Тот, что повыше, уставился на него.
— Уйти?!
— Вы мешаете другим гостям.
— Да ну?
Это сказал тот, что пониже ростом.
— Пожалуйста. Или мне придется вызвать полицию.
Тут встрял высокий блондин.
— Хм. Ладно. Лучше не надо. — Он привстал со стула, повернулся к охраннику. — Я только еще скажу кое-что. — Он повернул голову к темноволосому и заорал: — На хрен пошел! На хрен, на хрен, на хрен!
И тут началось…
8 часов 31 минута вечера
Ну все. Вперед. Давай, давай, давай!
Выйти из кабинки. В ванной — никого. Выйти за дверь. И в коридоре тоже никого.
Бар. Никто не смотрит. Все таращатся на драку. Или спешат на помощь. А она — вон там. Все еще около барной стойки. Где и должна быть. Где сказала, там и стоит.
Все получается. Все получается, получается, получается!
Быстро, покажи ей пистолет. Не размахивай им. Не надо лишних движений. Просто удостоверься в том, что она его видит.
Ага. Увидела. И она спокойна. Очень спокойна. Почти не подает виду, правда? Совсем не подает виду. Но эти глаза. Нет, посмотреть только в ее глаза. Вот, видно же. Ох, она напугана? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть она будет напугана.
Нет. Это не страх. Поразительно.
Это гнев.
Ладно, надо двигаться. Заставь ее шевелиться. Быстрее!
Да! Она сдвинулась с места.
Ждать нельзя. Больше нельзя.
Даже если она не боится, все равно все получается.
О господи. Все получается, мать твою.
8 часов 32 минуты вечера
На сквернословие посетители старались на обращать внимания. Но как только разгорелась потасовка, все обернулись.
Когда высокий мужчина за пятьдесят четвертым столиком заорал: «Пошел ты на хрен, мать твою!», второй, поменьше ростом, схватил со столика стакан с водой и швырнул в высокого. Высокий пригнулся, и стакан разбился о стену у него за спиной. Женщина за соседним столиком вскрикнула, потому что разлетевшиеся в стороны осколки задели ее оголенное плечо. К тому времени, как Джек добежал до середины зала, он увидел, как на платье женщины и на белую скатерть капает кровь.
Люди начали вскакивать, разбегаться в стороны. Высокий блондин перевернул столик, и коротышка отлетел в сторону и упал на спину, а вместе с ним — охранник. Тогда высокий, размахивая кулаками, бросился к поверженному врагу. Они сцепились и покатились по полу. Они осыпали друг друга бранью и ударами. Вскочили на ноги, налетели на другой столик.
Еще одна женщина вскрикнула.
Трое официантов и трое посетителей попытались разнять драчунов.
Распорядительница звонила по телефону, вызывала полицию.
Мэр и губернатор направлялись к выходу.
Двое драчунов продолжали яростную потасовку. У троих охранников текла кровь, у одного из них явно был сломан нос. Уже несколько столов были перевернуты. На полу валялись еда и столовое серебро. Драка словно бы сковала по рукам и ногам всех, кто находился в ресторане.
Джек уже собирался вступить в схватку, начать разнимать дерущихся, когда внезапно обернулся. Инстинкт сработал. Инстинкт защиты. А обернувшись, он увидел Кэролайн — ее спину и правую ногу. Жена поднималась вверх по лестнице. А за ней следом шел кто-то, одетый в черное. И этот человек тоже исчез в следующий миг. Но Джек успел заметить, что у этого незнакомца что-то не так с лицом. Что? Лицо было спрятано, как бы затуманено, будто на голову было что-то натянуто… Что-то тонкое. Вуаль? И он что-то держал в руке. Джек точно заметил что-то у него в руке.
Что-то металлическое.
Джек забыл о драке и опрометью помчался по залу в другую сторону.
Из-за потасовки никто не обратил внимания на его отчаянный спринт. В другом конце ресторана соперники бились, как два озлобленных зверя.
Джек побежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Подлетел к двери кабинета, схватился за дверную ручку, рванул дверь на себя…
8 часов З6 минут вечера
Да, да, все должно получиться. Их никто не заметил. Никто не заметил. Вот теперь она испугалась. Теперь она сделает все, что ей скажут. Все, что нужно.
Движение пистолетом — и она шагнула в угол. Теперь можно брать все, что угодно.
Но что? Что взять?
Что за шум такой? Кто-то бежит. Да. Кто-то бежит вверх по лестнице. Не волнуйся. Это не важно. Ты держишь ситуацию под контролем. Все будет легко и просто. Очень просто.
И это тоже будет просто. И не надо так долго думать над тем, что взять. Совсем не надо. Это тоже легко.
Взять нужно только одно.
8 часов 37 минут вечера
Джек вбежал в кабинет и увидел Кэролайн. Она стояла в углу, ссутулившаяся, опустошенная. Казалось, кто-то выпил из нее все жизненные соки. Затем Джек увидел человека около письменного стола. Всего секунду он его видел. Успел заметить пистолет. И маску. Это была не тонкая ткань, а чулок. Чулок, плотно обтягивающий лицо. Из-за этого черты лица различить было невозможно. А потом весь мир затуманился. Джек не успел повернуться, не успел толком среагировать, как получил удар пистолетом по макушке. Удар оказался необычайно силен. Джек закачался, попятился и рухнул на диван. Он попытался встать и пойти в атаку, но его сильно замутило. Он еще раз попробовал подняться, понимая, что должен что-то делать, что нельзя просто так сидеть, нельзя, но комната вдруг завертелась вокруг него, все быстрее и быстрее. Он сполз с дивана и упал на пол.
— Мы не держим здесь денег.
Похоже, это сказала Кэролайн. Да, конечно же, Кэролайн. Но все так затуманилось. Даже голос исказился. Казалось, что это запись проигрывается на неправильной скорости. Замедленно.
— В таких ресторанах мы не держим много наличных.
Опять Кэролайн. Наверняка это говорила Кэролайн.
Потом послышалась скороговорка вперемежку с растянутыми, замедленными словами.
— Бар… Там кассовый аппарат… Единственное место, где у нас есть деньги.
Потом вроде бы Джек услышал, как опять говорит Кэролайн:
— Берите… две, три тысячи… я возьму для вас…
Потом в комнате прозвучало ворчание. Опять Кэролайн? Нет, голос был более низкий. Злобный. Джек расслышал:
— Больше.
И опять — низким, злобным голосом:
— Больше. Уничтожу. Почему.
И еще такие слова:
— Сука. Шлюха. Дрянь.
Джек снова попытался подняться. Повернул голову, и это движение далось ему с превеликим трудом. Снова посыпались слова. Какой-то бред, чепуха. Бред сумасшедшего.
— Вот сцена.
Что это означает?
— Сцена тут… Сцена кепка… Сцену нельзя пить…
Что это значит? Почему он не может понять?
— Сцена… касается… навсегда.
Он увидел, как человек в маске шагнул к Кэролайн и протянул руку. Схватил колье, чудесное бриллиантовое колье, сорвал его с шеи Кэролайн. Джек увидел, как снова взметнулась рука преступника, услышал звук удара — кулак врезался в щеку Кэролайн, услышал, как она вскрикнула. И тогда он вскочил на ноги. Он должен был встать и броситься к ней. Он был обязан сделать это. Боль пронзила все его тело. Голова у него запрокинулась назад, и он увидел вспышку света. Он знал, что в этой комнате такого света нет, и понял, что слепнет от боли, но он мог бороться с болью, он должен был побороть эту боль, и он сделал еще шаг, и его руки прикоснулись к мерзавцу. Он оттащил негодяя назад — в этом Джек не сомневался. А потом произошел взрыв. Очень громкий взрыв. Прямо у него в голове. И боль стала невыносимой. Новая боль. Это испугало его. Потом — еще один взрыв. Потише. И тут же третий. Еще тише.
А потом страх пропал, потому что вдруг не стало боли. Он чувствовал только расслабленность, мягкость. Что-то вроде приятного сна. И не было больше слепящего света. Вместо него он видел нежное белое облако. Он опять услышал голос Кэролайн. Почему она кричит? Ведь все кончилось? Теперь нечего было бояться. Боли больше не было.
Джек потянулся к ней, чтобы показать ей, что все в порядке. Чтобы показать ей, что она в безопасности. Но он никак не мог до нее дотянуться. Она словно таяла и удалялась от него.
А потом он ощутил нечто странное. Словно бы что-то начало вытекать из него. Что — он не мог понять. Это было приятно, но очень странно. Он понимал, что это плохо, но ощущение было такое приятное.
Неожиданно он понял, что из него утекает. Что покидает его, что уже мчится прочь бурным потоком.
Это жизнь покидала его.
Перед тем как обмякнуть и рухнуть на пол, Джек успел услышать последний звук. Последний взрыв. Этот взрыв его совсем не напугал. Он прозвучал слишком далеко. Поэтому Джек решил, что ему показалось. Это был не взрыв. Это был сон.
Чудесный сон, спокойный, без боли.
Во сне Джек снова протянул руки к Кэролайн. Но она исчезла. Джек закрыл глаза.
И сон унес его в глубокую, неподвижную, бесконечную темноту.
10
— Ладно, братцы, пора нам собрать по кусочкам нашего Шалтая-Болтая. Он потерял четыре литра крови — ранения в области таза и бедра. Если мы хотим сохранить ему жизнь, первым делом надо возместить потерю жидкости. Сейчас мы сменим тонкие трубки для переливания плазмы и физраствора на широкие. Пошевеливайтесь! Ему потребуется много крови, и быстро! Иначе он нам тут все зальет.
После этих слов на несколько минут наступила тишина. Толстые трубки пришли на смену тоненьким, тянущимся от капельниц, которые чуть раньше лихорадочно подсоединили врачи в машине «скорой». Опытные руки ввели более крупные катетеры в артерии паха и шеи. Казалось, что сосредоточенные, не знающие ошибок ткачи чинят бесценный порванный ковер. Руки быстро и ловко сновали вверх и вниз, штопали тело пациента почти в унисон, возвращали на место жизненно важные сосуды. Как только со штопкой было покончено, катетеры были переключены на систему внутривенного вливания, и вскоре кровь перестала вытекать из неподвижного тела и начала втекать в него.
Операционная была залита кровью, как и доктора и медсестры, сгрудившиеся вокруг стола. Оперирующий хирург, доктор Гарольд Соломон, приподнял левое плечо, чтобы стереть со щеки коричневатый сгусток. Он сделал долгий глубокий вдох, выдохнул через нос на манер тяжелоатлета перед последней попыткой взять вес и заговорил негромко, быстро, без эмоций. В операционной стояла тишина. Так мог бы говорить бригадир докеров, перечисляющий наименования грузов и распределяющий рабочих по местам.
— Итак, мы имеем множественные огнестрельные ранения. Первая рана — справа в области таза. Вторая — в правом бедре. Третья — в левом коленном суставе. В бедре мы имеем перелом. Поставим восстановительную пластину. Ничего необычного, мы все делали это раньше. Ранение в область таза потенциально угрожает жизни пациента. Мы имеем сочетанный перелом верхней ветви с захватом подвздошного крыла. Пуля угодила в средний таз и не только повредила кости — она еще много чего там натворила. Самое скверное — это разрыв мочевого пузыря, и тут мы имеем профузное кровотечение. Первым делом поработаем здесь, потому что, честно говоря, я не знаю, переживет ли это наш пациент, так зачем тратить силы на все остальное? Что касается колена, то здесь мы имеем кондулярный перелом левой берцовой кости. Если он выкарабкается, произведем здесь такую же реконструкцию, как в тазобедренном суставе, с помощью пластин и спиц. Все готовы?
Все были готовы.
Первичная операция длилась восемь часов и сорок минут.
Сначала изготовили наружный фиксатор для таза. Он был похож на старинный строительный конструктор — сложное нагромождение трубок, сочленений и скоб. Устройство предназначалось для того, чтобы приподнять таз и не дать ему развалиться на куски. Главная функция фиксатора заключалась в том, чтобы обеспечить необходимое пространство для операции на мочевом пузыре. Если наружный фиксатор свою задачу не выполнит, пациент погибнет.
Группа медиков, колдующая над пациентом, выглядела поразительно свободно и даже беспечно. Врачи и сестры трудились и болтали обо всем на свете. Кто-то спрашивал, как с нападением у «Редскинз»; кто-то интересовался сексуальной ориентацией ортопедической медсестры, которая на данной операции не присутствовала; кто-то жаловался на новый автомат в кафетерии — все соглашались с тем, что машина вместо кофе выдает пойло, напоминающее смесь мела с мочой. Этот этап хирургического вмешательства ничем не отличался от того, как плотник изготавливает стеллаж. Все делалось уверенно, умело, чисто механически, безошибочно. Здесь не было места для науки и инициативы. Как только принималось решение, люди брались за работу и эмоций проявляли не больше, чем при склейке разбитого фарфорового блюдца. И гордились тем, как незаметно им удавалось соединить осколки.
Когда наружный фиксатор был собран и готов, место у операционного стола занял хирург-уролог, доктор Хат. В местном медицинском сообществе он был не самой популярной фигурой. Оперируя, он любил поучать, словно читал лекции, и за глаза его прозвали «доктор Хват». Несколько месяцев назад он запатентовал собственную технику наложения швов. Теперь ни один хирург в стране не имел права использовать этот метод, не отстегнув приличные авторские за каждую операцию. В результате доктор Хват еще сильнее задрал нос — он купил себе новенький «феррари» и загородный дом с шестью спальнями на побережье Мэриленда. При всем том руки его работали плавно и споро, и, хотя он болтал не закрывая рта, взгляд у него был ровный, уверенный. Через каких-то два с половиной часа доктор Хат повернулся к пациенту спиной и объявил:
— Все в лучшем виде. Заживать будет примерно неделю, потом мы можем произвести открытую редукцию и внутреннюю фиксацию. Этому малому дико повезло, что я оказался в городе.
Не добавив больше ни слова, он вышел из операционной. Итак, на данный момент брюшную полость и мочевой пузырь можно было считать целыми и стабильными.
Настало время вернуться к операционному столу доктору Соломону, хирургу-ортопеду. Он приступил к реконструкции бедра.
Пуля сильно разрушила кость. Сначала доктор Соломон думал, что придется производить трансплантацию, но все же в области вертлужной впадины структура сохранилась относительно неплохо, и в итоге решили остановиться на комбинации пластинок и спиц.
До того как Соломон поступил в медицинский, он мечтал стать архитектором. У него хорошо было развито пространственное воображение, и, кроме того, он умел думать о том, как все на свете устроено и как работает. Когда он смотрел на какой-либо объект, его сознание как бы заглядывало под поверхность; он сосредоточивался на структуре и многое представлял в виде чертежей. Отчасти это можно было назвать мышлением в духе Платона — чаще доктор Соломон видел то, как вещь работает, а не ее саму, и это не только помогало ему концентрировать внимание во время операции, но и придавало его действиям высокую объективность. Это позволяло ему отвлекаться от человеческого фактора и фокусировать внимание на той структуре, с которой он работал. И вот, пока он вершил процесс «ремонта» этого почти разрушенного бедра, его глаза видели не ткани, которые он рассекал, и не кость, которую он дробил и восстанавливал. Вместо этого он видел точный, четко изображенный архитектурный план человеческого тела.
Держа в сознании этот план, он просверлил два отверстия в головке бедренной кости, ввел в эти отверстия две спицы и присоединил с их помощью восстановительную пластину, которая накрыла собой всю область перелома. Когда пластина окончательно встала на место, доктор Соломон поднял голову и увидел восхищенные взгляды коллег. Чертеж в его сознании растаял, в мышление вторглась реальность, и он увидел лежащего на столе пациента. Он задумался о том, что это была за стычка, что за стрельба, попытался представить себе сценарий событий, которые могли привести к таким травмам, но поскорее выбросил эти мысли из головы. Сейчас не время было думать о пациенте как о личности. Настала пора браться за восстановление левого коленного сустава.
Несмотря на то что доктор Соломон оперировал уже почти на протяжении двенадцати часов, ни физически, ни морально он не устал. И вот, начертав в сознании чертеж нового участка тела пациента, он снова принялся сверлить. На этот раз он работал с дистальным концом бедренной кости, входящей вместе с берцовой в сустав. Когда это было сделано, в отверстия ввели спицы и наложили еще одну восстановительную пластину.
В шесть часов тридцать пять минут утра операционная бригада закончила работу.
Одна из медсестер была вынуждена сразу же перейти в другую операционную. Во время семейной ссоры пуля повредила спинной мозг четырнадцатилетней девочки. Врачи еще не знали, ушиблен спинной мозг или порван. Если имел место ушиб, то шансы на полное выздоровление были неплохими. При разрыве девочка больше никогда не сможет ходить.
Одному молодому врачу только и хватило сил на то, чтобы доплестись до первого стула в больничном коридоре. Он рухнул на него, вытянул ноги и мгновенно уснул.
Выйдя из операционной, доктор Соломон первым делом направился в кафетерий, сунул семьдесят пять центов в щель кофейного автомата, получил пластиковый стакан мерзопакостного горького пойла, а потом вышел из служебного входа, сел на ступеньку больничного крыльца и закурил сигарету. Через пятнадцать минут, докурив вторую сигарету, он устало поднялся и направился к своей машине. К этому времени ему уже успели сообщить, что, если пациент проживет ближайшую неделю (в лучшем случае шансы составляли пятьдесят на пятьдесят) и мочевой пузырь благополучно заживет, доктор Хат, как он и объявил, произведет открытую редукцию и внутреннюю фиксацию пузыря, и тогда он, доктор Соломон, вернется вместе с пациентом в операционную для торжественного «ремонта» таза. Это означало, что пациент будет разобран, как головоломка, дабы медики могли удостовериться, что с костной структурой у него все в порядке. После этого внутрь мочевого пузыря на время будет введен баллон-катетер, и еще несколько дней пациент будет находиться под наблюдением докторов, пока у него не стабилизируется гемодинамика. Потом его на вертолете отвезут в Нью-Йорк, в больницу частной хирургии, и там им займется его личный хирург-ортопед.
Доктор Соломон понимал, что после этого он больше никогда не увидит своего пациента, никогда не узнает, как сложится жизнь человека в дальнейшем. Это не так уж сильно огорчало врача. Он свою работу сделал. А если этот человек выживет, то ближайшие шесть, а то и двенадцать месяцев его жизни будут представлять собой одно, и только одно, — боль. Гарольда Соломона мало интересовала боль. Он предпочитал сдержанную, подчеркнутую стерильность операционной долгим мукам восстановительного периода. Нет, его работа была практически закончена, завершалось и его участие в судьбе пациента. Но, не дойдя всего ста пятидесяти футов до машины, он вдруг остановился и быстро вернулся в больницу. Подошел к киоску с прессой и купил утреннюю газету. Скорее всего, ему не суждено было узнать о будущем этого пациента, но он решил узнать о его прошлом. Он хотел узнать о том, что чуть было не погубило Джека Келлера. По крайней мере, перед тем как вернуться в свой уютный дом с тремя спальнями, маленьким кирпичным патио на заднем дворе, туалетом, где то и дело протекал бачок, занудой соседом и своей невестой, которая, конечно же, будет недовольна тем, что его опять не было дома всю ночь, — так вот, перед тем как туда вернуться, доктор Соломон пожелал узнать, чью жизнь он так старательно спасал.
11
Джек Келлер часто задумывался о том мгновении, когда понял, что не умер. Это случилось, когда он услышал три коротких и простых слова. Самый простой и непоэтичный из вопросов:
— Ты меня слышишь?
Да, конечно, он слышал. Это был женский голос, ясный и чудесный. Чуточку хрипловатый, но такой успокаивающий и нежный. Голос согревал его, зажигал внутри его свет. Но он не знал, кто с ним говорит. Он не видел ее. А голос доносился из такой дали. Кто это была такая? Он помнил, что долго гадал. Казалось, она такая красивая. Такая знакомая…
— Ты меня слышишь?
Он вроде бы ответил, но, может быть, и нет. «Да, — сказал он. — Я тебя слышу. Но кто ты?»
— Джек, пожалуйста, скажи мне, что ты слышишь мои слова.
«Да, да, да. Я сказал, что слышу тебя. Почему ты меня не слышишь?»
— Тогда просто слушай меня, Джек.
«Зачем ты так со мной поступаешь? Почему ты не можешь понять, что я тебе говорю?» Он выкрикивал эти слова, зная ответ: «Потому что я ничего не говорю. Все только в моей голове. Я вообще не говорю. Я думаю. Я не издаю никаких звуков. Но почему? Как это может быть? Что происходит?»
— С тобой все будет хорошо, Джек.
И тут он узнал этот голос. Прекрасный голос, который так настойчиво и нежно утешал его, будто чья-то прохладная рука прижималась к его лихорадочно горячему лбу. Это была Кэролайн. Как он мог не узнать ее? И почему он ее не видел? Где она была? Где был он сам?
Неожиданно голос перешел в шепот, а шепот зазвучал так близко, что он почувствовал, как ее волшебное дыхание согревает его ухо.
— Ты должен поправиться, Джек. Понимаешь? Мне нужно, чтобы ты поправился.
Он почувствовал, как она берет его за руку и сжимает его пальцы. Он не ощущал больше ни одной части своего тела, словно все остальное не существовало, но он чувствовал, как ее рука надавливает на тыльную сторону его ладони, чувствовал, как настойчиво прикасается к ладони ее большой палец.
— Я люблю тебя. Я люблю тебя сейчас и всегда буду любить тебя, и мне нужно, чтобы ты поправился, чтобы я могла показать тебе, как сильно я тебя люблю.
Джек снова попробовал ответить ей, но не смог. А потом и слышать ее перестал. Его будто бы окутало плотным туманом. Он пытался дотянуться до нее, пытался вернуть ее, но ничего не находил. Она ушла, и он остался один.
Только потом, гораздо позже, Джек Келлер решил, что жизнь ему сохранили два момента.
Во-первых, конечно, Кэролайн. В этом он нисколько не сомневался.
Потому что после того первого визита она снова посещала его. Много раз. И в Виргинии, и в Нью-Йорке — когда он стал транспортабелен. И всякий раз, чувствуя, что она рядом с ним, он становился сильнее и был готов еще решительнее бороться с тем, что не давало ему двигаться и пыталось его уничтожить. Когда она была рядом, она держала его за руку и прикасалась к его щеке, что-то шептала ему, подбадривала и умоляла перетерпеть страдания, потому что впереди их обоих ждали огромные радости. Для того чтобы позвать его в будущее, она разговаривала с ним о прошлом, о времени, которое они провели вместе, и, хотя он по-прежнему не видел ее, по интонациям ее голоса он понимал, что она улыбается, что она так красива, как только может быть, а это означало — необыкновенно красива.
— Ты помнишь, как мы с тобой впервые были близки? — спросила она.
Да, конечно, он хорошо это помнил, до последних мелочей. Невозможно забыть нечто настолько восхитительное, но он с наслаждением слушал, как об этом рассказывает она, и воспоминания принесли ему радость, словно близость опять стала возможна впервые после всех этих лет.
— Я так нервничала, — продолжала Кэролайн. — Но нервничала по-другому. Не так, как волнуются девственницы, господи, дело было совсем не в этом, но я еще никогда не занималась любовью с кем-то настолько важным для меня. Это было не просто свидание, не просто секс. Мы проверяли, выдержим ли постоянство чувств. Понимаю, это звучит не слишком романтично, но я уже тогда так мыслила. И все же было романтично, почему-то я знала, что и ты думаешь так же. Если бы тебе оказалось плохо со мной, если бы я тебя разочаровала, ну… я не пережила бы этого. А мысль о том, что ты можешь меня не удовлетворить, мне даже в голову не приходила. Я сходила по тебе с ума. Ты знал? Наверное, нет. А может быть, отчасти догадывался. Я не выказывала всех своих чувств. Ну, может быть, совсем немножко. Я боялась, хотя даже не смогла бы сказать, чего боюсь. Возможно, я боялась того, как сильно я тебя люблю. Помнишь? Мы пошли в твою комнату в кампусе. Ты всюду расставил свечи. Купил бутылку хорошего вина. Французского, жутко шикарного. Поставил пластинку Джони Митчелл.
[13] Тебе она совсем не нравилась, но ты знал, что я ее люблю. Помнишь, как мы с тобой разговаривали? Как мы понимали, что мы здесь для того, чтобы заняться любовью? Это обязательно должно было случиться, поэтому мы не спешили. Просто говорили, говорили, говорили — час за часом. Мы лежали на твоей кровати. Иногда прикасались друг к другу, иногда нет. А потом я очутилась в твоих объятиях, но мы все равно еще о чем-то говорили, пока я тебя не поцеловала. Я не могла больше терпеть, я должна была это сделать. Ты положил руку мне на грудь, я это помню. А потом… потом твои руки я чувствовала везде. Они были такие нежные. Мы целовались, обнимались, сливались в порыве любви, слушали Джони Митчелл и не отрывались друг от друга до следующего утра. Я до сих пор помню все. Не просто помню, а чувствую. Каждое прикосновение, каждый поцелуй. Как славно было быть молодыми…
В следующий раз она пришла, села рядом, стала гладить его руку и заговорила о том, как впервые забеременела.
— Я почти не поправилась, и, наверное, в глубине души ты не верил, что внутри меня есть ребенок. Но он был, и, когда я тебе сказала, что, по-моему, начались схватки, когда мне было так больно, помнишь, как ты испугался? Ты все шутил и вел себя так дурашливо, но я знала, что ты за меня боишься, боишься, что случится что-нибудь ужасное. Видимо, ты с самого начала понял, что все идет не так. И я помню, как ты сказал, что хотел бы пройти через все это вместо меня, потому что знаешь, как я боюсь боли. Я тогда подумала, что лучше этих слов никогда и ничего не слышала. Ты хотел забрать себе мою боль. И в каком-то смысле ты так и сделал, потому что в операционной ты смотрел на меня с такой заботой, с таким состраданием. Я очень хотела удержать этого ребенка и все повторяла: «Все в порядке. Со мной все хорошо, все не так ужасно!» Я старалась тебя утешить. До сих пор помню твое лицо, когда… когда мы узнали. Врач сказал тебе, он говорил именно с тобой, и я понимала, какой это ужас, но ты смотрел на меня, чтобы знать, что со мной все нормально. Никто так на меня не смотрел. Помню, на первом курсе, до того как мы с тобой познакомились, я сломала руку. Каталась верхом в Центральном парке. Мне нужна была операция, должны были вставить спицы — что-то такое серьезное. И я позвонила маме и папе, чтобы сказать им об этом. Я думала, что хотя бы кто-то из них прилетит в Нью-Йорк, чтобы позаботиться обо мне, понимаешь? Я помню, что, когда разговор заканчивался — я тогда уже поняла, что они даже не думают приезжать, — папа мне сказал: «Позвони нам после операции и дай знать, как ты себя чувствуешь». Я ничего не ответила, но мне очень хотелось сказать: «Нет! Это вы мне позвоните!» Они не позвонили. У меня не было никого, кто бы мне звонил и заботился обо мне, пока я не встретила тебя. Но ты не только звонил, ты был рядом со мной. А когда мог, ты даже болел за меня.
Она ненадолго умолкла. Джек слышал, как она дышит. Он не мог сказать, принесли ли эти воспоминания ей радость, или грусть, или и то и другое. Когда она заговорила вновь, ее голос зазвучал с новой нежностью, но в нем была и тихая печаль.
— Я порой думала: наверное, это правильно, что у нас с тобой не было детей, Джек. Мы так любили друг друга, что, может быть, у нас не осталось бы любви на кого-то еще. Я приучила себя к мысли о том, что внутри нас — некое определенное количество любви. Не только внутри нас с тобой — у всех людей. Мы отдаем эту любовь, а когда она заканчивается, ее уже не хватает для кого-то другого, для кого-то нового. Когда ты сможешь говорить, Джек, я хочу, чтобы ты сказал мне, правда ли это. Вправду ли нам всем грозит опасность израсходовать нашу любовь без остатка…
Да, он знал, что Кэролайн давала ему силы на борьбу. И дело было не только в ее любви. Или в ее терпении. Когда он слушал, как она говорит — о них, о ресторанах, об их совместной жизни, — он понимал, что они были не просто друзьями, или любовниками, или мужем и женой. Они были партнерами с самой первой встречи — партнерами во всем, и он понимал, что не может просто так исчезнуть и оставить ее одну. Это придавало ему сил и заставляло бороться. Он не мог положить конец их партнерству, умерев.
Но было еще кое-что. Второе, что спасло его.
То, что ему сказал доктор Фельдман.
Когда боль становилась нестерпимой. Когда он понял, что страшнее боль уже не станет.
Это началось после того периода, когда он не отличал забытье от реальности. Он и потом не мог в точности сказать, сколько длился этот этап. Может быть, несколько дней. Но скорее, несколько недель. Порой он слышал голоса, искаженные звуки, долетавшие до него как сквозь туман. И еще он видел лица людей, склонявшихся над ним и смотревших на него сверху вниз. Иногда он что-то чувствовал. Покалывание. Или движения. Однажды он был уверен, что кто-то его переворачивает. В другой раз он чувствовал, как кто-то водит его по комнате, управляя им, как марионеткой. Порой он пытался говорить. Часто думал, что говорит. Но похоже, никто его не понимал.
В какой-то момент туман начал рассеиваться. Он еще не встал на якорь в реальном мире, но время от времени ему удавалось к этому миру прикасаться. Он дрейфовал. Не мог остановиться. Внезапно вспыхивали яркие цвета, и он вдруг осознавал, что смотрит на тыльную сторону собственной руки. Рука выглядела более бледной, чем помнилась ему, но она была из плоти и крови. И она была на удивление подвижна. Он наблюдал за тем, как шевелятся его пальцы, и чувствовал, что они — часть его, и почему-то ему казалось чудом, что, где бы он ни находился, что бы с ним ни случалось, он был способен какими-то крохами своего мозга думать: «Двигайся», и его пальцы следовали этому приказу. Они шевелились и сгибались, они повиновались ему, пока он снова не проваливался в туман, измученный и опустошенный.
Вскоре в беспорядочном смешении звуков вокруг него стали проступать отдельные слова. Потом, время от времени, фразы. Часто он слышал слово «происшествие» и понимал, что оно имеет отношение к нему. «После происшествия», — слышал он. Или: «Со времени происшествия»… «В результате происшествия»… «Травмы, полученные в результате происшествия»… А ему хотелось кричать: «О чем вы говорите? Какое происшествие? Никакого происшествия не было! Это была звериная дикость, безудержная и сгущенная!» Но прошло еще какое-то время, пока другие не начали слышать и понимать звуки, исходящие из его горла. Когда он в первый раз произнес слово «пить» и кто-то появился — чернокожая женщина во всем белом приподняла его голову и дала ему воды, — Джек заплакал, по его щекам потекли слезы облегчения.
Каждые несколько дней к нему возвращалось что-то новое. Потом это стало происходить каждый день, а вскоре час за часом. Он стал отчетливо видеть комнату. Начал вспоминать детали — слова, числа, места, названия. Но когда в новый мир Джека хлынула реальность, с ней вместе пришла необычайная боль.
Сначала его заставляли двигаться, пока он еще был прикован к постели. Перекладывали, бережно поворачивали в суставах руки и ноги. Медсестры объясняли ему, что делают.
— Вы же не хотите, чтобы у вас развился тромбоз, — говорила одна из них.
Потом появлялась вторая, она тоже шевелила его и приговаривала:
— Это для того, чтобы не было легочной эмболии. Нам ведь не нужен инфаркт, правда?
А Джеку было до лампочки, будет у него инфаркт или нет. Ему хотелось только одного: чтобы ушла боль. Потому что она наполняла его всего, не оставляла его ни на миг, пока он бодрствовал, и он жаждал благословенного забытья и — да, да, даже смерти.
Как только он пришел в сознание, его заставили сесть в кресло-каталку.
— Вам нужно двигаться, — говорила ему медсестра.
А он думал только: «Пожалуйста, позвольте мне умереть, чтобы я больше не чувствовал боли».
Джек знал, что, пока живет, он никогда не забудет слова хирурга, потому что эти слова изменили все. Добрый старый доктор Фельдман… хотя какой же он старый? Он был на год моложе Джека, но при этом слыл лучшим ортопедическим хирургом Нью-Йорка. Джека перевезли в Нью-Йорк, но он не помнил ни одного мгновения перелета. Перевезли, как только его состояние стало стабильным, и поместили в отделение интенсивной терапии больницы частной хирургии на Восточной Семнадцатой улице. Фельдман несколько лет назад оперировал Джеку плечо — тогда не было ничего особо сложного, разрыв вращательного мускула и костная шпора. Но Фельдман сработал превосходно и потом стал заглядывать в ресторан Джека. Обычно он являлся с привлекательной женщиной, а пару раз они объединялись вчетвером — Фельдман, его подруга, Джек и Кэролайн. Слова, изменившие жизнь Джека, были произнесены во время обхода, когда Фельдман увидел своего бывшего пациента и друга, лежащего в полной неподвижности. Он склонился над кроватью, но не притронулся к Джеку, не попытался вести врачебную беседу: Энди Фельдману была несвойственна привычка ворковать с больными. Он даже не стал проверять, живо ли тело, без движения лежащее на матрасе, спит Джек или бодрствует. Он просто произнес очень буднично:
— Я знаю, ты этого не чувствуешь, Джек, но тебе повезло. Потому что человеческий мозг — удивительная штука. Сейчас он не может делать почти ничего из того, чего бы ты от него хотел. Он не может справиться с болью. Победить боль не может ничто. Но он способен на кое-что хорошее. Он не будет помнить боль. Я обещаю тебе, не будет. Он не позволит тебе когда-нибудь хоть на мгновение вспомнить то, что ты чувствуешь сейчас.
И вот тогда Джек понял, что он действительно выживет, понял, что выдержит. Если бы ему сказали, что его страдания бесконечны, если бы он хоть на минуту подумал о том, что очнется через год, через два года, а она все еще будет, эта боль, неизменная, поглощающая его, пронзающая его тело, — он бы себя убил.
Как только Джек понял, что будет жить, он смог позволить себе вернуться в прошлое. К открытию ресторана в Шарлотсвилле. К драке в ресторане. Он вспомнил, как устремился к лестнице, как влетел в кабинет наверху. Он позволил своему замечательному мозгу вспомнить, что с ним случилось. И по мере того, как мозг вспоминал, мир стал обретать чуть больше смысла.
А потом всякий смысл покинул Джека.
Сначала он им не поверил. Они лгали. Наверняка лгали. Но они держались так спокойно, так уверенно. Так понимающе и с таким состраданием. И не желали отступаться от своего.
Они повторяли ему снова и снова одно и то же, пока он не начал верить. Они показывали ему газетные статьи и заметку в журнале «Ток». Они даже уговорили Дома навестить Джека и подтвердить: да, они говорят правду. А потом Дом уронил голову на грудь Джека и заплакал…
И тогда Джек понял.
Кэролайн не прикасалась к его лихорадочно жаркому лбу прохладной рукой. Она не уговаривала его вернуться к жизни полным любви шепотом. Ему объяснили, что так действовали лекарства. У него были галлюцинации. Кэролайн вообще не было рядом с ним в больнице.
Потому что последний звук, который он слышал в тот вечер, вечер происшествия, перед тем как отключиться, тот самый далекий взрыв… он прозвучал не вдалеке. И это был не взрыв.
Это был выстрел из пистолета. Четвертый выстрел после тех трех, которые раздробили его колено, бедро и разорвали живот.
Это было еще одним проявлением человеческой дикости. Жажды уничтожения. Убийства.
Нет, в мире не прибавилось смысла. Джек вернулся, пришел в себя. Потому что ему действительно повезло. Несмотря на ранения, он выжил.
А Кэролайн нет.
В нее выстрелили один раз. В голову.
А потом убийца схватил ее и вышвырнул из окна.
Джеку сказали, что она погибла от пули. Что она была мертва до того, как упала с высоты второго этажа на мостовую.
Эта новость не удивила Джека, когда он пришел в сознание и сумел ее воспринять. Он понимал, что выстрел был предназначен для того, чтобы убить.
Точно так же он понимал, что означало падение.
Оно означало, что это — послание от кого-то, кто знал о его прошлом.
Предупреждение.
От кого-то, кто намекнул Джеку, какие сюрпризы ему сулит будущее.
12
До прошло как по маслу.
Во время тоже получилось неплохо.
Но потом настало После. И все пошло не так.
О, первый этап прошел гладко. Встреча как запланировано, их довольные лица, а потом изумление в их глазах. Четыре быстрых выстрела. Быстрых. Небрежных. Это было просто блеск.
И никто ни фига не понял. Ни тебе мотива, ни отпечатков пальцев. Чистенько, как в аптеке.
Но по Плану должно было произойти все. До, Во время, После и Кончено. Таков был План.
А теперь что вышло?
Ведь они оба были в той комнате. Бери голыми руками. Получилось даже лучше, чем по Плану.
Но он не умер. Про это написали в газетенке. Вот, пожалуйста, черным по белому. После всего этого Джек Келлер выжил.
Значит, не кончено. Нет. Еще нет.
Значит, снова — До, Во время, После…
И Прямо сейчас.
КНИГА 3
ТРЕТЬЕ ПАДЕНИЕ
Шесть месяцев спустя
2000–2001
13
— Джек…
Джек рассеянно поднял голову. Почувствовал, как струйка холодного воздуха прикоснулась к затылку, и поежился.
— Джек?
Он не сразу сосредоточился, расстроенный тем, что ему удалось одолеть только четверть газетной статьи, которую он читал. Он сидел за маленьким круглым чугунным столиком на террасе своей квартиры в пентхаусе и вздрогнул, услышав негромкий голос, окликавший его по имени. Что-то подсказало ему, что его успели окликнуть уже раза четыре.
— Там слишком холодно сидеть, — произнес голос. — Может быть, вы наконец вернетесь в комнату?
Это была Мэтти, домработница, которая служила у них уже двенадцать лет. Она разговаривала с ним нежно и заботливо, как няня с любимым, но своевольным ребенком. Когда Кэролайн была жива, эта стройная негритянка в круглых очках, с посеребренными сединой волосами, приходила по вторникам и пятницам, прибирала в квартире, делала покупки и выполняла еще какие-то мелкие поручения. После того как Джека выписали из больницы, она стала приходить каждый день и ухаживать за ним. Он ни о чем не просил, она сама пришла в понедельник и объявила: «У меня изменился график». Она не спрашивала, хочет ли он, чтобы она приходила чаще, не интересовалась деньгами. Она просто все взяла на себя и добавила к своим обычным обязанностям приготовление еды. В первые два месяца в квартире у Джека дежурил медбрат по имени Уилли. Но это не имело значения. Мэтти приходила каждое утро в девять. Когда она поняла, что Джек плоховато спит по ночам, что он почти всегда просыпается раньше, она стала появляться в восемь или в семь, а иногда даже в шесть, чтобы приготовить ему завтрак и сварить кофе. У нее был ключ от квартиры, и она могла войти в любое время. Не так давно Джек обнаружил, что Мэтти наведывается к нему и посреди ночи. Как-то раз он проснулся в два часа ночи и увидел, что она сидит в гостиной и смотрит телевизор, до предела убавив громкость. Он не встал с постели, он просто почувствовал, что в квартире есть кто-то еще, кроме Уилли. Когда он позвал Мэтти, та смутилась и вошла в его спальню. Сказала, что заходит время от времени, чтобы посмотреть, все ли с ним в порядке, так как знает, что он ни за что в жизни не позвонит ей так поздно, даже если ему будет что-то нужно. Она знала, что Уилли поможет в экстренных случаях, но в мелочах ему не доверяла. Вот так она сказала. Милая, милая Мэтти. Джек думал, что она тоскует по Кэролайн почти так же сильно, как он. И теперь Мэтти с тревогой смотрела на него, стоя в гостиной. С тревогой и печалью.
— Говорят, будет дождь. Может быть, мокрый снег. Почему бы вам не пойти в тепло?
— Мне тут хорошо, Мэтти, — отозвался Джек.
Но ее это не устроило. Она стояла у полуоткрытой скользящей стеклянной двери, подбоченившись левой рукой, и хмуро смотрела на него.
— Вернусь через пару минут. Договорились?
— Вы мне правду говорите?
Ее голос прозвучал без упрека, не сердито, почти как строчка из песенки.
— Обещаю.
— Через пять минут?
— Да. Не позднее чем через пять минут.
Мэтти кивнула. Она была довольна результатом на все сто процентов и согласилась на компромисс, словно ничего лучше и не ждала.
Как только Мэтти быстрой походкой удалилась в кухню, Джек вернулся к своим обычным утренним занятиям. С тех пор как он возвратился домой из больницы, первым делом он выходил на балкон и почитывал шарлотсвиллскую газету с отчетом о ходе расследования убийства Кэролайн.
Расположение этой квартиры было для него очень важно. Они с Кэролайн приобрели ее из-за этой террасы, из-за всего, что она символизировала, поэтому погода не имела значения. Если шел дождь, он просил Мэтти поставить зонтик, который Кэролайн раньше ставила от солнца. Если было холодно, Джек надевал свитер. Когда он думал о своем браке, когда он думал о них двоих, он представлял, как они вдвоем сидят за этим чугунным столиком, поставленным так близко к ограждению, как только мог выдержать Джек (за эти годы у него появился свой предел, и он садился ровно в восьми футах от парапета), и завтракают вкусно и уютно, и их колени соприкасаются, и ее рука гладит его руку, когда она тянется за тостом или берет чайной ложкой джем.
Мэтти оторвала его от газеты, и Джек начал читать статью с начала. С болью в сердце он перечитывал все подряд от первого предложения до последнего, как обычно отчаянно пытаясь найти какой-то смысл или намек или хотя бы что-то вроде порядка в том, что прочитывал. Но как обычно, к тому времени, когда он добирался до конца статьи, он обретал только разрозненность, хаос и бесконечную тоску.
С первой страницы шарлотсвиллской «Конститьюшн» за 2 апреля:
«…Неизвестно, присутствовал ли преступник на вечеринке, посвященной открытию ресторана „У Джека“, поэтому неясно и то, каким образом он проник в кабинет. Полиция считает, что после того, как преступник произвел выстрелы, он не спустился в зал ресторана, а вылез из окна кабинета и выбрался на крышу здания. Затем он, скорее всего, спустился на соседний садовый балкон, а оттуда мог без труда выйти на Уотер-стрит, где поблизости расположено несколько парковок и где преступника вполне могла ожидать машина.
Полиция утверждает, что все местные силы брошены на поиски убийцы и что его вскоре должны арестовать».
Джек аккуратно сложил газету и бросил ее на тяжелый железный стул, стоявший рядом с ним. Наклонился к столу, потянулся за кофейником и инстинктивно поморщился, но было уже слишком поздно. Он заблудился в своих воспоминаниях, поэтому был не совсем готов к этому взрыву боли, вспыхнувшему в правом бедре и непонятно как распространившемуся по всему телу, прогремевшему, будто раскат грома, в левом колене. Джек закрыл глаза, понял, что держит кофейник и что его руку сотрясает резкая, неровная дрожь. Он приказал себе открыть глаза и опустить кофейник на стол так медленно, как только у него могло получиться. Он сделал глубокий вдох, выждал целых тридцать секунд, заставил себя сосредоточиться на движении секундной стрелки, затем еще немного посидел и снова потянулся за кофейником. Боль опять вернулась, но на этот раз Джек был к ней полностью готов. Он сумел удержать кофейник в руке, даже взял другой рукой чашку и налил себе вторую порцию кофе. Он смог сделать пару быстрых глотков, но потом из-за дрожи в руке вынужден был поставить чашку на блюдце.
Джек сидел неподвижно, стараясь совсем не шевелиться, пока боль не стала терпимой. Сидя словно замороженный, он думал о том, что самой большой переменой в его жизни за последние несколько месяцев стала боль. Да, он мог с ней справляться. Это уже была не та изнурительная, умопомрачительная боль, которая терзала его в начале восстановительного периода, когда казалось, что даже повернуться в кровати невозможно, когда при самом маленьком шаге по его костям словно бы кто-то дубасил кувалдой, а в нервные окончания будто бы врезалось сверло дрели. Теперь боль не была нескончаемой, как сразу после происшествия. Порой наступали моменты облегчения, долгие минуты, когда его тело испытывало покой и мир, и иногда он даже мог проспать всю ночь. Но все же боль доминировала в его жизни, как ничто другое. Ни одно движение не оставалось для него незаметным. Редко его посещали мысли, свободные от боли. А самое главное, он понимал, что боится боли. Боится того, насколько боль его ограничивает. И просто-напросто до смерти боится мучений, приносимых болью.
Наконец боль утихла настолько, что Джек смог торопливо потянуться за второй газетой, лежащей на спинке стула справа от него. Это движение далось ему намного легче. Он взял газету, помедлил в ожидании новой волны мучений, но боль оказалась более или менее терпимой, и тогда Джек перелистал газету до страницы, где была помещена статья, которую он уже успел выучить наизусть. Он приступил ко второму этапу своих обычных ежедневных занятий.
С первой страницы шарлотсвиллской «Конститьюшн» за 4 апреля:
«ЕЩЕ ДВА УБИЙСТВА, ВЕРОЯТНО СВЯЗАННЫЕ СО ЗВЕРСКОЙ РАСПРАВОЙ В РЕСТОРАНЕ
Трупы двоих мужчин обнаружены в автомобиле прошлой ночью. Полиция отрабатывает версию о том, есть ли связь между этим убийством и убийством 1 апреля Кэролайн Келлер в ресторане „У Джека“ на Центральной торговой улице. Оба мужчины убиты одиночным выстрелом в затылок. Есть предположение, что это именно те двое мужчин, которые устроили драку в ресторане в тот вечер, когда была убита миссис Келлер, а ее супруг, Джек Келлер, получил несколько огнестрельных ранений.
Автомобиль был обнаружен Недом Родриге на автостоянке около неработающего кафе „Данкин донатс“ на шоссе 29 к югу от Данвилла, штат Виргиния. Направляясь в городок Роанок, расположенный примерно в семнадцати милях к северу от того места, где были обнаружены трупы, мистер Родриге подъехал к стоянке около кафе, которое уже несколько месяцев закрыто из-за болезни хозяина. У мистера Родриге закружилась голова, и он подумал, что ему поможет свежий воздух. На стоянке оказался еще один автомобиль, и, когда мистер Родриге проходил мимо него, он обратил внимание на то, что водитель словно бы уснул за рулем. Присмотревшись, мистер Родриге разглядел второй труп и сразу позвонил в полицию.
В полиции отказываются разглашать имена погибших, но надежный источник сообщил, что один из них, скорее всего, Реймонд Катчлер. На имя мистера Катчлера в вечер открытия ресторана „У Джека“ было зарезервировано место, и, судя по всему, он присутствовал на торжестве вместе с другом. Во время вечеринки между мистером Катчлером и его приятелем вспыхнула ссора, которая затем вылилась в нешуточную пьяную драку. Полиция предполагает, что злоумышленник напал на мистера и миссис Келлер во время этой потасовки.
Свидетели утверждают, что драка между мистером Катчлером и тем, с кем он ужинал в ресторане, была вызывающе жестокой. Если обнаруженные трупы принадлежат именно этим двоим мужчинам, то полиция пока не может объяснить, почему после такой драки они оказались в одной машине. Также не высказывается никаких версий относительно того, существует ли какая-то связь между убийством этих людей и выстрелами в ресторане».
Джек торопливо положил газету на столик, справа от кофейной чашки, и взял со стула третью газету. Статья в ней старательно суммировала первые две и добавляла ранее неизвестные факты. Кроме того, здесь был сделан ряд выводов. Хотя Джек знал эту статью почти дословно, но каждый раз, когда он ее читал, его охватывало недоверие, как будто эта информация была для него совершенно новой.
С первой страницы шарлотсвиллской «Конститьюшн» за 21 апреля:
«ТРАГЕДИЯ В РЕСТОРАНЕ.
ПОЛИЦИЯ В ТУПИКЕ
Тайна гибели Кэролайн Келлер и ранения ее мужа, Джека Келлера, сгущается. Разрозненные факты продолжают появляться, но сегодня представители полиции признались, что им пока не удалось установить наличие какой-либо связи между кем-то из людей, мест или событий, которые внешне кажутся взаимосвязанными. „Мы точно так же не удовлетворены результатами следствия на сегодняшний день, как и общественность, — признался глава полицейского управления Шарлотсвилла Фил Игл. — Но, увы, следы, по котором мы пошли, никуда нас не привели. Мы уверены, что рано или поздно в этой истории забрезжит свет истины, а пока мы продолжаем отрабатывать все версии, но новых зацепок у нас по-прежнему нет, поэтому заявления делать рано — и публично, и частным образом“.
События, которые имеет в виду шеф полиции Игл, начались 1 апреля на торжественном ужине в честь открытия ресторана „У Джека“ в Шарлотсвилле…»
Джек читал все более рассеянно. Да ему и не нужно было вчитываться в каждое слово. Он знал текст наизусть.
В статье вновь и вновь пересказывался ход торжества в честь открытия ресторана и подробности драки между посетителем Реймондом Катчлером и приятелем, которого он привел с собой. Рассказывалось о том, что полиция прибыла слишком поздно, чтобы прервать драку, что потом послышался звон разбитого стекла и все высыпали наружу и увидели в мощеном патио тело Кэролайн. Полицейские бросились наверх и обнаружили Джека. Было написано и о том, что пропало дорогое бриллиантовое колье Кэролайн, что его, по всей видимости, украли. Потом про убийство двоих мужчин, найденных в машине на стоянке около «Данкин донатс»…
В этой статье подтверждалось, что тела убитых принадлежат Катчлеру и его приятелю. Однако еще здесь сообщалось о том, что Катчлер — это псевдоним. По-настоящему этого человека звали Роберт Хейвуд, а его спутника — Трент Нойфилд. Это были молодые парни, студенты и члены футбольной команды Университета штата Виргиния.
Джек помнил, как к нему приходили из полиции, как следователи пытались найти хоть какую-то связь между ним с Кэролайн и этими двумя студентами. Никакой связи не нашли — ни прямой, ни косвенной. Не смогли выяснить, зачем парням понадобились псевдонимы и почему эти люди получили приглашение. И наконец, полиция не смогла разгадать последнюю загадку — почему были убиты Хейвуд и Нойфилд, как они были связаны с ограблением и расправой над Кэролайн и Джеком.
Обо всем этом сообщалось в статье. Но там говорилось не обо всем. Всегда о чем-то умалчивалось. Сначала Джек сам считался подозреваемым. Пока он был напичкан обезболивающими и, видимо, мог выдать правду, полицейские пытались найти мотив, согласно которому он мог бы убить свою жену. Несмотря на возражения врачей, его снова и снова расспрашивали обо всем, заставляли повторять детали показаний. Его спрашивали об их отношениях с Кэролайн, спрашивали, были ли у него романы на стороне. Теперь Джек понимал, что в то время он был более склонен говорить правду, потому что признался, что романы у него были, и не погрешил против истины. Вернее, всего один роман — несколько лет назад, когда он бывал в Лондоне. Женщину звали Эмма, она была англичанка, и он не видел ее много лет. Даже на протяжении интрижки они встречались всего несколько раз, вот и все. Короткая, ни к чему не обязывающая связь, давным-давно закончившаяся. Стоило Джеку подумать, что он прикасался к какой-то другой женщине, при том что теперь никогда не сможет прикоснуться к Кэролайн, и он начинал плакать, и тогда следователи понимали, что перегнули палку. Вопросов о супружеской жизни Джеку больше не задавали.
Когда ему стало намного лучше, Джек проговорил с полицейскими, наверное, еще часов пятьдесят, а потом — с частными детективами, которые пытались соединить между собой все детали произошедшего. Джек даже нанял бывшего агента ФБР, написавшего по материалам своих дел два бестселлера. У всех были одни и те же версии. И никто не смог подтвердить их фактами.
Все были уверены, что между дракой Хейвуда с Нойфилдом и выстрелами в кабинете существует связь. Джеку говорили о том, что это достаточно распространенный способ ограбления. Отвлекающий маневр, а во время него — осуществление главной цели. В ту ночь целью явно была Кэролайн. А может быть, ее колье. Но вот тут-то и появлялся первый вопрос: есть ли связь между кем-нибудь, кто знал про колье, и вооруженным ограблением. Джек успел показать свой подарок матери Кэролайн, а она, в свою очередь, рассказала про колье двум другим своим дочерям. Но ни той, ни другой, ни третьей на открытии не было. Мать Кэролайн сразил жестокий приступ артрита, и она поняла, что не высидит весь вечер в ресторане. Ллуэллин уехала в отпуск с мужем и детьми. Сюзанна Рей, по обыкновению продемонстрировавшая свой дурной характер, просто ответила на приглашение «не приеду» и не приехала. Все они были почти сразу официально исключены из списка подозреваемых. На протяжении нескольких дней — пока Джек пребывал в полубреду — он думал о Сюзанне Рей. Но когда он сумел стать на якорь в реальности, он понял, что, какой бы язвительной и неприятной особой ни была Сюзанна, она не способна сотворить нечто настолько кошмарное. За несколько минут до начала торжества о бриллиантовом колье узнали некоторые члены персонала ресторана — Кэролайн гордо продемонстрировала им подарок мужа, как только спустилась вниз. Но здесь расследование зашло в тупик. Версия о том, что преступление совершил кто-то из сотрудников, не подтвердилась, и Джек считал, что это правильный вывод.
Никто не сумел обнаружить связь между двумя студентами и неизвестным, учинившим стрельбу в кабинете. Также никто не нашел связи между «Реймондом Катчлером» и кем-либо из присутствовавших в ресторане. Окончательный список приглашенных утверждала Кэролайн — она принимала предложения от всех, начиная с Джека и заканчивая ресторанными менеджерами и местной Торговой палатой, но утверждала список она сама. Когда настало время рассылать приглашения, Кэролайн передала секретарю ресторана несколько бланков, на которых от руки были написаны имена и адреса. В этом списке значился Катчлер и его адрес. «Реймонд Катчлер плюс гость» — было написано аккуратным почерком Кэролайн. Адрес при проверке оказался фальшивым, и тут возникал новый вопрос: каким образом Катчлер-Хейвуд получил приглашение, если не по почте?
Высказывалось предположение, что Катчлера-Хейвуда и Нойфилда убил тот же самый человек, который застрелил Кэролайн и ранил Джека, но и это пока не было установлено. Никто из тех, кто знал убитых молодых людей, не мог объяснить, как они получили приглашение на открытие ресторана. Никто из тех, кто их знал, не находил никакой связи между ними, Келлерами или хотя бы кем-нибудь из работников ресторана.
Хотя все, кто вел расследование, предполагали, что убийца — мужчина, с какого-то момента Джек осознал, что он и в этом не уверен. Едва войдя в кабинет, он получил сильнейший удар по голове. Голоса, которые он слышал, казались ему далекими и размытыми. Многие слова вообще представляли собой нечто бессмысленное. Он не мог судить с уверенностью, кем был преступник — мужчиной или женщиной.
И вот тут появлялась самая главная загадка: кто вошел в кабинет в тот вечер? Кто всадил три пули в Джека и одну, смертельную, в его жену?
И почему после того, как Кэролайн была убита, ее вышвырнули из окна? Полиция и частные сыщики, нанятые Джеком, отвергали какую-либо возможную связь с убийством Джоан Келлер. Один коп заявил, что это неприятное совпадение. Другой предполагал, что убийца мог знать об обстоятельствах гибели матери Джека и решил их скопировать.
Но Джек все понимал. Он знал, что призраки вновь воскресли.
Столько вопросов. Но только одно не вызывало сомнений: в его жизнь и жизнь Кэролайн вторглись извне. Жизнь изменилась. Она рухнула. Прервалась.
Существовала еще одна газетная статья, которую Джек собирался прочесть перед тем, как вернется в комнату. Она была помещена в деловом разделе свежего утреннего номера «Нью-Йорк таймс». Один раз он эту статейку уже прочел. После первого абзаца шел пересказ прежних сообщений о выстрелах во время открытия ресторана в Шарлотсвилле. Упоминалось, что преступник так до сих пор и не обнаружен, приводились последние данные о выздоровлении Джека. Все это он мог и не перечитывать. Отчет в «Таймс» был далеко не таким полным, как в виргинских газетах. Но первые несколько предложений Джек перечитал еще раз. Ему захотелось получить нечто вроде пинка от реальности — реальности, содержащейся в этих словах.
Со страницы D1 делового раздела «Нью-Йорк таймс» за 25 сентября
«СДЕЛКА ПО РЕСТОРАНАМ „У ДЖЕКА“ ЗАВЕРШЕНА
Леонард Мак-Герк, исполнительный вице-президент „Рестрон юнайтед“, сегодня объявил, что консорциум в Далласе, штат Техас, подписал контракт о переходе в их полное владение ресторанов „У Джека“. Переговоры были проведены ранее, и, по словам мистера Мак-Герка, условия были оговорены два месяца назад. „Сделка была бы завершена к началу года, — сообщил мистер Мак-Герк, — но юристы обеих сторон желали удостовериться, что все точки над „i“ поставлены и не осталось ни одной недожаренной картофелины“. Мистер Мак-Герк добавил, что одним из ключевых моментов сделки, желательных для обеих сторон, было сохранение за Джеком Келлером, основателем сети ресторанов, места консультанта. Ни та ни другая сторона не сообщают подробности условий сделки, но стоимость приобретения оценивается в двадцать пять с лишним миллионов долларов.
Первый ресторан „У Джека“, открытый на Манхэттене, давно стал любимым местом лучших городских спортсменов, политиков и знаменитостей. За последние двадцать лет владелец „У Джека“ Джек Келлер приобрел немалый капитал и популярность и смог открыть еще шесть своих ресторанов в стране и за рубежом. В настоящее время рестораны „У Джека“ работают в Лондоне, Париже, Лос-Анджелесе, Чикаго, Майами и Шарлотсвилле.
Шарлотсвиллский ресторан, открывшийся в апреле прошлого года, стал местом трагических событий, при которых жена мистера Келлера, Кэролайн, была застрелена, а мистер Келлер получил…»
Джек сложил газету.
«Сделка по ресторанам „У Джека“ завершена».
Все кончено. Назад дороги нет. Кэролайн — человек, которого он любил больше всего на свете, — убита, а ее смерть заставила его возненавидеть то, что он любил больше всего на свете, — ресторан. Ему стало нестерпимо заходить в «У Джека», он не мог даже разговаривать о ресторанах, даже мысли о них наводили на него тоску. И он продал рестораны. Все до единого.
Дом пытался отговорить его. «Чем же ты будешь заниматься?»— спрашивал он.
«Буду богачом, — отвечал Джек. — Буду делать, что пожелаю». Но он говорил так и понимал, что это ложь. Не осталось ничего, чего бы он желал. Никого, о ком бы он хотел заботиться. Его жена, его бизнес, даже его тело — у него отняли все. Та единственная жизнь, которой он хотел жить, исчезла. Ушла.
Ушла — значит ушла.
Окутанный туманом размышлений, Джек вдруг понял, что его снова зовет Мэтти.
— Знаю, знаю, — отозвался Джек. — Уже иду.
— Я вас уговаривать не стану, — проворчала Мэтти. — Вы взрослый человек. Я всего лишь хочу вам сказать, что звонили снизу. К вам кое-кто поднимается.
— Кто? — спросил Джек с искренним удивлением.
Не слишком много у него было знакомых, кто мог просто так завалиться, чтобы сказать «привет».
— Вы будете рады его видеть, и это все, что я могу сообщить, — ответила Мэтти. — А теперь, пожалуйста, встаньте и вернитесь в комнату, чтобы я могла закрыть эту треклятую дверь, а то я сама уже замерзла до полусмерти.
Джек кивнул, опустил руки, и его пальцы прикоснулись к холодным стальным спицам колес. Его посетила мысль, которая мучила его каждый день с тех пор, как он оказался дома после больницы.
«Господи боже, я — в инвалидном кресле».
Он до сих пор еще не окончательно освоился с управлением креслом. Пальцы неуклюже ухватились за колеса, крутанули их назад, и он откатился от столика. При попытке развернуться кресло отъехало на несколько дюймов к парапету, и у Джека душа ушла в пятки. На долю мгновения его охватил жуткий страх высоты, и он увидел картину, часто мелькавшую перед его мысленным взором: он оказывается слишком близко от парапета, каким-то образом переваливается через него, а потом падает, кувыркается в воздухе, и навстречу ему летит земля. Это зрелище, нарисованное его сознанием, было чересчур реально, совсем не походило на сон — все виделось живо и кристально ясно. От этого у Джека кружилась голова, и его подташнивало. Он побыстрее развернул кресло-каталку, уставился в пол и сумел прогнать видение. Быстро вдохнул и выдохнул, еще раз и еще, и сумел благополучно овладеть управлением. Кресло вкатилось через проем двери в гостиную. И тут Джек услышал знакомый голос:
— Что это ты там, мать твою, делаешь? Решил яйца отморозить?
Дом, в мешковатых плотных бежевых штанах и огромном белом вязаном ирландском свитере, стоял в комнате и смотрел на Джека в упор.
— Я ему говорила, мистер Дом, — возникла из-за его спины Мэтти. — Да только он меня не слушает.
— Я слушаю вас обоих, — промямлил Джек. — И при этом стараюсь обращать на вас поменьше внимания.
— А ну давай вкатывайся побыстрее, скотина эдакая. У меня для тебя сюрприз.
Джек направил кресло вперед. Как только он это сделал, Мэтти проворно сбегала на террасу, забрала газеты, закрыла балконную дверь, заперла ее и направилась в другую комнату.
— Ну, — произнес Дом, и Джек сразу почувствовал, что небрежность тона дается ему с трудом. — Как жизнь?
— Я чувствую себя лучше.
— Угу. — Дом потянул вниз край свитера, случайно выдернул длинную нитку, попытался оборвать ее, но только распустил еще сильнее. — Я спрашиваю, как жизнь.
— Мы, значит, будем разговаривать не о физических травмах, а о психологических?
— Черт бы тебя побрал, Джек. Ты же знаешь, я во всяком таком дерьме не петрю. Просто пытаюсь узнать, как у тебя дела.
— Это и есть твой сюрприз? Ты демонстрируешь мне свою сентиментальную, женственную, так сказать, сторону?
— Нет, — послышался голос с той стороны, где располагалась дверь кабины лифта.
Говорящего не было видно. Еще секунду Джек вспоминал, чей это голос, и вспомнил за миг до того, как человек переступил порог гостиной.
— Сюрприз — это я.
Оторопев от изумления, Джек смотрел на молодого человека, стоявшего перед ним. Роста в нем было футов шесть с лишним, но он казался еще выше. Он заполнял собой комнату — не только за счет своих габаритов, а просто одним своим присутствием. Он был одет в джинсы, светло-голубую «олимпийку» с капюшоном, отброшенным за спину, и черно-белые кроссовки фирмы «Найк». Даже несмотря на то, что «олимпийка» была просторная, Джек заметил, что молодой человек подтянут и строен. Рукава были закатаны до локтя, на предплечьях дыбились тренированные мускулы. Он взволнованно сжимал и разжимал пальцы, и всякий раз на руках набухали вены. Волосы у него были светло-каштановые, чуть длинноватые и чуть взлохмаченные. Прическа выглядела неаккуратно, но в этом был свой расчет. Никаких украшений, даже часов. Только тонкий черный шнурок на шее, а на шнурке — маленький сотовый телефон.
Он был взволнован, но пытался спрятать волнение за вопросительным взглядом и небрежной усмешкой. В целом он был необыкновенно хорош собой, и, хотя он переминался с ноги на ногу и все время сжимал и разжимал пальцы, от него исходила какая-то уверенность.