Брент кивнул:

— Я загляну к Таш перед тем, как поеду домой.

Грейс кивнула в ответ. Затем развернулась и вышла из комнаты.



Когда Грейс снова присела у кровати Таш, над Мельбурном уже занимался рассвет. У нее было достаточно времени, чтобы подумать о возможных последствиях того, что только что произошло в комнате для дежурных врачей между ней и Брентом. Но она решила не думать об этом.

Для того чтобы делать выводы, анализировать ситуацию, нужен был чистый рассудок, а этим она сейчас не могла похвастаться, так что в размышлениях было бы мало смысла. Кроме того, она не сомневалась, что в ближайшие дни и недели она успеет обдумать и переосмыслить все случившееся еще миллион раз и в конце концов ее затошнит.

Пока же Грейс отказывалась портить ощущение блаженства, отказывалась испытывать чувство вины. Сейчас ей было достаточно переживать все это заново и чувствовать себя счастливой. Волшебство его поцелуев. Его прикосновений. Он по-прежнему мог удовлетворить ее как никто другой. Ему одному удавалось вознести ее к вершинам блаженства одним лишь проникновением. Он умел безошибочно угадывать все ее желания с точностью до секунды.

Возможно, это был ее последний шанс любить Брента всем своим существом. И даже если она вела себя эгоистично, она не собиралась раскаиваться.

Таш повернулась и нахмурилась во сне, поэтому чувство вины все же слегка резануло Грейс. Ей следовало бы думать о Таш. Возможно, если бы она больше времени уделяла мыслям о племяннице, а не о Бренте, они все сейчас не оказались бы в затруднительном положении.

Однако гораздо проще было переживать заново те тридцать минут, проведенные с Брентом, а не ломать голову над ребусом под названием «Таш».

Грейс зевнула, почувствовав, как усталость наполняет все ее тело. Ночь была выдающаяся. И в физическом, и в эмоциональном плане. Резкое пробуждение, страх, паника, слезы и умопомрачительный оргазм сделали свое дело.

Внезапно она почувствовала себя совершенно обессиленной.

Грейс положила голову на кровать Таш и натянула соскользнувшую простыню на руку племянницы. Затем расслабилась, почувствовав, как глаза закрываются сами собой.

Она просто немного полежит. Всего пару минут.

Глава 14

Через пару часов Грейс разбудил какой-то звук. За окном уже вовсю светило солнце. Она резко села, мгновенно почувствовав, как запротестовали мышцы шеи и плеч. Пальцы онемели от того, что она спала на руке, и теперь покалывали.

Звук повторился, и Грейс быстро обернулась в его сторону. Таш держалась за голову и стонала.

Грейс встала и подошла к племяннице:

— Голова болит?

Таш кивнула, приоткрывая одно веко, чтобы посмотреть на Грейс:

— Такое ощущение, что мой мозг попал в бетономешалку. Болит сильнее, чем лодыжка.

Грейс боролась с искушением прочитать племяннице лекцию о вреде алкоголя и дать ей немного помучиться, чтобы та лучше усвоила урок. Но она никогда не применяла принципов «жестокости из лучших побуждений» и решила, что не стоит начинать.

— Попрошу панадол у медсестер. А пока, — сказала Грейс, наливая стакан воды из кувшина, который стоял на прикроватном столике, — выпей вот это.

Грейс вернулась через десять минут с двумя таблетками обезболивающего. Она потрясла Таш за плечо — та проснулась и приняла таблетки, запив их еще одним стаканом воды. Грейс налила третий стакан и настояла, чтобы Таш выпила и его тоже.

— От алкоголя организм обезвоживается. Поэтому у тебя и болит голова, — объяснила она спокойно, без тени осуждения в голосе. — Восстановишь баланс жидкости в организме, и боль пройдет.

Таш осушила стакан, даже не думая спорить, и снова уронила голову на подушки.

— Спасибо, — пробормотала она.

Грейс подняла бровь. Прогресс.

— Как твоя лодыжка?

Таш посмотрела на свою ногу, зафиксированную в высоком положении:

— Болит. Но пережить можно.

Грейс кивнула. Она осторожно пощупала рукой пульс в верхней части стопы. Медсестры отметили его на ноге крестиком, чтобы было легче найти, поскольку они проверяли его всю ночь.

Грейс быстро обнаружила сильно пульсирующую жилку. Нога была теплой на ощупь, а когда она легонько надавила на кожу, наполнение капилляров произошло почти моментально.

— Можешь пошевелить пальцами?

Таш пошевелила.

— Онемение чувствуешь?

— Нет, — покачала головой Таш.

Грейс села, удовлетворенная результатом. Ее племяннице крупно повезло, что из-за опухоли не пострадали ни нервные окончания, ни сосуды стопы. Через несколько дней сделают еще один рентген, как только опухоль начнет спадать, а потом наложат гипс.

Несколько минут Грейс и Таш сидели в полной тишине. Грейс по очереди перебрала в голове и тут же отметала различные варианты разговора о прошлой ночи. Глаза девочки были закрыты. Они должны все обсудить. Уж лучше здесь и сейчас, по свежим следам, а не дома в присутствии Бенджи.

— Прости меня.

Слова, которые Таш произнесла почти шепотом, заставили Грейс отвлечься от своих мыслительных упражнений. Она посмотрела на племянницу. Та по-прежнему сидела с закрытыми глазами. Может, ей послышалось?

Таш взглянула на Грейс:

— За все, что я сказала прошлой ночью. Прости.

Грейс была поражена. Она не ожидала извинений.

Она ожидала оправданий и новых проявлений агрессии. Новых обвинений.

Это определенно был прогресс.

— Спасибо, — сказала Грейс. — Я ценю это.

Грейс раздумывала, стоит ли пока закончить на этом. Подождать, пока Таш сама захочет поговорить с ней. Но до сих пор такая стратегия себя не оправдывала, а племянница только что дала ей зеленый свет. Было бы глупо упустить такой шанс.

Она придвинула свой стул ближе к изголовью кровати.

— Но ты сказала то, что чувствовала, — осторожно произнесла она.

Таш открыла рот, пытаясь запротестовать, но Грейс жестом остановила ее:

— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Девочка уставилась на свои простыни и судорожно вздохнула:

— Всегда легче, когда можно кого-нибудь обвинить.

Грейс кивнула:

— Это точно. Жаль только, я раньше не знала, что ты винишь во всем меня. Мы могли бы поговорить об этом вместо того, чтобы молча злиться друг на друга.

Таш шмыгнула носом:

— На самом деле я не считаю, что это ты виновата. Умом понимаю, что ты не могла спасти ее, ты же находилась далеко…

Грейс наблюдала, как по щеке племянницы стекает слеза, как она борется со своими эмоциями, пытается подобрать слова. Она взяла Таш за руку и легонько сжала ее. С невероятной радостью она почувствовала, что Таш ответила ей рукопожатием.

— Я просто настолько… настолько… зла. — Таш сжала вторую руку в кулак и с силой ударила по матрасу. — Это так несправедливо. — Ее голос дрогнул, и она утерла слезы, которые вновь заструились по ее лицу. — Я пытаюсь договориться с Богом — или с тем, кто там главный у них наверху, кто делает всю эту проклятую грязную работу… — из груди Таш вырвался всхлип, и она закрыла рот рукой, пытаясь заглушить рыдания. — Каждую ночь, лежа в постели, я прошу, молю, чтобы время повернулось вспять, чтобы снова наступил тот вечер и они оказались дома, в безопасности, рядом с нами, а если это невозможно, я прошу, чтобы ты была здесь, в Мельбурне, и работала бы в больнице, когда ее привезли, и спасла бы ей жизнь.

У Грейс в горле стоял огромный комок — она чувствовала себя абсолютно бесполезной и неполноценной перед лицом всеобъемлющего горя Таш.

— А потом каждое утро я просыпаюсь, а их по-прежнему н-н-нет. — Ее лицо исказилось, и тяжелые волны рыданий захлестнули ее.

— О, Таш! — Грейс оттолкнула свой стул в сторону и бросилась на край кровати, притягивая племянницу к себе и крепко обнимая ее. — Детка, мне так жаль, — прошептала она, укачивая Таш.

— Почему? — рыдала она, уткнувшись в плечо Грейс. — Почему я продолжаю верить, что завтра все из-изменится?

Грейс чувствовала, как ее собственные эмоции бьют через край, и подавила слезы — нельзя, чтобы Таш видела ее такой же разбитой. Она немного отстранилась и посмотрела на девочку, начала утирать ее черные от туши слезы, отодвинула челку со лба.

— Ты страдаешь, дорогая. И ты торгуешься. Это нормально и естественно, и я сама поступала так же тысячу раз. Ты знаешь, как сильно я хотела бы оказаться в больнице в ту ночь? Знаешь, сколько раз я молила вернуть назад те пару часов, чтобы я могла все изменить?

Таш энергично затрясла головой, увидев сомнения и горечь на лице своей тети.

— Нет. Нет, прошу тебя, я не должна была этого говорить. Не должна была так думать. Ты любила маму, и она любила тебя. Прости меня, я не всерьез говорила. Она очень скучала по тебе, но она так гордилась т-тобой.

И тут Грейс заплакала. Она больше не могла сдерживаться. Она снова притянула Таш к своему плечу, и на несколько минут палата наполнилась душераздирающими звуками боли и страдания людей, которые оплакивали потерю близкого им человека.

Человека, которого не вернуть.

Через некоторое время Таш отстранилась, и Грейс взглянула на нее:

— Тебе лучше?

Таш кивнула:

— Намного.

Грейс сжала ее руку и вновь пересела на стул. Племянница откинулась на подушки и на секунду прикрыла глаза.

Затем снова посмотрела на Грейс:

— Ты бы вернулась раньше? Если бы знала, что она умрет.

Грейс ответила не задумываясь:

— Да. Да, да, да. Тысячу раз да. Я никогда не прощу себе, что так долго не приезжала.

Она потеряла столько времени, которое могла бы провести с сестрой. Столько драгоценного времени. Она подумала о Бренте. Если бы она не уехала так надолго, они сейчас снова могли бы быть вместе.

Таш скривилась от боли, попытавшись переместить лодыжку в более удобное положение, и Грейс помогла ей поправить подушки.

— Повезло вам, девчонки, — пробормотала она, внутренне содрогнувшись от вида ужасных синяков.

Таш виновато посмотрела на тетю:

— Прости меня. Я заслуживаю хорошей трепки за прошлую ночь.

— О, Таш, я не собираюсь устраивать тебе трепку, — проворчала Грейс. — Но я хочу, чтобы ты поговорила со мной. Хочу знать, что происходит у тебя внутри. Что побудило тебя сбежать из дома прошлой ночью? Напиться? Сесть в машину с пьяным водителем? Ведь все могло закончиться намного хуже.

Таш покачала головой:

— С тех пор как мамы и папы не стало, я чувствую себя как… в смирительной рубашке. То есть жизнь коротка, разве нет? — она посмотрела на Грейс умоляюще. — Каждый из нас может умереть в любой момент. Мне… нам… это известно лучше, чем кому-либо. Я хочу жить, ощущать жизнь. Хочу приключений.

Таш снова разбивала сердце Грейс. Ей было больно слышать это.

— Курить и напиваться — это не приключение, Таш. Ты же умом понимаешь это.

Таш скорчила гримасу:

— Ну да, конечно!

— Милая… есть приключения, а есть просто опасные вещи.

— Я не хочу осторожничать, тетя Грейс. Ты же не осторожничала.

— О, дорогая, я следовала за своей мечтой, это правда, но это трудно назвать безрассудством. Может, и не стоит чересчур осторожничать, но идти на откровенный риск — это тоже не выход.

Подбородок Таш задрожал.

— Да знаю я. Знаю. — Она снова фыркнула. — Но знаешь что? Мама была осторожной всю свою жизнь. Они с папой все время говорили, что посмотрят мир, когда выйдут на пенсию. Знаешь, я думаю, она тебе завидовала. Иногда мне кажется… она жалела, что так рано родила детей.

Грейс замерла на секунду, оглушенная неуверенностью, прозвучавшей в голосе племянницы.

— Погоди-ка минутку, дорогая. — Грейс наклонилась. — Может, в последние двадцать лет мы с ней и жили далеко друг от друга, но одно я знаю наверняка: твоя мама очень хотела иметь собственную семью. Мужа и детей. С того момента, как она встретила Дага, она только об этом и говорила. Точнее, они с ним только об этом и говорили. А когда она узнала, что беременна тобой, ее счастью не было границ. — Грейс сделала паузу, чтобы эта информация улеглась в голове у племянницы. — Может, она и твердила, что однажды отправится в путешествие, может, в редкие моменты и хотела, чтобы трава была зеленее, но перед смертью она не жалела о том, как прожила свою жизнь, потому что ты, Бенджи и ваш папа — это все, что ей было нужно.

Лицо Таш опять искривилось.

— Я тоже не хочу ни о чем жалеть перед смертью, тетя Грейс.

Грейс поднялась и снова села на край кровати, взяв запястья племянницы в свои руки:

— Ты и не будешь жалеть. В будущем тебя ждут потрясающие приключения — безопасные, — и когда ты состаришься, ты сможешь рассказать о них своим внукам. — Грейс наклонилась вперед и откинула челку со лба Таш. — Милая, нельзя жить так, будто каждый день может стать последним. Знаю, такие наклейки лепят на бамперы, но, следуя этом принципу, ты просто свихнешься, Таш. Я уверена на все сто процентов, что Джули не хотела бы, чтобы ты так обращалась со своей жизнью.

Таш слабо улыбнулась:

— Мама убила бы меня за прошлую ночь.

Грейс рассмеялась:

— Ну, если тебя это утешит, меня этой ночью тоже посещала мысль об убийстве.

Таш глубоко вдохнула, стараясь прогнать снова подступившие слезы.

— С этого дня я буду вести себя лучше, обещаю.

Грейс кивнула, заправляя непослушную челку Таш за ухо и вытирая ее мокрые щеки. Впервые за полтора года она почувствовала, что все на самом деле будет хорошо. Последние восемь часов оказались насыщенными эмоциями. Но они принесли облегчение. Грейс наконец почувствовала, что Таш открыла ей душу. Возможно, теперь она сможет жить дальше. Они все смогут.

Нет, Грейс не надеялась, что в ту же секунду племянница станет ангелом во плоти. Она была не столь наивна. В конце концов, Таш была подростком. Впереди их ждут битвы — победы и поражения. Но тот дикий страх, который терзал ее до сего дня, наконец-то прошел, и она чувствовала, что камень упал с ее плеч.

Это было неплохое начало. Грейс поцеловала Таш в щеку:

— Хорошо.

Таш улыбнулась, а потом скривилась:

— Ой.

— Лодыжка болит?

Таш кивнула:

— Очень.

Грейс нажала на кнопку вызова медсестры, и через десять минут девочке принесли таблетку мощного обезболивающего.

— Поспи немного, Таш, — сказала Грейс, расправляя простыни на кровати племянницы. — Я подожду, пока ты заснешь, а потом поеду домой и привезу тебе косметичку и чистую одежду.

Таш кивнула, уже проваливаясь в сон. Она сжала пальцы Грейс, и та вспомнила, как в детстве племянница всегда забирала ее руку в свое безраздельное пользование.

Но никогда раньше это не доставляло ей такой радости, как сейчас.

— Расскажи, что ты помнишь о ней, — прошептала Таш.

Грейс взглянула в сонное лицо девочки и почувствовала, как сердце бьется в груди, причиняя боль, а к горлу снова подкатывают слезы. Грейс проглотила комок, который мешал говорить, и начала свой рассказ:

— Помню, однажды, когда твоей маме было пять лет, она захотела скейтборд…



Десять минут спустя пальцы Таш разжались, а ее дыхание стало глубоким и ровным. Грейс посидела рядом с племянницей еще минут десять, просто наблюдая, как она спит. Она почувствовала, что тяжелый груз свалился с ее плеч и что Таш наконец вернулась к ней.

Не желая терять время, Грейс осторожно убрала руку. Ей нужно было ехать домой и привезти кое-какие вещи. В тот момент, когда она встала, в палату вошел Брент.

Они посмотрели друг на друга, и на секунду воцарилась тишина. В воздухе повисли воспоминания о том, что произошло этой ночью в комнате для дежурных врачей.

— Привет, — сказала она слегка охрипшим голосом.

— Привет, — ответил он, стоя в дверях и держа руки на бедрах, прежде чем войти. — Я зашел проведать…

— Ш-ш-ш, — оборвала его Грейс. Она приложила палец к губам и указала на спящую Таш. — Ей только что дали обезболивающее.

— О, извини, — пробормотал Брент, тихо подходя к изножью кровати. — Как лодыжка? — прошептал он, прощупывая пульс на ноге и едва касаясь при этом пальцами пульсирующей артерии.

— Болит.

Он кивнул.

— А голова?

Грейс улыбнулась, несмотря на внутреннее смятение:

— Думаю, по ощущениям сравнимо с лодыжкой.

Брент взглянул на Грейс:

— А ты?..

— Ш-ш-ш, — зашикала на него Грейс, когда Таш пошевелилась во сне. От голоса Брента палата, казалось, содрогнулась.

Или виной тому был бешеный стук ее сердца?

Она схватила его под локоть и отвела в дальний угол.

— Прости, — извинился он.

Она пожала плечами:

— Все в порядке. Только давай говорить потише, ладно?

Он стоял так близко, что она чувствовала свой запах на его коже, он чувствовал свой на ее.

— Ты выглядишь заплаканной, — прошептал он, подавив в себе желание убрать непослушную прядь ее волос за ухо. Он заметил ее покрасневшие, припухшие глаза за стеклами очков, как только вошел в палату.

— Ах да, — сказала Грейс, прикасаясь к лицу и испытывая внезапную неловкость за свой внешний вид. За последние восемь часов она кричала, плакала, была напугана до полусмерти, занималась любовью и спала, сидя на жестком, неудобном пластиковом стуле.

Вид у нее, должно быть, тот еще.

Поскольку мысли разбегались при виде его позы со скрещенными руками, от которой его плечи и грудная клетка казались еще шире, Грейс уставилась в пол.

— Мы с Таш долго разговаривали. И плакали. — Грейс тихо усмехнулась, а затем посмотрела на него. — Знаешь, Брент, я думаю, с ней все будет в порядке.

Она хотела, чтобы он знал это. Ей было нужно, чтобы он знал. Конечно, от этого вряд ли что-то изменится.

— Впереди еще долгий путь. Бушующее море так быстро не успокоится, но мы сделали огромный шаг навстречу друг другу, — продолжила она.

Брент чувствовал облегчение Грейс, видел, как у нее в душе зародилась надежда. Он хотел прикоснуться к ней — положить руки ей на плечи и прижать ее к себе. Но изменения, происходившие в семье Грейс, еще не означали, что их отношения тоже изменятся.

Она только что сказала, что предстоит долгий путь. И он не собирался в очередной раз подвергать риску свое сердце. Он вполне мог жить с безответной любовью — ему удавалось это на протяжении двадцати лет, с того самого дня, когда она ушла.

Но он бы не пережил, если бы она отвергла его во второй раз, хоть ему и были бы понятны ее мотивы.

— Отлично, — произнес он, понизив голос и спрятав руки в карманы. — Это и вправду здорово, Грейс.

Она увидела его искреннюю радость, и ее лицо озарилось лучезарной улыбкой.

— Это такое облегчение.

— Могу себе представить.

Они снова замолчали, продолжая смотреть друг другу в глаза; их улыбки постепенно растворились — вновь нахлынули воспоминания о страстном свидании, и в воздухе повис запах страсти.

Брент судорожно набрал воздуха в грудь, поскольку тело его одолевали две могущественные силы. Любовь и влечение. Если он не скажет что-нибудь прямо сейчас, то снова заключит ее в свои объятия.

Или, того хуже, признается в любви.

Он должен был отстраниться от Грейс и физически, и эмоционально. Должен был дать ей понять, что произошедшее между ними несколько часов назад — не более чем недоразумение.

Внезапно мысль о том, чтобы вернуться на прежнюю должность в больницу «Ройал Мельбурн», показалась ему весьма привлекательной. Работать с ней бок о бок, испытывая только лишь сексуальное влечение, было тяжело, но возможно. Теперь же, когда в этом уравнении появилась еще и любовь, он вряд ли сможет видеть ее каждый день и в конечном итоге не сойти с ума.

Грейс же, скорее всего, займет его должность в этой больнице — она ведь хотела этого с самого начала.

В результате все останутся в выигрыше. Не считая того, что он будет страдать. Брент отступил от нее на шаг и откашлялся:

— По поводу того, что произошло…

Грейс задержала дыхание. Его присутствие действовало на нее как наркотик, и ей захотелось снова сократить расстояние между ними до минимума.

Но ведь он отступил назад. Что тут непонятного?

Джон Дуглас, Марк Олшейкер

— Прости, это была моя вина, — поспешно произнесла она. — Я была расстроена, а ты… ты просто хотел меня утешить. Я… Давай просто забудем об этом, ладно? И знаешь, это… это притяжение между нами… наверное, теперь мы от него избавимся, да? Возможно, это был акт очищения, нужный нам обоим.

Психологический портрет убийцы. Методики ФБР

Брент кивнул, хотя знал, что никогда не избавится от этого притяжения. Что будет любить ее и вспоминать их свидание в комнате для дежурных врачей до конца своих дней. Не вынимая рук из карманов, он начал покачиваться взад-вперед на пятках.

— Точно. Я просто хотел убедиться, что ты думаешь так же.

От авторов

— Конечно, — поспешно заверила она его.

Выражаем глубочайшую благодарность всем, кто помог претворить этот труд в реальность. Первая команда, сложившаяся, когда мы готовили первую совместную книгу (выходила в России под следующими названиями: «Охотники за умами», «Как определить серийного убийцу. Из опыта сотрудника ФБР». – Прим. ред.), состояла из нашего редактора Лайзы Дрю и нашего агента Джея Эктона – двух человек, разделяющих одни и те же взгляды, умеющих подбодрить нас и поддержать на каждом шагу. Подобно им, нам помогала Кэролин Олшейкер, координатор нашего проекта, менеджер, генеральный советник, консультант редактора, наша опора, а для Марка – и близкий человек. Энн Хенниган, наш научный руководитель, стала незаменимым членом команды и внесла в работу огромный вклад. А еще нам стало ясно: только благодаря тому, как Мэри Сью Руччи помогала нам в издательстве, с поразительным искусством сочетая в себе качества компетентного специалиста и жизнерадостность, все шло так гладко и не выходило из-под контроля. Если бы не эти пятеро…

Готовность, с которой она ответила, поразила Брента в самое сердце. Нужно было уходить. Оставаться рядом с ней, осознавать, что он любит ее, но никогда не соединится с ней, становилось невыносимым.

— Хорошо. Еще увидимся.

Хотим выразить глубокую признательность Труди, Джеку и Стивену Коллинзу, Сюзан Хэнд Мартин и Джеффу Фримену за то, что они поделились с нами историей Сюзанны. Надеемся, что, рассказав ее историю, мы укрепили их веру в нас. Кроме того, мы в долгу перед Джимом Хэррингтоном из Мичигана и прокурором округа Теннесси, Генри Уильямсом, – они поделились с нами своими воспоминаниями и размышлениями, а также перед нашим ординатором Дэвидом Альтшулером, Питером Бэнксом и всеми сотрудниками Национального центра пропавших и подвергающихся эксплуатации детей – за их доброту, за то, что посвятили в свои исследования, за опыт и хорошую работу. Все мы стали лучше благодаря им. И наконец, как всегда, хотим поблагодарить всех коллег Джона из Квонтико, в особенности Роя Хейзлвуда, Стива Мардиджана, Грегга Мак-Крэри, Джуда Рея и Джима Райта. Они всегда будут неоценимыми первопроходцами, исследователями и надежными спутниками в путешествии во мрак и обратно.

Грейс кивнула, желая лишь одного — чтобы Брент поскорее ушел и она смогла зализать свои раны без свидетелей. Кто бы ни придумал эту чушь про то, что любовь необходимо отпускать, он и понятия не имел о том, как больно проигрывать дважды в одной и той же игре.

Джон Дуглас и Марк ОлшейкерОктябрь 1996 года

Она наблюдала, как он поворачивается и уходит. Видела, как удаляются его широкие плечи и спина.

Пролог

И вдруг Грейс охватила паника. Ощущение, что если сейчас она позволит мужчине, которого любит, выйти из этой комнаты, то будет жалеть об этом до конца своих дней. Что если не признается ему прямо сейчас, то не сможет сделать этого никогда.

В душе убийцы

Она сказала Таш, что нельзя жить так, будто каждый день — последний. Но что, если этот день станет для нее последним? Никто ведь не знает, сколько времени ему отпущено.

Будет ли она о чем-то сожалеть?

Будет, как пить дать.

Она потратила столько времени, убеждая себя, что в ее жизни нет места мужчине. Еще одному человеческому существу. Постоянно придумывала оправдания тому, что они не вместе. Она забыла слова матери: «Любовь не делит — она умножает».

Таш и Бенджи прекрасно вписались в ее жизнь. Сделали ее более полноценной. Сделали ее лучше. Насколько же лучше станет ее жизнь, если в ней появится мужчина, которого она любит? Конечно же в ее сердце найдется место для Брента — оно большое, его хватит на всех.

Свобода каждого человека принимать решения за или против Бога, а также за или против человека должна быть признана, иначе религия окажется обманом, а просвещение – иллюзией. Свобода – предварительное условие и для того, и для другого: в противном случае их понимают неправильно. Однако свобода – это еще не все. Она – только часть истории и половина истины. Свобода – всего лишь негативный аспект явления, позитивный его аспект – ответственность. Есть опасность, что свобода выродится в произвол, если не будет сочетаться с ответственностью. Виктор И. Франкль, «Человек: поиски смысла»
А как она сможет заботиться о Таш и Бенджи, если все время будет переживать из-за того, что потеряла Брента? Перед ней лежит еще много непростых лет, и она не хотела справляться со всем в одиночку. Конечно, у нее была семья, но она нуждалась в большем. Ей хотелось чего-то большего. Он мечтала, чтобы любимый был рядом и помогал пройти через все трудности.

Но любит ли ее Брент? Чувствует ли он к ней хоть что-нибудь? Могла ли она неправильно понять те сигналы, что он посылал ей в течение последних двух недель? А если он и испытывает к ней чувства, то захочет ли разделить ее сумасшедшую жизнь?

Он уже был в дверях, когда Грейс тихо сказала:

По этим зловещим улицам должен ходить человек, который сам не зол, ничем не запятнан и лишен страха. Реймонд Чандлер, «Простое искусство убийства»
— Подожди.

Брент замер, ухватившись рукой за наличник дверного проема. Его сердце колотилось в груди.

Это не голливудская версия. Она не облагорожена, не причесана, не возведена в ранг «искусства». Это то, что происходит на самом деле. Во всяком случае, в моем описании – далеко не худший вариант. Как бывало не раз, я погружаюсь в душу убийцы. Не знаю, кем окажется жертва, но я готов кого-нибудь убить. И немедленно.

Нет.

Жена оставила меня одного на весь вечер, усвистала на вечеринку с подругами, лишь бы не торчать дома со мной. Впрочем, неважно: мы все равно постоянно ссорились, и этот день был ничем не лучше. И все-таки ссоры угнетали меня. До чертиков надоело такое отношение. Может, на самом деле она встречается с другими мужчинами, как моя первая жена. Та свое получила – испустила дух, упав ничком в ванну и захлебнувшись своей блевотиной. И поделом – она попортила мне немало крови.

Нет, нет, нет.

Наши двое детей росли у моих стариков, и это тоже меня бесило – будто я сам не мог позаботиться о малышах! Некоторое время я просидел перед телеком, выдул пару упаковок пива, а потом добавил вина. Лучше от этого не стало. Настроение продолжало падать. Хотелось еще пива или чего-нибудь другого, и потому около девяти, а может, в половине десятого, я встал и двинул в «мини-март» возле комиссариата и затарился еще одной упаковкой «Музхэда». Затем, доехав до Армор-роуд, я остановился и долгое время просто сидел в машине, потягивая пиво и стараясь разобраться, что творится в душе.

Он почти сделал это. Почти ушел, унося с собой свою тайну.

Грейс сделала глубокий вдох:

Чем дольше я сидел так, тем сильнее меня грызла тоска. Совсем один. Живу на военной базе как иждивенец жены. Все мои знакомые – ее друзья. Дети – и те далеко. Когда служил на флоте, думал, что это поможет, но просчитался. Сейчас вынужден менять работу– одно гиблое место на другое. Я не знал, что делать дальше. Может, просто вернуться домой, подождать жену, выяснить, в чем дело? Все эти мысли вертелись в голове одновременно. Я не отказался бы поболтать с кем-нибудь прямо сейчас, но вокруг не было ни души. Черт возьми, ни одного знакомого, с кем можно было бы поделиться своими бедами! Меня окружала темнота. В ней чувствовалось что-то… манящее. Я остался один на один с ночью. Мрак делал меня неузнаваемым. И всесильным.

— Я люблю тебя.

Я докатил до северной стороны базы и, продолжая потягивать пиво, остановился неподалеку от гаражей. «Черт побери, здесь машинам наверняка живется лучше, чем мне!» – подумал я. И тут увидел ее. Она пересекла проезжую часть и побежала трусцой по тротуару. Хотя уже совсем стемнело, я разглядел ее. Высокая, довольно симпатичная, лет двадцати, с длинными темно-русыми волосами, заплетенными в косу. Лоб ее поблескивал от пота… Да, весьма недурна. На ней была красная тенниска с эмблемой морской пехоты на груди и тугие красные шорты, подчеркивающие соблазнительную попку. Ноги ее казались бесконечно длинными. Ни капли жира. Эти милашки из морской пехоты в отличной форме – а все благодаря тренировкам и строевой подготовке. Такие дадут сто очков форы любому мужику.

Несколько мгновений Брент продолжал стоять в дверях к ней спиной — неподвижный, словно статуя.

Что?

Какое-то время я наблюдал, как упруго вздымаются ее грудки в ритме бега, прикидывая, стоит ли пробежаться вместе с ней. Меня хватило на то, чтобы сообразить: я далеко не в такой форме как она; к тому же пьян почти в стельку. Другое дело – поравняться с ней на машине, предложить подвезти к казарме, по пути поболтать.

Он был слишком удивлен, чтобы ликовать. Он не верил своим ушам. Он медленно обернулся:

Но тут меня охолонуло: вокруг нее, наверное, увиваются толпы крутых вояк, что общего у нее с таким парнем как я? Эти девчонки слишком высоко задирают нос; нас, простых смертных, и в грош не ставят… Как ни распинайся, отошьет в два счета. А я уже по горло сыт чужим пренебрежением. Наелся им на всю оставшуюся жизнь.

— Что ты сказала?

Нет, нахлебался дерьма, хватит, по крайней мере на сегодня. Буду просто брать все, что захочу, – это единственный способ чего-нибудь добиться. Этой сучке придется познакомиться со мной, плевать, по вкусу ей это или нет.

Грейс почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Его лицо стало суровым, а челюсти так крепко сжались, что казалось, в любой момент могут треснуть.

Я завел мотор, догнал девчонку и, потянувшись через пассажирское сиденье к окну, спросил:

Боже, она совершила ужасную ошибку!

– Простите, не скажете, далеко ли до другой стороны базы?

Но сказанного не воротишь. И тем более не заберешь обратно эти три коротких слова, которые, стоило их произнести вслух, сразу же приобрели такой огромный вес.

— Я сказала… что люблю тебя.

Она ничуть не испугалась, должно быть, потому, что разглядела на стекле карточку с эмблемой базы. Плюс к тому, наверное, была уверена, что справится с любым, раз служит в морской пехоте. Она остановилась, доверчиво приблизилась к машине. Склонившись к окну, она указала в обратную сторону и слегка прерывающимся после бега голосом объяснила, что мне придется проехать три мили. Она приветливо улыбнулась и побежала дальше.

Грейс быстро подняла руку, чтобы он не произносил ни слова, пока она не закончит. Пока не признается во всем.

Я понял: еще секунда, она скроется из виду – и я упущу свой шанс. Открыв дверцу, я выскочил из машины и бросился за ней. Я нанес сильный удар сзади, и она растянулась на асфальте. Я схватил ее. Она ахнула, поняв, что происходит, и начала отбиваться. Для женщины она оказалась довольно рослой и сильной, но я был почти на фут выше и на сотню фунтов тяжелее. Удерживая за руки, я с размаху вмазал ей по виску – так, что у нее из глаз, наверное, посыпались искры. Однако она по-прежнему отбивалась изо всех сил, колотила меня руками и ногами, чтобы вырваться. Ладно, за это она еще поплатится: я не позволю какой-то сучке так обращаться со мной!

— Прости. Я знаю, это не то, что ты хотел услышать. И я не собиралась говорить этого. Я вообще не хотела ничего говорить. Честно, я собиралась молча жить с этим дальше. Но после произошедшего… когда ты направился к выходу, я поняла, что не хочу сожалеть об этом всю свою жизнь.

– Отпусти меня! Убирайся! – вопила она. Я едва не задушил ее, чтобы подтащить поближе к машине. Затем я вновь ударил ее так, что она зашаталась, подхватил и втиснул в машину, на пассажирское сиденье. И тут заметил: к машине бегут двое мужчин, что-то крича. Резко повернув ключ, я сорвал «додж» с места.

Брент покачал головой. Он не ослышался? Не сыграло ли с ним злую шутку его воображение, подпитанное отчаянием и любовной тоской? Может, это галлюцинации?

Я понимал: первым делом надо оторваться подальше от базы, и направился к воротам возле театра – единственным, которые оставались открытыми в такое позднее время (я въехал через них). Я усадил девчонку поближе, словно подружку. Ее голова лежала у меня на плече – сплошная романтика. Должно быть, в темноте все выглядело правдоподобно, поскольку охранник даже не взглянул на нас, когда мы проехали мимо. Уже на Нэви-роуд она пришла в себя и вновь завопила, угрожая позвать на помощь полицию, если я не отпущу ее.

«Это не то, что ты хотел услышать»? Она с ума сошла?

Со мной еще никто так не разговаривал. Но сейчас ее желания не имели значения – в отличие от моих. Ситуацию контролировал я, а не она. Я снял руку с руля и наотмашь хлестнул ее тыльной стороной ладони по лицу. Она заткнулась.

— Я поняла это в день нашего первого футбольного матча, но знала также, что причинила тебе слишком сильную боль в прошлом. Я знала, что не заслуживаю второго шанса. Мне придется бороться за твою любовь, но, Брент, прости меня, я так устала бороться. Я только что закончила воевать с Таш… по крайней мере, я надеюсь на это… и у меня нет сил сражаться с кем-то еще.

Я понимал: везти ее ко мне домой нельзя – моя старуха уже могла вернуться. И что же мне тогда – объяснять, что так я должен был поступить с ней, с женой? Нужно было найти место, где мы с этой сучкой останемся наедине, и где нам не помешают. Я должен чувствовать себя спокойно. Пусть мне будет все знакомо, и я буду знать, что могу сделать, как пожелаю, и меня никто не потревожит. Меня осенило. Доехав до конца улицы, я свернул в парк – парк Эдмунда Орджилла, так он назывался. Мне показалось, что девчонка снова очухалась, и я еще раз ударил ее в висок. Я проехал мимо баскетбольных площадок, мимо уборных и так далее в глубину парка, к озеру. Остановив машину на берегу, я выключил двигатель. Вот теперь мы остались вдвоем.

Схватив девчонку за рубашку, я выволок ее из машины. Она застонала в полуобмороке. Из раны возле глаза кровь текла по носу и губам. Я оттащил ее подальше от машины и бросил на землю, она сделала попытку подняться. Эта сучка до сих пор сопротивлялась. Пришлось навалиться на нее, оседлать и врезать еще пару раз.

Брент сделал несколько шагов ей навстречу. Так она любит его?

Поблизости раскинуло ветки высокое дерево – какой уют и романтика! Теперь она моя. Все зависит только от меня. Я могу поступить с ней, как пожелаю. Я сорвал с нее одежду – кроссовки «Найк», тенниску, обтягивающие шорты и синий пояс для похудения. Она уже почти не сопротивлялась, выбившись из сил. Я раздел ее донага, снял даже носки. Она пыталась убежать или хотя бы увернуться, но напрасно. Теперь все зависело от меня. Я решал, останется эта сучка в живых или сдохнет, а если сдохнет, то как. Решения принимал только я. Впервые в жизни я чувствовал себя человеком.

— Грейс?

Придавив локтем ее шею, чтобы заставить девчонку замолчать, я начал с груди – с левой. Но это было только начало. Эта сучка еще получит то, чего никогда не пробовала. Я огляделся. Встал, потянулся и, схватившись за ветку дерева, сломал ее – длинную, около двух с половиной или трех футов. Это было нелегко – чертова палка в толщину достигала двух дюймов. Обломанный конец оказался острым, как наконечник стрелы или копья.

Грейс отрицательно покачала головой:

Еще минуту назад девчонка лежала как труп, но теперь вновь завопила во весь голос. Ее глаза выпучились от боли. Сколько из нее вытекло крови! Наверняка она была еще нетронутой. Она перестала отбиваться, только визжала.

— Нет, стой там. Не подходи ближе. Прошу тебя. У меня мысли разбегаются, когда ты подходишь слишком близко.

Вот тебе за всех баб, которые смешали меня с дерьмом, мысленно повторял я. За всех, кто водил меня за нос. За всю мою жизнь – пусть теперь для разнообразия помучается кто-нибудь другой! Но она уже давно затихла.

Брент замер.

— Так на чем я остановилась?

Когда агония кончилась, и безумие миновало, я вдруг успокоился. Отстранившись, я оглядел ее. Она лежала совершенно тихо и неподвижно. Ее тело было бледным и обмякшим, словно пустая оболочка. Я понял: она испустила дух, а я впервые за чертовски долгую жизнь наконец-то ожил. Это и есть представить себя на чужом месте, знать и жертву, и преступника и вообразить, какой была их встреча. Это итог многих часов, проведенных в тюрьмах и колониях, когда сидишь за столом и слушаешь рассказы о том, что произошло в действительности. Выслушав преступника, начинаешь понемногу собирать воедино обломки. Само преступление взывает к тебе. И никуда от этого не деться, если хочешь добиться успеха.

— На том, что ты любишь меня, — подсказал Брент.

Грейс кивнула:

Этот метод я описал журналистке, которая недавно беседовала со мной, и она воскликнула: «Нет, о таком я не в состоянии даже подумать!». Я ответил: «Лучше подумать заранее, если хотим перестать сталкиваться с подобными ужасами».

— Да. — Она беспомощно всплеснула руками. — Прости меня.

Брент помолчал секунду, а потом улыбнулся. Улыбка переросла в смех.

Если вы поняли меня – не на академическом, интеллектуальном уровне, а почувствовали сердцем, интуицией, – тогда, возможно, нам не придется долго ждать перемен. Я описал собственную версию событий, произошедших ночью 11 июля 1985 года и ранним утром 12 июля – в день, когда младший капрал морской пехоты США Сюзанна Мари Коллинз, образованная, любимая, жизнерадостная, красивая девятнадцатилетняя девушка погибла в общественном парке близ авиационной базы ВМС в Мемфисе, к северо-востоку от Миллингтона, штат Теннесси. Младший капрал Коллинз, рост пять футов семь дюймов, вес сто восемнадцать фунтов, покинула казарму, отправляясь на вечернюю пробежку, приблизительно в десять часов вечера и не вернулась. Ее нагое и изуродованное тело было обнаружено в парке после того, как она пропустила утреннюю поверку. Причинами смерти было названо продолжительное удушение руками, нанесенная тупым оружием травма головы и сильное внутреннее кровотечение, вызванное острым обломком ветки дерева, вонзенной в ее тело так глубоко, что оказались разорванными органы брюшной полости, печень, диафрагма и правое легкое. Двенадцатого июля она должна была закончить курс обучения авиационной радиоэлектронике, приблизившись к своей заветной мечте – стать одной из первых женщин-летчиц в ВМС.

Она любит его и извиняется — за это? Всего минуту назад сердце у него в груди было тяжелым, как кусок свинца, а теперь воспарило.

Подобное занятие, попытка представить себя на месте преступника, – тяжелейший, мучительнейший опыт, но именно этим мне приходится заниматься, чтобы получить возможность увидеть преступление глазами обвиняемого. Я уже представлял его себе с точки зрения жертвы, и это оказалось почти невыносимо. Но такова моя работа в роли, которую я отвел самому себе, – первого штатного аналитика профиля личности отдела науки о поведении Академии ФБР в Квонтико, Виргиния.

Она нахмурилась:

Обычно к моей группе – вспомогательному следственному отделу– обращаются для того, чтобы определить тип поведения преступника и стратегию расследования, которая помогла бы полиции выследить НС – неизвестного субъекта. Я участвовал в расследовании более 1100 подобных дел– с тех пор как прибыл в Квонтико. Но в этот раз, когда власти обратились к нам, они уже держали под стражей одного подозреваемого. Седли Эли – бородатый двадцатидевятилетний белый мужчина из Эшленда, Кентукки, ростом шесть футов четыре дюйма, весом 220 фунтов, работник компании по производству и обслуживанию кондиционеров воздуха, жил на базе как иждивенец своей жены Линн, проходящей срочную службу в войсках ВМС. Из Седли Эли уже вытянули признание – на следующее утро после убийства. Но его версия случившегося кое в чем отличалась от моей.

— В чем дело?

Брент подошел к ней еще на пару шагов.

Сотрудники следственной службы воинской части вычислили подозреваемого по описанию машины, которое дали два бегуна и охранник, дежуривший в ту ночь у ворот. Эли объяснил, что, находясь в угнетенном состоянии после того, как его жена, Линн, ускакала на вечеринку, он выпил дома три упаковки пива (по шесть банок в каждой) и бутылку вина, а затем покатил на своем ветхом, полуразвалившемся зеленом джипе «меркурий» в «минимарт» возле комиссариата – купить еще пива.

— Не извиняйся.

Он сказал, что совсем опьянел, пока бесцельно колесил по улицам, и тут заметил симпатичную белую девушку в тенниске с эмблемой морской пехоты и шортах, перебегающую через улицу. Седли заявил, что вышел из машины, догнал девушку и завел разговор, но через несколько минут начал задыхаться после обильного спиртного и сигарет. Ему хотелось поделиться с ней своими бедами, но он понял: девушка не поймет его, поскольку они не знакомы. Он попрощался и уехал.

— Почему?

В состоянии сильного опьянения он, по его словам, с трудом вел машину, виляя из стороны в сторону. Он соображал: ему не следовало садиться за руль. Внезапно он услышал стук и почувствовал, как машина уткнулась во что-то. Он понял, что сбил девушку. Седли затащил ее в машину, уверяя, что отвезет в больницу, но она, по его словам, сопротивлялась, угрожала, что позовет на помощь, и его арестуют за управление машиной в пьяном виде. Он выехал с территории базы и направился в парк Эдмунда Орджилла, где остановил машину, надеясь успокоить девушку и отговорить ее от намерения привлечь его к ответственности.

Грейс была в смятении, хотя где-то в глубине ее сердца все-таки теплилась надежда.

— Это же ужасно.

Но и в парке, как утверждал Седли, девушка продолжала заявлять, что теперь он поплатится за все. Он велел ей заткнуться, а когда она попыталась открыть дверцу, схватил ее за тенниску, потом вылез со своей стороны и вытащил девушку из машины. Она по-прежнему кричала, что донесет на него в полицию, и пыталась вырваться. Поэтому Седли пришлось толкнуть ее и прижать к земле – чтобы помешать удрать. Седли Эли просто хотел поговорить с ней. А она продолжала вырываться – как выразился Седли, «извивалась». Наконец, он «на секунду забылся» и ударил ее по лицу – сначала один раз, затем еще несколько – ладонью.

— Нет. — Он покачал головой. — Это было бы ужасно, если бы я тебя не любил.

Он перепугался – понял, что ему грозят неприятности, если она заявит в полицию. Седли пытался сообразить, как быть дальше, и метнулся к «меркурию» за отверткой с желтой рукояткой, которая понадобилась ему, чтобы завести машину, а когда вернулся, услышал, как кто-то убегает в темноту. В панике он развернулся и выбросил вперед руку, в которой по случайности оказалась зажата отвертка. В темноте он задел девушку – должно быть, отвертка ткнулась ей в висок, потому что девушка сразу рухнула на землю. Он совсем потерял голову и не знал, что делать дальше. Может, сбежать, вернуться в Кентукки? И тогда он решил, что надо сделать вид, будто на девушку напали, изнасиловали и убили. Разумеется, он не занимался с ней сексом – и травма, и смерть ее были страшной случайностью. Так как же придать случившемуся вид нападения с целью изнасилования?

Грейс потребовалось некоторое время, чтобы осознать его слова, но даже после этого она не смела надеяться, потому что уже успела задуть слабый огонек надежды в своей груди.

Он снял одежду с трупа, затем за ноги оттащил девушку подальше от машины, к берегу озера, и положил под дерево. Он хватался за соломинку, отчаянно желая выпутаться, как вдруг протянул руку, задел ветку дерева и, уже не задумываясь, сломал ее. Он перевернул труп и вонзил в него ветку – по его словам, всего один раз, лишь бы все выглядело, будто на нее напал маньяк. А потом бросился к машине, торопясь покинуть место убийства, и выехал из парка с противоположной стороны.

Теперь он стоял теперь прямо перед ней. Рядом. Совсем близко.

Генри Уильяме по прозвищу Хэнк, помощник прокурора округа Шелби, штат Теннесси, старался разобраться, что же произошло в действительности. Уильяме – один из лучших знатоков своего дела, бывший агент ФБР внушительного вида, лет сорока, с волевыми, будто высеченными из камня чертами лица, добрыми, чуткими глазами и преждевременной сединой. Ему еще не доводилось сталкиваться с такой чудовищной жестокостью.