаций на Кавказе» исключительно для отвода глаз ваньку валяет? Если да, кто тот двурушник, чьи мысли Коба решил проверить таким подлым методом? Этот буржуазный спец потом напишет отчет, а ты потом доказывай, что ни о чем таком не думал!

С высоты четырнадцатого этажа с гордостью за нашу страну заявляю — Черчилль не ошибся в Молотове. Народный комиссар иностранных дел умел находить выход из любой, даже самой безнадежной, ситуации. Он предложил пригласить на роль индуктора сестру-хозяйку Валеньку Истомину.

Это предложение собравшиеся на даче члены Центрального комитета встретили на «ура»!

Пригласили Истомину.

Я попробовал поработать с ней, однако сразу наткнулся на ту же непробиваемо-глухую стену. Ей была непонятна цель развлечения, устроенного хозяином, поэтому она всеми силами старалась думать о чем угодно — о наличии чистого белья, об отправке грязного в стирку, — только не о спрятанном предмете. В хаосе ее заботливых и хлопотливых мыслей, я уловил все тот же отягощающий совесть груз «ответственности». Эта милая и скромная женщина никак не могла забыть о долге.

Приятно удивил присутствовавший в комнате совсем молоденький, с пухленьким личиком партработник. (Позже мне шепнули — Маленков, Георгий Максимилианович, сталинский протеже). Он с предельной проницательностью оценил ситуацию и искренне переживал за своих старших товарищей, за их неуместную в присутствии вождя подозрительность, за их колебания в проведении в жизнь линии партии о доскональном изучении мыслей всех сотрудников центрального аппарата. Георгий Максимилианович рвался в бой, но как опытный кадровик, к тому же наученный горьким опытом своего бывшего начальника Ежова, сдерживал себя, считая, что пока ему не по рангу высовываться из сплоченных рядов членов ленинской партии. Если товарищ Сталин поручит ему роль индуктора, он охотно пожертвует собой, но высовываться с не обговоренной заранее инициативой — это грубое нарушение неписанных правил поведения члена ЦК. Тем более что Георгий Максимилианович был искренне уверен — смысл выступления заграничного работника в очередной проверке молодого и не по чину хваткого Лаврентия. По заслугам ли кавказский выдвиженец сделал такую стремительную карьеру?

Даже мой покровитель и импресарио Пономаренко не был свободен от такого рода размышлений — как отнесется хозяин к словам не сдержанного на язык местечкового болтуна насчет его решительности и прямолинейности?

Поверите, эта истина открылась мне в такой объемной полноте, что я сразу почувствовал груз ответственности, которую легкомысленно взвалил на свои плечи. Поиск трубки вождя превращался острое и смертоносное оружие разоблачения двурушников и прочих скрытых контрреволюционеров, засевших в высших эшелонах власти.



Если кто-то полагает, что я иронизирую или, что еще ошибочней, издеваюсь, тот глубоко ошибается, потому что именно иронию, не говоря о презрении к людям, я считаю чумой прошедшего века. Лазарь Каганович, например, в начале войны совершил невозможное — под его руководством была проведена эвакуация и перевод промышленности на восток, за что в 1943 году его удостоили звания Героя Социалистического труда.

Не ошибитесь также в Молотове, о котором Уинстон Черчилль отозвался в свойственном ему метафорическом стиле: «Вячеслав Молотов был, очевидно, разумным и тщательно отшлифованным дипломатом, который составил бы достойную компанию таким корифеям как Мазарини, Талейран или Меттерних».

Тот же Пономаренко, который во время войны возглавил штаб партизанского движения в Белоруссии.

Были в числе присутствующих и пустоватые фигуры, например Клим Ворошилов, но и этот не раз проявлял чудеса гибкости и изворотливости.

Минуло более чем полвека, и теперь, с высоты четырнадцатого этажа, я могу заверить каждого сомневающегося — это был общий настрой. Даже в сердце Виссарионыча я уловил несколько атомов страха, отравлявших ему жизнь.

Удручающие раздумья Сталина были связаны с исходом войны с Финляндией. Эта намечавшаяся как краткосрочная и победоносная военная кампания своим неожиданным результатом озадачила не только его, но и все высшее руководство страны. Если сподвижники имели спасительную возможность спрятаться за спиной вождя, сам Сталин как честный партиец, был готов принять на себя вину за бездарную пиррову победу. Он пытался успокоить себя тем, что ошибки, связанные с немыслимыми потерями, неповоротливым руководством, недопустимой расхлябанностью военной машины, обнаружившиеся в преддверии жестоких испытаний, еще можно исправить. Еще есть время по-большевистски взяться за дело — Ворошилов, например, уже получил пинок под зад за неумение воплотить в жизнь решения партии. Следует быстрее растить кадры, в чем Мессинг убедился в июне 1940 года.

В этот котел было суждено угодить мне, несчастному шнореру.



Оценив соотношение сил в узком составе Политбюро и особенно ужас взгроможденного на плаху Лаврентия, которого вождь решил принести в жертву заезжему медиуму, я поспешил объясниться.

— Свидетели не могут проникнуть в суть моего фокуса. Все, что я исполняю на сцене, это не более чем фокус…

— Не более чем фокус?.. — недоверчиво переспросил Сталин.

— Именно так, Иосиф Виссарионович. Мои способности связаны с так называемыми идеомоторными актами…

Далее, волнуясь и пытаясь избавиться от заумных иностранных слов, я попытался объяснять, что такое идеомоторика и чем может помочь мне индуктор, если мы договоримся о нескольких условных фразах.

Сталин добродушно объяснил Лаврентию.

— Вот видишь, Лаврентий, не так страшен черт, как его малюют. Так что принимайся за дело.

— Но как я могу быт уверен, что слова этого… нашего уважаемого госта, правда?

— Лаврентий… простите, не знаю как вас по отчеству…

Лаврентий снял пенсне, тщательно протер стеклышки, затем, нацепив их на нос, бросил бритвенной остроты взгляд в мою сторону. Ему редко приходилось встречать человека, не знавшего ни его отчества, ни фамилию, ни чем он занимается. Но если такой недоросль попадался, ему не позавидуешь. Меня пока спасало заграничное происхождение, а может, интерес хозяина дачи, поэтому, справившись с пенсне, он подсказал.

— Павлович.

— Лаврентий Павлович, — попытался я убедить этого интеллигентного на вид человека, — я говорю правду. Вы только мысленно отдавайте команды…

Наш спор прервал хозяин дачи. Обрывая дискуссию, он спросил.

— Товарищ Мессинг, где мы можем спрятать трубку?

Я не сразу осознал смысл этого на первый взгляд, дикого в своей нелепости вопроса. Когда же до меня дошло, я невольно почувствовал неожиданное доверие к этому невысокому, с рябым неподвижным лицом и желтыми глазами человеку. Он признал за мной право выбора. Он признал во мне профессионала. Это придало мне смелости. Я попросил не выносить трубку из помещения, а также не ставить передо мной заданий, связанных с выламыванием кирпичей из стены, проникновением в камин или разборкой рояля, стоявшего в противоположном углу.

— Мы учтем ваши пожелания, — кивнул Сталин.

Лаврентий Павлович, сверля меня все тем же испытующе-недоуменным взглядом, вывел Мессинга в другую комнату, и там с нескрываемым удовольствием лично завязал мне глаза черной тряпкой. Затем, грубовато надавив на плечи, усадил во что-то мягкое, кожаное и предупредил охрану.

— Пуст посидит в этом кресле.

С порога добавил.

— И поразмишляет над тем, что ждет его в будущем.

* * *

Это был своевременный совет, особенно в устах такого проницательного и на удивление напористого человека, каким выказал себя Лаврентий Павлович.

Вернувшись, он снял с моих глаз повязку и, внимательно выслушав, в чем заключаются обязанности индуктора, с характерным акцентом принялся давать мне указания. Я с изумлением выслушал, что команды он будет отдавать кратко — «налево», «направо», «вверх», «вниз», — повторять будет не более трех раз.

Это было то, что надо, и я горячо поддержал его, только заметил, что количество повторов нельзя ограничивать заранее.

— Сколько же раз я должен повторят команды? — удивился Лаврентий Павлович.

В этом вопросе я ощутил нескрываемый оттенок снисходительного презрения, какое испытывает профессионал имея дело с профаном. Чтобы понравиться своему индуктору, я поинтересовался.

— Простите, Лаврентий Павлович, как мне вас называть?

— Обращайтес ко мне «товарищ нарком». Можно «наркомвнудел».

— Как? — удивился я. — Нар…вну…ком…отдел?

Лаврентий Павлович четко повторил.

— Нар-ком-вну-дел! Итак, сколко раз я должен повторят ту или иную команду?

— До тех пор, пока я не угадаю ее и не исполню.

— Хорошо, уважаемый. Но учтите, никаких иних мислей или, что еще важнее, сведений, хранящихся здесь, — он постучал себя указательным пальцем по лбу, — ви не имеете права касаться.

Я испытал химически чистый, ничем не замутненный страх. Прекрасное будущее, о котором я размышлял, сидя в сталинском кресле, внезапно кувырнулось в бездну. Оттуда не было возврата, так как, имея дело с таким глазастым человеком как Лаврентий Павлович, я никогда не смогу доказать, что НЕ ЧИТАЛ ЕГО МЫСЛИ! Что все дело в идеомоторных актах.

Я принялся оправдываться.

Наркомвнудел не перебивая выслушал меня, потом кивнул.

— Хорошо, попробую вам поверит, но после сеанса мы обязательно заедем ко мне, и вы подробно напишете, как вам удаются такие фокусы. Постарайтесь оказатся на высоте и не подвести товарища Пономаренко. Его рассказы о ваших чудесах очень заинтересовали товарища Сталина, так что имейте в виду…

Роджер Желязны



Рыцарь Отражений

Только значительно позже я догадался, что имел в виду Лаврентий Павлович, приглашая меня на Лубянку. Там я набрался бесценного опыта и теперь с высоты четырнадцатого этажа готов поделиться эти знанием со всяким, кто желает проникнуть в будущее. Это не простое ремесло и даже очень не простое, оно сулит знатоку не только успех и аплодисменты, но и неожиданные трудности.

1

Ее звали Джулия, и я был на все сто уверен, что в тот день тридцатого апреля, когда все это началось, она погибла. А началось все главным образом из-за того, что тогда я нашел внушавшие ужас останки Джулии и уничтожил похожее на собаку существо, которое, по-моему, и убило ее. А ведь мы любили друг друга — с этого-то, мне кажется, все и началось на самом деле. Намного раньше.

Если кто-то из романтически настроенных читателей заинтересуется, как можно работать в таких условиях, могу заверить — такие испытания являлись в то время нормой, modus vivendi строителей социализма. Ответственно подойти к выполнению задания считалось делом ума, чести и совести этой эпохи. Мне пришлось на собственном опыте убедиться, что «ответственность» сама по себе, вольная и осознанная, не привязанная как служебная собака к какому-то высокопоставленному и напыщенному «изму», способна творить чудеса. Приглашение на Лубянку заметно подстегнули Мессинга, ведь провались я в тот вечер, и наше дальнейшее общение с любезным Лаврентием Павловичем закончилось бы не совсем так, как мне бы хотелось. Ради сохранения мира во всем мире я был просто обязан в полной мере проявить свои возможности.

Может, она заслуживала большего доверия. Может, не стоило вести ее на ту прогулку в отражениях, после которой она принялась все отрицать, отдалилась от меня и темными путями попала в студию Виктора Мелмана, отвратительного оккультиста, которого мне позже пришлось убить — того самого Виктора Мелмана, которого одурачили Ясра с Люком. Но, если честно, мое положение сейчас, может быть, таково, что можно простить себе все, что я, как сам считаю, натворил, потому что, похоже, по-настоящему я не натворил ничего. Почти ничего.

Я, так сказать, выяснил, что за сделанное тогда не отвечаю. Сунув нож в бок таинственному колдуну, уже некоторое время занимавшемуся моими делами, я обнаружил, что на самом деле этот Маска — Джулия. Ее умыкнул у меня мой сводный брат Юрт, который пытался прикончить меня дольше, чем любой другой участник этой аферы, и сразу после его превращения в нечто вроде ожившего Козыря, они оба исчезли.



Когда я удирал из горящей, разваливающейся Крепости в Замке Четырех Миров, падавшая балка заставила меня уклониться вправо, поймав в ловушку, в тупик из горящих балок и обрушенной каменной кладки. Тут мимо меня молнией промелькнул темный металлический шар, двигаясь, он как будто бы рос. Шар ударился о стену и прошел сквозь нее, оставив дыру, в которую можно было прошмыгнуть — шанс, которым я не замедлил воспользоваться. Оказавшись снаружи, я перепрыгнул ров с водой, и обратившись к Логрусовым отросткам, чтобы сбить в сторону кусок изгороди и нескольких воинов, и только потом обернулся и крикнул:

— Мандор!

Признаюсь, в тот вечер я был в ударе. Мало того, что я с легкостью отыскал в кармане товарища Пономаренко сталинскую трубку, которую хитроумный Каганович, вопреки заранее оговоренному условию, предложил спрятать в саду или в отдельно расположенной бане, но и провел несколько поисков, уже не контактируя с рукой наркомвнуотдела.

— Вот он я, — донесся из-за левого плеча его тихий голос.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поймал металлический шар, который, прежде чем упасть в его протянутую ладонь, разок подскочил перед нами.

Он стряхнул пепел со своего черного одеяния и рукой пригладил волосы. Потом он улыбнулся и обернулся назад, к горящей Крепости.

С помощью Лаврентия Павловича, с ходу и вполне сносно овладевшего искусством индуктора, я нашел загаданный товарищем Молотовым том Советской энциклопедии, в нем нужную страницу. Прочитал заданные абзацы, второй сверху и последний снизу, сложил номера страниц на развороте тома и громко прочитал на гербе Союза «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

— Слово, данное Королеве, ты сдержал, — заметил он, — и мне кажется, больше тебе здесь делать нечего. Идем?

Присутствующие пришли в восторг и, как дети, начали придумывать все новые и новые задания. Товарищ Сталин с большим увлечением принял участие в этой игре.

— Ясра все еще внутри, — ответил я, — скандалит с Шару.

— Я думал, ты разделался с ней. — Я покачал головой.

— Ей по-прежнему известно многое, чего не знаю я. И что будет мне нужно.

Это был незабываемый вечер. Мне приходилось складывать и перемножать громадные числа, по мысленной команде вождя, которому тоже захотелось побывать в шкуре индуктора, пересаживал людей с дивана на диван. Затем я повторил трюк с поисками предмета. На этот раз по просьбе Вячеслава Михайловича мне пришлось отыскивать его ручку. Когда Ворошилов обмолвился, что именно этим пером был подписан такой нужный для Советской страны договор, обеспечивший на долгие годы мир с Германией, я растопил сердце Молотова просьбой подарить мне эту величайшую в историю дипломатии реликвию.

Над Крепостью вырастала огненная башня, на минуту она замерла и поднялась еще выше.

— Об этом я не подумал, — сказал он. — Сдается, ей уж очень хочется подчинить себе этот фонтан. Если бы теперь мы собрались вытащить ее отсюда, на него претендовал бы этот парень, Шару. Это важно?

Вячеслав Михайлович надолго задумался. Я не стал настаивать, чем окончательно расположил к себе сурового большевика.

— Если мы не вытащим ее отсюда, он может убить ее.

Далее мы занялись вполне безобидными с политической точки зрения опытами. По просьбе хозяина дачи один из охранников и принес и вывалил на стол груду поздравительных открыток. Подчиняясь мысленным приказам, я разложил их на столе таким образом, чтобы колхозник лежал рядом с колхозницей, а строитель со штукатуршей. Спортсменку, державшую в руке весло, я без особых колебаний, соединил с футболистом, поставившим ногу на мяч. Затем, повинуясь командам вождя, разместил вкруговую видовые открытки вокруг знаменитого памятника, изображавшего гордых собой и своими молотком и серпом победителей, причем Кавказские горы оказались в головах рабочего и колхозницы, а панорама Волги в ногах.

Мандор пожал плечами.

— По-моему, она с ним справится. Хочешь маленькое пари?

— Может, ты и прав, — сказал я, наблюдая, как фонтан продолжает взбираться в небо. Он еще раз остановился. Я указал на него. — Похоже на нефтяной фонтан. Надеюсь, победитель знает, как его перекрыть… если тут будет победитель. Никому из них долго не продержаться. Вон как разваливается Крепость.

По мысленному распоряжению Маленкова мне пришлось вырезать ножницами из газеты фотографию строящейся электростанции. Для этого мне пришлось опять же ножницами располовинить газету, затем вырезать оттуда нужный снимок. Стоявший рядом Берия, по-видимому, с целью проверки моих способностей, молча подсказал — крой ножницами напрямую. Я вовремя спохватился. Послушай его, и мне пришлось бы разрезать лицо вождя, сфотографированного на трибуне. Не знаю, чего добивался наркомвнудел, но с той минуты я старался держаться от него подальше.

Он издал смешок.

— Ты недооцениваешь вызванные ими для защиты силы, — сказал он. — И знаешь, что одному колдуну не так-то легко прикончить другого колдовскими средствами. Однако, когда дело доходит до инерции мирского, ты не так уж неправ. С твоего разрешения?.. — Я кивнул.

Затем Сталин, поинтересовавшись — не устал ли я, — указал на стоявший в углу комнаты огромный глобус и предложил отыскать на нем четыре страны, по первым буквам названий которых мне необходимо было сложить слово. Если оно окажется именем, попросить охранника в коридоре пригласить обладателя этого имени.

Незаметным толчком он перебросил металлический шар через ров к горящему зданию. Тот ударился оземь, запрыгал и с каждым скачком как будто увеличивался в размерах. При каждом ударе раздавался звук, напоминающий звон цимбалов, совершенно не соответствовавший ни его видимой массе, ни скорости, и звук этот усиливался, ширился при каждом удачном ударе. Потом шар проследовал в горящие, грозящие обрушиться, развалины, находившиеся в конце Крепости, и на несколько мгновений исчез из вида.

Я совсем было собрался спросить Мандора, что происходит, когда увидел, как позади пролома, в который я сбежал, мелькнула тень большого шара. Пламя стало утихать, оставался только столб в центре, бивший из прорвавшегося Источника, донесся низкий грохочущий звук. Немного погодя мелькнула круглая тень, еще больше прежней, а я ощутил сквозь подошвы сапог, как дрожит от грохота земля.

Стена рухнула. Вскоре обвалилась часть другой стены. Было отлично видно, что там внутри. В дыму и пыли опять пронеслось подобие огромного шара. Языки пламени были подавлены. Логрусово зрение все еще позволяло мне мельком замечать движущиеся линии плавно переходившей от Ясры к Шару силы.

Это было последнее задание. Я исполнил его на «ура» — отыскал Великобританию, Австрию, Ливан, Японию. Не удивляйтесь, глобус изображал состояние дел на 1936 год, и все территориальные приобретения Гитлера были скупо помечены цветным карандашом. Когда Валентина Истомина вошла в комнату и удивленно глянула на хозяина, тот радостно замахал на нее рукой с зажатой в ней трубкой.

Мандор простер руку. Примерно через минуту к нам, подпрыгивая, приблизился маленький металлический шар. Он поймал его.

— Пошли обратно, — сказал он. — Стыдно было бы пропустить финал.

Мы прошли сквозь один из множества проломов в ограде, во рву в одном месте было довольно булыжников, чтобы перейти по ним на другую сторону. Я произнес ограждающее заклинание, чтобы хоть какое-то время удержать вновь образующиеся войска подальше от построек и нашего пути.

— Ступай, Валентина. Это наш гость вызвал тебя, чтобы ты сытно накормила его.

Пройдя сквозь разрушенную стену внутрь, я увидел, что спиной к огненной башне, воздев руки, стоит Ясра. Ее лицо как маска, покрывала сажа, по которой стекали струйки пота, раскрашивая лицо Ясры под зебру. Мне удалось ощутить, как силы пульсируют, проходя сквозь ее тело. Футах в десяти над ней, в воздухе, висел Шару с багровым лицом и головой, свернутой на сторону, как будто у него была сломана шея. Непосвященному могло показаться, что он волшебным образом левитирует. Логрусово зрение показало мне силовую линию, на которой был подвешен Шару — жертва того, что, по-моему, можно определить как «линчевание с помощью магии».

— Браво, — заявил Мандор, тихо и медленно сведя ладони. — Видишь, Мерлин? Я бы выиграл пари.

На лице Валентины не проступило ни капли удивления.

— Ты всегда лучше оценивал способности, чем я, — признал я.

Она пригласила.

— …и клянись служить мне, — донеслись слова Ясры.

Губы Шару зашевелились.

— Прошу за мной, Вольф Григорьевич.

— И клянусь служить тебе, — выдохнул он.

Она медленно опустила руки, и силовая линия, державшая его, стала удлиняться. Пока он опускался на расколотый пол Крепости, она сделала левой рукой жест, напомнивший мне, как однажды я видел знак, которым дирижер оркестра велел вступать деревянным духовым инструментам. От Фонтана отделился большой сгусток пламени, упал на Шару, стек по нему и ушел в землю. Все это случилось мгновенно, но смысла я не уловил…

Затем меня полусонного, обессилевшего до предела, усадили в машину и отвезли в гостиницу «Москва», где я проспал всю ночь и весь следующий день.

Шару продолжал медленно спускаться, словно на небесах кто-то ловил на него крокодилов. Когда его ноги приблизились к земле, я обнаружил, что затаил дыхание, сочувственно ожидая, что давление на его шею ослабнет. Однако этому не суждено было случиться. Достигнув земли, его ступни вошли в нее и он продолжал спускаться, словно был непонятной голограммой. Шару погрузился по щиколотку, потом до колен, и все уходил и уходил в землю. Теперь уже было трудно сказать, дышит он, или нет. С губ Ясры слетала тихая литания команд, а от Фонтана то и дело отделялись огненные полотнища, которые расплескивались по Шару. Тот погрузился уже выше пояса, потом до плеч и немного выше. Когда видна была уже только голова с раскрытыми, но не видящими глазами, она сделала еще одно движение рукой, и путешествие под землю было остановлено.

— Отныне ты — страж Источника, — объявила она, — и отвечаешь только передо мной. Ты признаешь это?

Потемневшие губы искривились.

Проснулся под вечер, когда на Москву легла прозрачная послезакатная мгла.

— Да, — последовал ответный шепот.

— Теперь ступай, собери пламя, — приказала она, — начни свое пребывание в этой должности.

Я подошел к окну, распахнул его.

Кажется, он кивнул — в тот самый миг, когда снова начал погружаться. Еще немного, и остался только похожий на вату клочок волос, а в следующее мгновение земля поглотила и его. Силовая линия исчезла.

Я откашлялся. Тут Ясра уронила руки и обернулась ко мне. На ее губах играла легкая улыбка.

— Жив он или мертв? — спросил я, и добавил:

Над городом угасало чистое весеннее небо, только на западе, где когда-то жила Ханни, собирались черные тучи. В воздухе пахло грозой. В сумерках рубиновый свет кремлевских звезд завораживал подобно голосу зовущего в ночи. Эти маяки внушали уверенность в завтрашнем дне, бодрость и оптимизм, призывало «влиться», «примкнуть», «встать в строй». Не буду скрывать — хотя я постарался ни на йоту не уменьшить дистанцию между собой и миром, частичка той уверенности передалась и мне.

— Чисто академический интерес.

— Право, я точно не знаю, — ответила она. — По-моему, всего понемножку — и как у всех нас.

Я вспомнил все. Пересчитал все обиды и разочарования, скомкал всю горечь пережитого, с которой крепко сжился за эти годы и усилием воли выдохнул их в радостно сумеречное московское небо.

— Страж Источника, — задумчиво произнес я. — Интересное существование.

— Лучше чем быть вешалкой, — заметила она.

Я вспомнил Ханни.

— Смею сказать.

— Полагаю, ты считаешь, что за то, что ты вернул меня в прежнее состояние, я должна теперь испытывать к тебе определенную благодарность, — заявила она.

Я поделился с ней радостью — вот она, страна твоей мечты. Твой Вольфи добрался сюда, его поселили на четырнадцатом этаже, его будут обучать коммунизму. Другое дело, что твой бывший любовник, друг и попутчик до сих пор не мог понять, радоваться ему или плакать?

Я пожал плечами.

— По правде говоря, у меня есть о чем подумать, кроме этого.

— Ты хотел положить конец междоусобице, — сказала она, — а мне хотелось вернуть этот замок. К Эмберу у меня по-прежнему нет добрых чувств, но я желаю сказать, что мы квиты.

Что обещала мне Москва? Место в строю? Чувство локтя, а в перспективе возможность принять участие в грандиозном эксперименте, неизбежность которого я ощутил на собственной шкуре? Но и здесь все было не так просто. Эксперимент экспериментом, но я не мог отделаться от надоедливого, с горчинкой, привкуса, что этот таинственный город (как, впрочем, и вся страна мечты) только и ждал момента, чтобы изменить мне. Чтобы уверенно чувствовать себя в Москве, я должен изменить себе. Или себя, что, по сути, было одно и то же.

— Так и порешим, — сказал я ей. — Есть верность — правда, она невелика, — которую я могу разделить с тобой.

С минуту она изучала меня прищуренными глазами, потом улыбнулась.

— Насчет Люка не беспокойся, — сказала она.

— Но я не могу иначе. Этот сукин сын Далт…

Из гостиничного окна необъятное советское штетеле, в котором была прописана мечта, предстало передо мной раскинувшимся под ногами бесконечным лабиринтом городских улиц. Стены домов были увешаны бесчисленными плакатами, даже на фасаде гостиницы был натянуто полотнище с «пламенным приветом» депутатам Верховного Совета, собравшимся в столице по случаю вступления в семью братских народов Карело-Финской АССР. Такого рода колдовская символика была разбросана повсюду, от Москвы до самых до окраин. Магические формулы можно было встретить по берегам рек, на паровозах, бортах грузовых автомобилей, даже на просеках в тайге, где между деревьями угадывалась усталые, тихие люди в непривычных куртках из ваты, называемых «телогрейками». Надписям не было конца, и погрузившемуся в сулонг заблудшему шнореру Мессингу они представились некими предупреждающими заклятьями, указывавшими «сюда не ходи, туда ходи».

Она продолжала улыбаться.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я? — спросил я.

— Много всякого, — ответила она.

— Может, тебе хотелось бы поделиться чем-нибудь?

Будущее геометрически ясно вычертило перед моим умственным взором запланированную участь — мне не выбраться отсюда. В лучшем случае я до самой смерти буду плутать по здешним улочкам, проспектам, гостиницам, коммунальным квартирам, паркам и скверам, по рабочим клубам и домам литераторов, художников, композиторов, офицеров и работников умственного труда. Самое большее, на что я мог здесь рассчитывать — это сохранить жизнь. Для этого следовало, прежде всего, отыскать согласие с самим собой, бесшабашным мальчишкой из далекого польского местечка, согласие с созвездием кремлевских звезд и только потом с необъятным небом. Каждый компонент был важен и существен, ведь начни я враждовать с кремлевскими звездами, тем более, с необъятным небом, чем бы закончилось мое пребывание в Стране Советов?

— Знания — товар ходкий, — заметила Ясра. Тут земля слабо задрожала, а огненная башня закачалась.

— Ты предлагаешь, чтобы я помог твоему сыну, а за это ты продашь мне информацию, с чего начать?

Она рассмеялась.

Но в таком случае, что есть согласие?

— Если бы я думала, что Ринальдо нужна помощь, — сказала она, — сейчас я была бы рядом с ним. Полагаю, тебе будет легче ненавидеть меня, если ты сочтешь, что я лишена даже такой добродетели, как материнский чувства.

— Эй, я думал, мы объявили ничью, — сказал я.

Кто смог бы объяснить это просто и кратко? Кто смог бы постичь его мысленно, чтобы ясно рассказать об этом?

— Ненавидеть друг друга это не мешает, — ответила Ясра.

— Ну-ну, леди! Если забыть о том, что год за годом ты пыталась меня убить, я ничего против тебя не имею. Ты случайно оказалась матерью человека, который нравится мне и которого я уважаю. Если он в беде, я хочу ему помочь, и охотно установлю хорошие отношения с тобой.

Языки пламени стали ниже футов на десять, дрогнули, и еще больше приблизились к земле. Мандор откашлялся.

Когда речь идет о каком-то конкретном случае, мы, конечно, понимаем, что это такое. По какому-то единичному вопросу я могу сказать — «мы договорились», «мы сошлись на том-то и том-то», но стоит только вообразить согласие как таковое, как нечто общее, безотносительное к чему-то — я начинаю запинаться.

— На случай, если недавние усилия пробудили у вас аппетит, — заметил он, — у меня есть отличные заклинания, чтобы приготовить поесть.

Ясра улыбнулась, почти кокетливо и, могу поклясться, подмигнула ему.

О согласии трудно рассуждать умозрительно, но как быть, когда твоя жизнь и смерть определяется мерой этого непонятного согласия с могучим «измом», ежесекундно принуждающим людей сказку сделать былью. Как принять чужое и не поступиться своим? Как сохранить дистанцию и не потерять уважение к себе? Это нелегкое испытание и для более смелых и возвышенных натур, чем пришлый паранорматик Мессинг. Здесь, в стране мечты, каждый был обязан написать хотя бы один плакат, — пусть не на заборе, но хотя бы в душе. Сделать наколку на сердце. Передо мной стояла трудная задача — на собственной шкуре познать цену каждого лишнего слова, легкомысленной доверчивости, невыносимую тяжесть ответственности, оказанной тебе сильными мира сего, опасность каждого психологического опыта, но более всего, отведать такой нестерпимо ядовитой отравы, как бдительность.

Не знаю, можно ли назвать Мандора красивым, хотя со своей буйной седой шевелюрой он выглядит потрясающе. Я никогда не понимал, отчего женщин так влечет к нему, и даже проверил, не наложил ли он на себя заклятие по этой части. Но нет. Должно быть, это — волшебство совершенно иного порядка.

— Прекрасная мысль, — отозвалась она, — антураж я обеспечу… если вы позаботитесь об остальном.

Мандор поклонился; языки пламени съежились, прошли остаток пути до земли и впитались в нее. Ясра выкрикнула какое-то приказание Шару, Невидимому Стражу, велев там и удерживать пламя. Потом она развернулась и повела нас к лестнице вниз.

Это было нелегко, но… манило.

— Подземный ход, — объяснила она, — к более цивилизованным берегам.

— Мне пришло в голову, — заметил я, — что, кого бы мы ни встретили, они, скорее всего, останутся верны Джулии.

Ясра рассмеялась.

— Как до нее оставались верны мне, а до меня — Шару, — ответила она. Это профессионалы. Они переходят из рук в руки вместе с замком. Им платят за то, чтобы они защищали победителей, а не мстили проигравшим. После обеда я устрою торжественный выход, произнесу речь и буду наслаждаться их безымянной и сердечной преданностью… до прихода следующего узурпатора. Осторожно с третьей ступенькой. Там камень шатается.

Итак, она вела нас вперед, сквозь поддельный участок стены в темный тоннель, который, как мне показалось, вел на северо-запад, в ту часть Цитадели, что уже была отчасти исследована мной в прошлый раз, когда я попал сюда. Именно в тот день я спас ее от Маски (Джулии) и вернул в Эмбер, чтобы она некоторое время побыла вешалкой в НАШЕЙ крепости. Мы вошли в тоннель, где было совершенно темно, но Ясра сотворила стремительно мчащуюся яркую точку, мгновенно проносившуюся мимо, и та повела нас сквозь сырость и мглу. Воздух был спертым, стены — в паутине. Под ногами была голая земля, и только посередине шла неровная дорожка из каменных плит; время от времени по обе стороны попадались вонючие лужи; мимо и по земле, и по воздуху то и дело проносились маленькие темные создания.

В действительности мне свет был ни к чему. Может статься, он не был нужен никому из нас. Я владел Знаком Логруса, и тот обеспечивал мне магическое зрение, даруя серебристый рассеянный свет. Поддерживал я его еще и потому, что Логрус предостерегал меня от магических воздействий — на постройки могли быть наложены заклятия-ловушки или, коли на то пошло, можно было ждать мелкого мошенничества со стороны Ясры. Такой способ видеть давал еще одно: я заметил, что и перед Мандором тоже вырос Знак — а насколько мне известно, Мандору тоже не стоило излишне доверять. Туманное и неясное нечто, похожее на Лабиринт, занимало такую же позицию напротив Ясры, замыкая круг осторожности. А свет продолжал танцевать перед нами.

Глава 3

Из-за груды бочек мы вышли в помещение, напоминающее весьма загруженный винный погреб. Сделав полдюжины шагов, Мандор остановился и осторожно вынул из стойки слева от нас пыльную бутылку. Уголком плаща он протер этикетку.

— Ничего себе! — заметил он.

Свой ответ на этот вопрос дал Лаврентий Павлович. Он исполнил обещание насчет моего посещения Лубянки. Хорошо, что эта захватывающая дух экскурсия состоялась через полтора месяца, в июне, когда я успел немного освоиться в Москве.

— Что это? — спросила Ясра.

— Если оно не испортилось, я сочиню к нему незабываемую трапезу.

— Правда? Тогда, чтобы убедиться наверняка, возьми еще несколько бутылок, — сказала она. — Оно появилось тут еще до меня… может быть, даже до Шару.

Неоценимую помощь в этом трудном деле мне оказал писатель Виктор Финк. С Виктором Григорьевичем мы познакомились на вечере в Доме литераторов, куда меня пригласили спустя неделю после выступления на даче Сталина. Писатели оказались прозорливыми людьми и сразу, не в пример деятелям из Академии наук, заинтересовались моими способностями. Их проницательность, активная жизненная позиция, заключавшаяся в умении держать нос по ветру, по-видимому, являлась лучшим ответом на заботу, какой Советская страна окружила местных инженеров человеческих душ.

— Мерлин, понеси-ка эти две, — сказал он, передавая мне пару бутылок.

— Эй, осторожнее.

Прежде, чем выбрать еще две бутылки, которые он понес сам, Мандор осмотрел то, что оставалось в стойке.

За эти несколько недель я заметно подковался в русском языке, обрел «статус» — то есть получил право гастролировать по Советскому Союзу. Финк помог мне заполнить анкету в гастрольном бюро,[61] где в графе «происхождение», по его подсказке, я указал — «из бедной еврейской семьи». Откровенно говоря, мне очень не хотелось упоминать об этом. Какая разница, кто откуда родом! Семью Гершки Босого скорее следовало назвать «нищей», а не бедной, но Финк настоял — так надо!

— Можно понять, отчего этот замок без конца осаждают, — заметил он, обращаясь к Ясре. — Знай я про этот погреб, я и сам бы вознамерился рискнуть.

Она потянулась и ухватила его за плечо.

В бюро меня провели по первой категории. Это можно было бы считать чудом, но товарищ Финк, взявший на себя заботы по организации гастролей, посоветовал мне поменьше распространяться о чудесах и более напирать на материальную основу моих психологических опытов.

— Есть более легкие способы получить то, что хочешь, — улыбаясь произнесла она.

— Я об этом не забуду, — ответил он.

В прямом и переносном смысле.

— Надеюсь, ты настоишь на том, чтобы я исполнила свое обещание.

Я откашлялся.

Он предупредил, ни в коем случае нельзя отрываться от масс, надо доходчиво объяснять каждый опыт первичностью материи и вторичностью сознания. Не надо мистики, не надо нелепых жестов или истошных выкриков «тишина! тишина!», тем более щегольских буржуазных нарядов — фраков, цилиндров, лакированных туфель.

Она посмотрела в мою сторону, чуть нахмурившись, потом повернула прочь. Мы проследовали за ней в низкий дверной проем и вверх по пролету скрипучей деревянной лестницы. Мы вышли в большую буфетную и через нее попали в громадную пустынную кухню.

— Вечно, когда надо, ни единого слуги, — заметила она, обводя помещение взглядом.

Здесь этого не любят …

— Они нам и не нужны, — сказал Мандор. — Найдите мне подходящее место для обеда, и я все устрою.

— Отлично, — ответила она, — тогда сюда.

Она провела нас через кухню; потом мы шли через анфилады комнат, пока не оказались возле лестницы. Ясра поднялась по ней.

Сознаюсь, я не сразу понял, что он имел в виду, а уж рекомендации насчет сценического костюма посчитал просто оскорбительными. Что же мне, в гимнастерке выступать?! Или сапоги натянуть?! В гимнастерке и сапогах тем более не следует, заверил меня Виктор Григорьевич. Сочтут, что вы держите кукиш в кармане, ведь вы же не агитатор и не пропагандист. Я еще не до конца понимал значение этих слов и был вынужден согласиться с Финком.

— Ледяные поля? — спросила она. — Лавовые поля? Горы? Или штормовое море?

— Если вы предлагаете нам выбрать вид, — ответил Мандор, — пусть будут горы.

Он взглянул на меня и я кивнул.

Он первый высказал мнение, что мне не следует спешить с гастролями и в ближайшее время лучше не покидать Москву.

Ясра проводила нас в длинную узкую комнату, где, открыв несколько ставней, мы увидели за окнами цепь пятнистых, закругленных вершин. Было прохладно и немного пыльно, ближайшую к нам стену сверху донизу покрывали ряды полок. На них стояли книги, письменные принадлежности, кристаллы, лежали увеличительные стекла, небольшие горшочки с краской, несколько простых магических инструментов, микроскоп и телескоп. В центре комнаты на возвышении стоял стол, а по обе стороны — скамьи.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы все подготовить? — спросила Ясра.

— Куда вы торопитесь, Вольф Григорьевич? — спросил он. — Разве вас не устраивает гостиница или питание?

— Пара минут, — сказал Мандор.

— В таком случае, — сказала она, — я бы хотела сперва немного придти в себя. Вы, вероятно, тоже.

— Нет, конечно, — возразил я. — Но кто оплачивает мое пребывание в такой роскоши? Почему я должен расплачиваться за еду какими-то бумажками. Как, кстати, они называются?

— Хорошая мысль, — подтвердил я.

— Действительно, — согласился Мандор.

— Талоны.

Она увела нас — не слишком далеко, в комнаты, должно быть, предназначенные для гостей, и оставила там, с мылом, полотенцами и водой. Мы уговорились снова собраться в узкой комнате через полчаса.

— Вот именно, талоны. Я не люблю одалживаться.

— Как ты думаешь, она замышляет какую-нибудь пакость? — спросил я, стягивая рубашку.

Финк пожал плечами.

— Нет, — ответил Мандор. — Мне нравится льстить себе, думая, что эту трапезу она не захочет пропустить. По-моему, она не упустит и шанс показаться нам во всей красе, поскольку до сих пор ей не вполне удавалось. А сплетни, секреты… — Он покачал головой. — Может быть, ты совершенно не мог доверять ей раньше и, возможно, никогда не будешь снова ей доверять. Но, насколько я могу судить, эта трапеза станет передышкой.

— Вам что за дело. Считайте, что вы в гостях у советского правительства, которое щедро и заботливо оплачивает ваше пребывание в лучшей гостинице Союза.

— Ловлю тебя на слове, — сказал я, облившись водой и намылившись.

Такими чудесами меня не раз удивляла моя новая родина. Что касается Виктора Григорьевича, работа постепенно сблизила нас. От него я узнал много нового насчет внутренних течений в партруководстве, а также о том, кто такие «двурушники», «оппортунисты», как «правые», так и «левые», что означает термин «враги народа» и «расхитители социалистической собственности». Свою доверчивость Финк объяснял убийственным доводом — «полноте, Вольф Григорьевич, от вас и так ничего не скроешь». Он же научил меня, как следует читать советские газеты.

Мандор криво улыбнулся, потом наколдовал штопор и, прежде, чем заняться со бой, откупорил бутылки, чтобы «дать им чуток подышать». Его суждениям я доверял, но, случись мне сразиться с демоном или увертываться от падающей стены, я отдам предпочтение Знаку Логруса.

Я сыронизировал.

Никакие демоны не объявились, никакие стены не обрушились. Вслед за Мандором я вошел в столовую и наблюдал, как он несколькими словами и жестами преображает ее.

— Вверх ногами?

Стол на возвышении и скамьи сменились круглым столом и удобными с виду стульями — стульями, расположенными так, что с любого места открывался красивый вид на горы. Ясра еще не появлялась, а я принес две бутылки вина — те, дыхание которых Мандор счел самым привлекательным. Не успел я их поставить, как Мандор наколдовал вышитую скатерть с салфетками, тонкий китайский фарфор, который выглядел так, будто его расписал Миро; серебряные столовые приборы прекрасной работы. Он ненадолго остановил свой взгляд на накрытом столе, удалил серебро, заменив его набором с другим рисунком. Вышагивая по комнате и разглядывая сервировку под разными углами, Мандор напевал. Только я двинулся вперед, чтобы поставить бутылки на стол, как он доставил низкую и широкую хрустальную вазу, в которой плавали цветы, и поместил ее в центр стола. Когда появились хрустальные кубки, я отступил на шаг.

— Нет, — ответил Виктор Григорьевич, затем без тени иронии добавил. — Но что-то в этом кульбите есть.

Бутылки громыхнули и он, похоже, в первый раз заметил меня.

Я вынужден был верить ему, ведь товарищ Финк являлся не просто опытным в таких делах товарищем, но и орденоносцем, год назад получившим высокую правительственную награду — орден «Знак почета». По его словам, Виктор Григорьевич сумел отличиться двумя захватывающими повестями, повествующими о социалистическом преобразовании какого-то занюханного штетеле, о моих соотечественниках, отправившихся покорять таежные дали и распахивать целину. Первая называлась «Евреи в тайге», другая — «Евреи на земле».

— О, поставь-ка их вон туда. Поставь их там, Мерлин, — сказал он, и слева от меня на столе появился черный поднос.

— Лучше проверим, как сохранилось вино до прихода этой леди, — сказал он тогда, отливая часть рубиновой жидкости в два кубка.

В те дни мы напряженно готовились к первой гастрольной поездке на Урал. Дело было за малым — за поисками полноценного индуктора.

Мы попробовали, и он кивнул. Вино было лучше, чем у Бейля. Куда лучше.

Лучше, конечно, индукторши.

— Все, как надо, — сказал я.

В середине июня, когда Москва праздновала долгожданное вступление Карело-Финской республики в состав РСФСР, а центральные газеты печатали сообщения о введении новых воинских званий и фотографии счастливчиков, на которых ворохом посыпались первые генеральские чины, — мне позвонил Лаврентий Павлович.

Он обошел вокруг стола, подошел к окну и выглянул. Я пошел следом. Мне представилось, что где-то в этих горах сидит в своей пещере Давид.

— Я чувствую себя чуть ли не виноватым, — сказал я, — что делаю такую передышку. Столько всего, чем мне следовало бы…

Это случилось в ту самую минуту, когда, получив свежий номер «Известий», мне бросилось в глаза сообщение о том, что фашисты вступили в Париж. Я потерял дар речи. Дело было даже не в поразительной стремительности немецкого наступления и не в том, что французская оборона, опиравшаяся на хваленую линию Мажино, рухнула как карточный домик. Куда хуже было, что мой прогноз, озвученный в далеком тридцать первом году, в Шарлоттенбурге, так внезапно осуществился.

— Может, даже больше, чем ты подозреваешь, — ответил он.

Телефонный звонок привел меня в чувство. Это был сам наркомвнудел. Он любезно напомнил о моем обещании навестить его в рабочем кабинете.

— Смотри на это не как на передышку, а как на экономию сил. А от этой леди ты сможешь кое-что узнать.

— Сейчас у вас найдется время?

— Верно, — согласился я. — Хотелось бы знать, что именно.

Мандор поиграл вином в бокале и, пожав плечами, отпил еще один глоток.

— Ради Бога, Лаврентий Павлович, я всегда готов.

— Она много знает. Вдруг она нечаянно выболтает что-нибудь? А может, от такого внимания к своей особе на нее найдет откровенность и она станет общительнее? Принимай вещи такими, как они есть.

— Вот и договорились. Через пятнадцать минут машина будет ждать вас у подъезда.

Я отпил глоток и из вредности мог бы сказать, что у меня зачесались большие пальцы — к неприятностям. На самом же деле о том, что по наружному коридору к нам приближается Ясра, меня предупредил Логрус. Мандору я не стал говорить об этом, поскольку был уверен, что это же почувствовал и он. Я просто повернулся к дверям, и он присоединился ко мне.

Присутствовавший при разговоре Виктор Григорьевич вопросительно глянул на меня.

На ней было низко спущенное с одного (левого) плеча белое платье, схваченное там алмазной булавкой, на голове — алмазная же тиара, которая в ее светлых волосах словно бы испускала инфракрасные лучи. Ясра улыбалась, от нее хорошо пахло. Я почувствовал, что невольно выпрямляюсь, и взглянул на свои ногти — убедиться, что они чистые.

— Берия, — шепотом ответил я.

Мандор, как всегда, отвесил более изысканный поклон, чем я. Я же почувствовал, что обязан сказать нечто приятное. Поэтому, подчеркнув свои слова взглядом, я заметил:

— Ты весьма… элегантна.

— Обедать с двумя принцами приходится нечасто, — ответила она.

Его породистое литературное лицо сразу поглупело. Орденоносец некоторое время боролся с собой, потом едва слышно признался.

— Я — Герцог Западных Границ, — отозвался я, — а не принц.

— Я имела в виду дом Савалла, — ответила она.

— Страшный человек.

— Недавно, — заметил Мандор, — вы были заняты тщательной подготовкой к выступлению.

— Терпеть не могу нарушать протокол, — сказала Ясра.

Я усмехнулся. Оно, может, и так, да только не страшнее Вилли Вайскруфта.

— В этих краях я редко пользуюсь своим Хаосским титулом, — объяснил я.

— Жаль, — сказала она мне. — По-моему, титул не просто… изысканный. Ведь по порядку наследования ты чуть ли не тридцатый, правда?

* * *

Я рассмеялся.

— Даже такая сильная удаленность — преувеличение, — сказал я.

— Нет, Мерль, она почти не ошиблась, — сказал мне Мандор. — Как обычно, прибавь или убери несколько человек…

Скоро я уже сидел в кабинете наркома — скромном, признаться, кабинете. Стены обшиты деревянными панелями, стол для заседаний покрыт зеленой скатертью, окна выходят на сумеречную даже в полдень, узкую улицу. Над рабочим местом портрет нашего дорогого балабоса.

— Как такое может быть? — спросил я. — Последний раз, когда я смотрел…

Он налил в кубок вина и предложил Ясре. Та с улыбкой приняла его. — Ты не смотрел давно, — сказал Мандор. — Были еще смерти.

Поздоровавшись, наркомвнудел сразу перешел к делу.