* * *

Когда губы Йонаса приблизились на пятнадцать сантиметров, Пейтон отвернулась.

– Извини, – сказал он, не глядя ей в глаза.

– Нет, – поспешно ответила Пейтон. – Не в этом дело. Я услышала какой-то шум.

– Какой?

Пейтон ответила не сразу.

– Вертолеты.

Она поднялась, натянула на себя одежду и выскочила из палатки. Над деревней зависли два черных вертолета. Через несколько секунд она увидела бегущих к ней солдат с автоматами.

Глава 29

Когда вертолеты сели, солдаты полковника Магоро отступили к палаточному городку и окружили защитным кольцом Пейтон, Йонаса и остальных медиков. Магоро выскочил из палатки, на ходу выкрикивая по рации короткие команды.

Сквозь оседающую пыль Пейтон различила на борту вертолетов опознавательные знаки ВВС Кении.

– Что случилось? – спросила она у полковника.

– Новые очаги. Вас обоих срочно вызывают.

Пейтон побежала в палатку собирать вещи.

– Возьмите с собой воду и еду. Лететь придется долго.

* * *

В кромешной темноте вертолеты пересекли малонаселенную полосу восточной Кении вдоль сомалийской границы. Изредка свет фар грузовика или легковой машины выхватывал участки сухой каменистой местности и покатые холмы.

Пейтон смертельно устала, но ей не терпелось завести разговор о том, что случилось или почти случилось в палатке между ней и Йонасом. Она не могла решить, с чего начать. В конце концов она убедила себя, что слишком устала, что шум вертолета слишком сильный, а надевать наушники и говорить при пилотах было неудобно. Однако подлинная причина была в другом.

Легкая вибрация корпуса вертолета действовала умиротворяюще. Пейтон откинула голову на спинку сиденья и через несколько минут провалилась в сон.

* * *

Проснувшись, Пейтон обнаружила, что ее голова лежит на плече Йонаса. Губы были влажные от слюны. Она приподнялась, чтобы их вытереть.

– Извини.

– Ничего.

Голос Йонаса был едва различим за грохотом винтов.

Они снижались, внизу мерцали огни большого города. На земле горели десятки костров.

Пейтон взглянула на циферблат. Полет занял несколько часов. Если болезнь перекинулась на крупный населенный пункт, все планы придется менять.

Улицы города были проложены, как по линейке. На них почти не было машин – одни военные грузовики, однако на улицах за барьерами толпились и кричали люди.

Пилот обернулся и показал на наушники.

Пейтон и Йонас надели свои пары.

– Куда мы прилетели? – спросила Пейтон.

– В Дадааб. Лагерь беженцев, – ответил второй пилот.

О лагере беженцев Дадааб упоминал госдеповец на инструктаже. Лагерь находился в глубине кенийской территории, близ границы с Сомали, и был крупнейшим в мире – предоставлял кров тремстам тысячам человек, большинство из которых едва сводили концы с концами. Более восьмидесяти процентов обитателей составляли женщины и дети, почти все бежали из Сомали от засухи и многолетних войн. Недавно кенийское правительство пригрозило закрыть лагерь в ответ на террористические акты «Аш-Шабаб», которые предположительно совершали лица, завербованные в лагерях беженцев. В итоге за последний год обратно в Сомали были высланы более ста тысяч беженцев.

– Сколько инфицированных? – поинтересовалась Пейтон.

Ответил женский голос. Пейтон немедленно узнала говорящую: Ния Океке, сотрудница кенийского Минздрава, с которой она встретилась в Мандере. Очевидно, она прилетела на втором вертолете.

– Больны не менее двух тысяч беженцев. Около сотни уже умерли. Случаи есть даже в лагере гуманитарных организаций, в том числе среди работников Красного Креста и ООН.

Ния объяснила планировку комплекса: он состоял из четырех лагерей – «Ифо-2», «Дагахали», «Хагадера» и лагеря гуманитарных организаций.

В отдалении на одиночную посадочную полосу заходил транспортный самолет.

– Что вы везете?

– Солдат и припасы. Мы вводим карантин на всем комплексе.

– Чем мы можем помочь? – спросил Йонас.

– Нам нужен ваш совет. Как бы вы поступили в такой ситуации?

Пейтон с Йонасом задали еще несколько вопросов, переговорили наедине, перекрикивая шум вертолетных винтов, и наконец пришли к единому мнению насчет рекомендаций. Они предложили поделить комплекс на четыре части – карантин для подозреваемых на болезнь, изолятор для подтвержденных случаев и два вспомогательных лагеря. В первом вспомогательном лагере должны жить те, кто вступал в контакт с потенциальными носителями инфекции. Второй выделялся для сотрудников, не контактировавших с патогеном. Работникам из второго лагеря предстояло разгружать транспорт и поддерживать связи с внешним миром.

За годы борьбы с эпидемиями ни Пейтон, ни Йонас не сталкивались с таким положением, какое сложилось в Дадаабе. Приходилось на ходу импровизировать. Они предложили ввести карантин в ближайшем городе, Гариссе, и перекрыть А3 и дорогу между Хабасвейном и Дадаабом – две основные магистрали, соединявшие комплекс с внешним миром.

Обсудив подробности, Пейтон и Йонас сели в вертолет и полетели обратно в деревню, в свой лагерь.

Йонас стащил с головы гарнитуру и наклонился к напарнице.

– Плохо дело. Беженцы хлынут, как после резни в Руанде.

– Верно говоришь. – Пейтон выглянула из иллюминатора. – Никак не возьму в толк. Дадааб слишком далеко от Мандеры и той деревни. Американцы сюда не приезжали. По крайней мере, об этом ни слова на их веб-сайте и в заметках доктора Кибета.

– Что ты имеешь в виду?

– Что-то здесь не так.

– Что именно?

– Не знаю. Надо взять передышку, не торопиться с выводами.

Догадка вертелась где-то рядом, однако измученный нехваткой сна и вертолетной тряской мозг не мог ее нащупать. Отчего-то Пейтон во второй раз за ночь вспомнила брата. Он погиб на восточной границе Уганды, в нескольких сотнях миль отсюда, в одну из ночей ноября 1991 года.

* * *

Вертолеты кенийских ВВС доставили Пейтон и Йонаса в деревню на восходе солнца. Белые палатки мерцали на солнце, ветер от винтов взлетающих вертолетов трепал волосы прибывших.

Пейтон, невзирая на усталость, позвонила Эллиоту, в ЦКПЗ и ЦЧО. Эпидемия распространилась намного шире, чем она ожидала.

День четвертый

1 200 000 инфицированных

500 умерших

Глава 30

Снова придя в себя, Десмонд обнаружил, что лежит на боку на плотно утоптанном полу крохотного помещения без крыши. С трех сторон его окружали деревянные стены, с четвертой – металлическая решетка. Сначала ему показалось, что он в убогой тюремной камере. Присмотревшись, понял, что это стойло внутри обычного сарая.

Руки и ноги были накрепко связаны. Все тело болело – даже больше, чем в то утро в Берлине. С ним не церемонились.

Приложив усилие, он передвинулся вперед. Сквозь решетку был виден центральный проход. Стояла ночь. Сколько времени провел он без сознания?

Тот, кто превратил сарай в тюрьму, постарался на славу: деревянные стены укрепили врытыми в землю арматурными прутьями. Можно попробовать их выкопать, но столько времени ему не дадут.

Физическая боль и ощущение замкнутого пространства вызвали воспоминание, которое начало воспроизводиться в уме как наяву.

* * *

Утро. Десмонду пять лет. Он рано проснулся, натянул перепачканную одежду и пулей вылетел с подворья. Когда мальчишка подбежал к первым воротам, на пороге появилась мать.

– Чтобы был обратно к обеду, Дез, или я выдублю твою шкуру!

Он выскочил за ворота, сделав вид, что не услышал. Мальчишка бежал по бурой стерне, за ним по пятам – собака. Нос келпи[13] частенько бывал красным от крови мелкой дичи, поэтому Десмонд прозвал пса Рудольфом[14].

Десмонд был уверен, что ни одна собака в Австралии не бегает быстрее и не загоняет стадо лучше Рудольфа. Хотя сравнивать всех собак Австралии у него не было возможности, он не допускал каких-либо сомнений. Рудольф был «правой рукой» отца Десмонда на овцеферме, однако сегодня тот уехал, оставив Рудольфа дома с сыном. Дез был очень рад. Отец и сам справится, а участвовать в приключениях мальчишки Рудольфу интереснее.

На вершине холма Десмонд остановился и оглянулся на подворье, сарай и опоясывающий их крашеный забор. В верхней точке гряды он заметил отца на лошади. Перед всадником грязным облаком перекатывалась отара овец. Отец снял шляпу и помахал ею, зовя присоединиться.

Делать вид, что не услышал мать, – это одно, но не заметить жест отца – совсем другое. Мама сыну многое прощала.

Десмонд без колебаний направился к фигуре на лошади, а когда остановился рядом, отец сказал:

– Не уходи далеко, Дез. Вернись и помоги матери приготовить обед.

– Хорошо, папа, – пробормотал Десмонд. Слова отца немедленно превратились в кандалы, сомкнувшиеся на ногах.

– Если Рудольф кого поймает, принеси домой. – Отец достал из седельной сумки мешок и бросил его сыну. – Не скучай.

Десмонд побрел прочь с мешком в руках и Рудольфом под ногами. Он оглянулся: отец с отарой почти скрылся из виду. Штат Южная Австралия охватила жесточайшая засуха. Отцу с каждой неделей приходилось гонять овец в поисках пастбищ и воды все дальше и дальше. Жгучее солнце и безоблачные небеса постепенно уничтожали семейную собственность.

Через полчаса Десмонд добрался до зарослей, где строил свой форт. Не теряя ни минуты, он принялся таскать камни из русла пересохшего ручья и складывать из них стены, заполняя промежутки вязкой грязью. Топорик и лопата были припрятаны в кустах. Если отец узнает, рассердится. Десмонд постарался запомнить, что инструменты нужно принести домой.

Часов у него не было, время от времени он поглядывал на небо, не наступил ли ненавистный полдень. Пока Десмонд клал камень на камень, Рудольф, как и положено, охранял его. К моменту, когда солнце напомнило о возвращении домой, Десмонд был перемазан грязью с головы до ног.

Воды в русле не осталось почти ни капли. Даже руки не вымыть. Ручей пересох еще две недели назад.

Десмонд отправился в обратный путь.

Выйдя из-за деревьев на открытое место, он немедленно почуял запах дыма.

На востоке собирались темные тучи. Степной пожар двигался из направления, в котором скрылся отец, прямо к их дому.

Десмонд бросил топор с лопатой и побежал.

Рудольф залаял, не отставая от мальчишки.

С каждым шагом порывы ветра становились сильнее, хлестали по лицу. Ветер перенес огонь через гребень справа от Десмонда и швырнул его в низину. Языки пламени плясали, словно дервиши, крутились, прыгали, обвивались вокруг деревьев, окутывая их дымом и сажей.

Десмонд остановился на вершине холма, с которого прежде наблюдал за отцом, и позвал на помощь. Его окружал дым, черная пелена подступала все ближе. Когда ветер на секунду раздвинул дымный занавес, у Десмонда все похолодело внутри от ужаса.

От его дома вверх поднимались языки пламени.

Он закричал, что было мочи. Рудольф заскулил.

Десмонд спустился в долину и побежал навстречу пожару. На линии раздела, где огонь пожирал высокую траву, он замешкался. Рудольф, тоже резко затормозив, завертел головой по сторонам. Сняв мешок с пояса, Десмонд быстро разорвал его надвое, обернул тканью руки и перевязал их веревкой. Чтобы не вдыхать дым, он натянул на лицо рубашку и, собравшись с силами, бросился со всех ног в огонь на спасение семьи.

Первые несколько шагов жар почти не ощущался. Мальчишку гнал вперед адреналин. Пламя опаляло волосы на ногах, подошвы взбивали черный пепел и красные искры, кусачие, словно комары.

Когда расплавился низ обуви, Десмонд почувствовал настоящую боль. Он завопил, чуть не упав. Огонь едва доставал ему до пояса. Сквозь дым Десмонд увидел, как обвалилась крыша родного дома и над руинами сомкнулось пламя. Внутри него тоже что-то обрушилось – стена надежды, которая толкала его вперед. Он издал душераздирающий крик – от боли в теле и в сердце.

Повернув назад, он побежал прочь, но уже не так быстро, как прежде. Теперь ноги его не слушались. Десмонд еще раз позвал на помощь, надеясь, что отец прискачет на лошади, забросит его поперек седла и вынесет из пылающего ада.

Но отец не появился.

Ноги отказывались служить. Он явно не успевал. Тут он услышал лай Рудольфа и повернул на звук. Мальчишка чуть не заблудился в дыму. Голова кружилась, как перед обмороком. Дым забивался в рот, душил. Десмонд закашлялся, согнулся пополам, но опаливший поясницу жар заставил его бежать дальше. Мысли путались, силы кончались.

Сквозь языки пламени Десмонд увидел Рудольфа, с лаем прыгавшего по опаленной земле. Мальчик пополз вперед, обмотанная вокруг рук мешковина предохранила их от участи, выпавшей на долю ног. Рудольф скулил, облизывал почерневшее от копоти лицо мальчишки, ободряя его не останавливаться.

Перед тем как потерять сознание, Десмонд успел подумать: «Я мог бы их спасти. Должен был спасти. Но не спас».

* * *

Десмонд пришел в себя, все еще ощущая запах дыма в носу. Он лежал в большом зале с толстыми одеялами на полу. С туго натянутой бечевы свисали белые простыни на прищепках, отделяя одно импровизированное больничное место от другого.

Стояла ночь, он почувствовал это по температуре воздуха. Электричество было отключено, зал освещали газовые фонари.

В конце ряда белых простыней Десмонд заметил школьную доску с закрепленными поверх нее буквами алфавита.

Школьный класс. В той самой школе, в которую он вскоре собирался поступить. Поступит ли теперь?

Из каждого угла доносились стоны и крики. Иногда они превращались в вой. А запах… Такого Десмонд прежде никогда не чувствовал. Чем-то похожий на жареное мясо. Он догадался: когда животных забивают, прежде чем жарить мясо, органы и жидкость удаляют, а здесь… огонь жег без разбора. Запахи древесного угля, слащавой парфюмерии, жженого жира, меди резали обоняние. А еще смрад гнили – как от падали, несколько дней пролежавшей в запертом сарае.

Закончив озираться, Десмонд увидел перед собой женщину, которая сказала:

– Ты будешь жить. Тебе крупно повезло.

Он так не считал.

– Где моя семья?

Женщина перестала улыбаться. Мальчик все понял прежде, чем та успела ответить, закрыл глаза и заплакал.

* * *

Женщина вернулась на следующий день перед обедом, сделала осмотр, как накануне вечером, поменяла повязки на ногах и других частях тела. Десмонд молча скрипел зубами от боли. Судя по выражению на лице медсестры, процедура доставляла ей больше страданий, чем ему самому.

Шарлотта работала в больнице безвозмездно, вступив в армию добровольцев, приехавших оказать помощь жертвам страшных пожаров в Южной Австралии.

– Что со мной теперь будет?

– Мы свяжемся с твоими родственниками. Они вскоре приедут и заберут тебя.

– У меня нет родственников.

Шарлотта запнулась.

– Не волнуйся. Что-нибудь придумаем.

Другие волонтеры, которые приходили в то утро, смотрели на него печальными глазами. Они видели перед собой сломленного, бездомного сироту. Некоторые, подавая пищу и воду, меняя покрывала и «утку», отводили взгляд, словно его вид ранил их самих. Возможно, так оно и было. Чем больше трагедий они наблюдали, тем больше страдали. Десмонд их не осуждал. И никогда не забывал поблагодарить. Мать успела привить ему хорошие манеры.

Шарлотта была не такая, как все. Она относилась к нему как к обычному мальчишке без особых проблем – точно так же к нему относились все остальные люди до катастрофы. Десмонду такое обхождение нравилось больше.

Когда Шарлотта ушла, Десмонд уставился в потолок и начал слушать программу новостей по радио – радиоприемник принадлежал старику, лежавшему по другую сторону прохода.

– Госслужащие подсчитывают число жертв пожаров, вспыхнувших в Пепельную среду в Южной Австралии. Установлены не менее семидесяти погибших и несколько тысяч человек, получивших ожоги и ранения. Потери собственности исчисляются несколькими сотнями миллионов долларов. Только в штате Виктория вчера выгорело более двухсот тысяч гектаров. За весь сезон от пожаров пострадают четыреста тысяч гектаров. Очень велики потери скота: погибли более трехсот тысяч овец и почти двадцать тысяч голов крупного рогатого скота. Впервые за всю свою историю штат Южная Австралия объявил чрезвычайное положение. Пожарные расчеты еще ведут борьбу с огнем. Им помогают все, кто может. В район бедствия устремились добровольцы. Около сотни тысяч человек поддержат работу местных служб, в том числе военные, спасатели и прочие.

Пока неизвестно, что вызвало пожары, но крайне сильная засуха, несомненно, сыграла свою роль. Сказались также порывистый ветер и пыльные бури. С мест сообщают о закипании дорожного покрытия, оплавлении песка до состояния стекла, хорошо прожаренных кусках мяса, обнаруживаемых в рефрижераторах…

* * *

После обеда Шарлотта принесла завернутый в газетную бумагу подарок.

– Извини, лучше ничего не нашлось.

Десмонд разорвал обертку. Обнаружив несколько книг, он принялся рассматривать заголовки, чтобы скрыть разочарование.

– В чем дело? – спросила Шарлотта.

– Я не умею читать.

Девушка на мгновение смутилась.

– Ой. Ну, конечно.

– Мне только пять лет.

– Вот как? – удивленно спросила Шарлотта. – Я думала, ты старше.

Десмонду это польстило.

– Что ж, придется читать вслух. – Она сделала паузу. – Если тебе, конечно, интересно.

Через несколько минут Десмонд с головой ушел в сказочный мир, забыв об окружавших его ужасах и вони. Даже стоны людей, деливших с ним помещение, вроде бы стихли. Так было, пока не вмешался высокий черноволосый мужчина примерно одного возраста с Шарлоттой. Стоя на пороге, он уставился на медсестру с таким выражением, что Десмонду захотелось прикрыть ее собой.

– Ты едешь? – спросил мужчина.

– Нет. Поезжай один.

– Твоя смена закончилась час назад, подруга.

Фамильярное «подруга» очень не понравилось Десмонду.

– Я знаю. Задержусь еще немного.

Хеннинг Манкелль

Перед заморозками

Пролог

Джонстаун, ноябрь 1978

Тысячи раскаленных игл впивались в мозг, боль была невыносимой. Чтобы успокоиться, он попытался собраться с мыслями. Что было мучительней всего? Незачем было искать ответа на этот вопрос, он его знал. Страх. Джим спустил на него собак, как на дичь. Он, собственно говоря, и был дичью. Больше всего его испугали собаки. Всю эту бесконечную ночь с 18 на 19 ноября, когда он, уже не в силах бежать, затаился за полусгнившим поваленным деревом, ему казалось, что они уже рядом, они настигают его.

Джим не даст мне уйти. Человек, за которым я безоглядно последовал когда-то, человек, казавшийся мне воплощением безграничной и безусловной божественной любви… теперь это совсем другой человек Он незаметно поменялся сутью со своей тенью… или даже хуже, чем с тенью — с дьяволом. Он, всегда предупреждавший их в своих проповедях об опасности сатанинского соблазна. Самовлюбленный дьявол, ему мало того, что мы служим Господу в смирении и послушании. То, что я принимал за любовь… это была не любовь. Это была ненависть. Мне надо было сообразить раньше. Джим ничего не скрывал, он повторял это раз за разом. Он открыл нам правду о себе, но не всю сразу, а постепенно… подлое, ползучее откровение. И не только я — никто из нас… мы просто не желали слышать то, что скрывалось за его словами. Я тоже виноват — не хотел понимать. Когда Джим собирал нас на свои проповеди, когда рассылал наставления, он говорил не просто о духовных приуготовлениях к судному дню — эти приуготовления и без того были обязанностью каждого. Он всякий раз напоминал, что мы должны быть в любой момент готовы к смерти.

Он вслушался в темноту. Неужели снова лай собак? Нет, это в нем самом, это ему кажется… Он снова попытался своим измученным, парализованным ужасом мозгом охватить все, что произошло в Джонстауне. Он обязан понять. Джим был их вождем, пророком, священником. Когда настал час исхода из Калифорнии, где их преследовали власти и пресса, они последовали за ним. В Гайане мечтали они воплотить свою мечту о жизни в Боге, в гармонии с самим собой, в гармонии со своим окружением, в гармонии с природой. Вначале так все оно и было. Им казалось, что они нашли свой рай. Но потом что-то произошло. Может быть, им просто и не суждена была спокойная жизнь и в Гайане? Может быть, они и здесь в опасности, как и в Калифорнии? Может быть, для того, чтобы обрести ту гармонию, что они обещали друг другу, надо распрощаться не только со страной, но и с жизнью? «Я многое передумал, — сказал Джим, — я теперь вижу больше и дальше, чем тогда. Судный день на пороге. И, чтобы не быть вовлеченными в этот последний водоворот, может быть, нам придется умереть. Нам придется умереть, чтобы не дать погибнуть нашим душам».

Они должны совершить коллективное самоубийство. Первый раз, когда Джим заговорил об этом, когда они стояли на молитвенной поляне, ничего пугающего в его словах не было. Он говорил об этом как о крайнем выходе: сначала родители дадут детям разведенный цианид — Джим хранил его в пластмассовой канистре в запертой комнате с задней стороны дома. Потом сами примут яд — тем, кто усомнится, кого в решающий миг покинет вера, тем поможет сам Джим и его ближайшие помощники. Если яда не хватит, есть оружие. Джим сам позаботится, чтобы к тому моменту, когда он направит пистолет себе в висок, все были мертвы.

…Он лежал, забившись под поваленное дерево, тяжело дыша — тропическая жара была невыносимой. Он все время прислушивался, не слышно ли лая Джимовых собак. Огромные, красноглазые чудища, их все боялись. Джим сказал, что ни у кого из тех, кто пришел под его духовное покровительство, кто проделал вместе с ним нелегкий путь из Калифорнии сюда, в дикую Гайану, иного выбора нет — они должны идти путем, назначенным Господом. Тем путем, что он, Джим Уоррен Джонс, определил как единственно верный.

Все это звучало так успокаивающе! Только Джим умел так произнести эти страшные слова — смерть, самоубийство, цианид, оружие… чтобы в них вместо угрозы звучала красивая, задумчивая печаль…

Его затряс озноб. Джим наверняка ходит сейчас среди трупов и проверяет, все ли мертвы. Он наверняка заметит его отсутствие и спустит собак. Вдруг его поразила мысль: все мертвы. Потекли слезы. Только сейчас он осознал по-настоящему, что произошло. Мария и девочка, все мертвы… и они тоже мертвы. Нет, невозможно в это поверить. Они перешептывались с Марией по ночам. Джим, похоже, сходит с ума. Это был уже не тот человек, который привлек их когда-то, обещая спасение и смысл в жизни, если они придут в Народный Храм — детище Джима. Как откровение, поразили их в те далекие времена слова Джима: единственное счастье — это вера в Господа, в Христа, в спасение после окончания земной жизни, а конец этот скоро наступит. Как той ночью сказала Мария… «У Джима глаза блуждают… он нас уже не видит. Он глядит мимо нас, и взгляд холодный, будто он уже и не желает нам добра».

Наверное, пора уходить, шептали они по ночам. Но все время надеялись — он очнется, придет в себя, у него кризис, слабость его скоро пройдет. Джим был самым сильным из них. Без него они не поселились бы в этом земном раю. Он раздавил на лице какое-то насекомое. Стояла тяжелая жара, джунгли исходили паром. Отовсюду летели и ползли насекомые. Ветка коснулась его ноги — и он вскочил, подумав, что это змея. В Гайане полно ядовитых змей. Только за последние три месяца три члена общины были ужалены, ноги у них отекли, почернели, появились гнойные нарывы, они потом вскрылись, и наружу потек зловонный гной. Одна женщина из Арканзаса умерла. Они похоронили ее на своем крошечном общинном кладбище, и Джим произнес одну из своих длинных проповедей, точно как тогда, когда он впервые появился в Сан-Франциско со своей церковью, Народным Храмом, и быстро прославился как искусный и необычный проповедник.

Еще один образ, пожалуй, самый четкий из всего, что сохранила память. Он тогда дошел до последней черты — алкоголь, наркотики и муки совести из-за брошенной дочки… Жить больше не хотелось. Всего только — один шаг… грузовик, поезд… и все будет кончено, никто и не вспомнит о нем, никому не будет его не хватать, и в первую очередь — ему самому. Он брел по городу, мысленно прощаясь с людьми, которым не было до него никакого дела, и случайно прошел мимо дома, где помещался Народный Храм. «Это был Божий промысел, — сказал ему позже Джим. — Бог увидел тебя и решил, что ты будешь одним из избранных, одним из тех, кто удостоится благодати жить в Боге». Непонятно до сих пор, что толкнуло его тогда зайти в это здание — оно и на церковь-то не было похоже, он не мог найти этому объяснения даже сейчас, лежа под упавшим деревом, ожидая, что собаки Джима вот-вот найдут его и разорвут на куски.

Надо уходить, подумал он, но у него не хватало решимости оставить свое убежище. К тому же никак нельзя бросить Марию и девочку. Однажды он уже предал ребенка, и больше он этого не допустит.

Что же произошло? Утром все, как и обычно, рано встали. Собрались на полянке, где они всегда читали утреннюю молитву, и стали ждать. Но дверь в хижине Джима была закрыта — в последнее время такое бывало все чаще. Они молились одни, все девятьсот двенадцать взрослых и триста пятьдесят детей, все, кто жил в колонии. Потом разбрелись работать. Он не остался бы в живых, если бы еще с двумя членами общины не пошел искать двух заблудившихся коров. Расставаясь с Марией и дочерью, он даже предполагать не мог, что им угрожает опасность. Только когда они поднялись на противоположный склон оврага, отделяющего колонию от джунглей, он понял — что-то не так.

Они остановились как вкопанные — со стороны колонии донеслись выстрелы. Ему теперь казалось, правда, уверенности не было, что он даже слышал крики людей, перекрывающие неумолчный гомон птиц. Они поглядели друг на друга и побежали назад, в овраг. Он вскоре потерял своих спутников — он почти не сомневался, что они тоже решили бежать. Когда он вышел из тени деревьев и перелез через забор, окружавший сад Народного Храма, в колонии было тихо. Слишком тихо. Никто не собирал фрукты. Людей вообще не было видно. Он помчался к дому — он понял, что случилось что-то ужасное. Джим наконец открыл запертую дверь и вышел к людям — но пришел он не с любовью, а с ненавистью. С ненавистью, в последнее время все чаще вспыхивавшей в его глазах.

Он почувствовал, что ногу вот-вот сведет судорога, и осторожно повернулся, продолжая прислушиваться, не слышно ли собачьего лая. Нет, ничего не слышно, кроме неумолкающего стрекота цикад и шороха крыльев пролетающих чуть не над самой головой ночных птиц. Что я могу еще вспомнить? Он бежал по пустому саду… попытался сделать то, что, как учил Джим, было единственным шансом человека снискать величайшую благодать — вручить жизнь свою Господу. Он вручил Господу и жизнь свою, и молитву: Господи, сделай так, чтобы Мария и девочка были живы, что бы тут ни произошло. Но Бог его не слышал. Он вспомнил, как в отчаянии ему пришла мысль — может быть, это Джим и Бог затеяли перестрелку? Те выстрелы, что они слышали из оврага?

…Вот он вылетает прямо на пыльную улицу Джонстауна, а там Бог и пастор Джим Уоррен Джонс стоят друг против друга, готовые сделать последний выстрел… Но Бога он не увидел. Джим Джонс и в самом деле стоял посреди улицы, собаки в клетках захлебывались лаем, и повсюду лежали люди — он сразу понял, что они мертвы. Как будто их сбил на землю один могучий удар небесного кулака. Джим Джонс и его ближайшие помощники, неразлучные с ним шесть братьев, его слуги и телохранители, ходили между трупов, пристреливая детей, пытавшихся отползти от мертвых родителей. Он бегал среди трупов, безуспешно ища Марию и дочь.

Джим заметил его, только когда он громко выкрикнул имя Марии. Пастор окликнул его. Он повернулся и увидел, как тот поднимает пистолет. Они стояли в двадцати метрах друг от друга, в двадцати метрах рыжей выжженной земли, усеянной трупами его друзей, скорчившимися в последней судороге. Джим, сжимая рукоятку обеими руками, поднял пистолет и нажал крючок. Мимо. Он побежал, не дожидаясь следующего выстрела. Тот выстрелил еще раз. Он слышал, как Джим заревел от ярости. Еще выстрел — пуля расщепила ствол дерева в полуметре от него. Спотыкаясь о мертвые тела, он мчался прочь и не останавливался, пока не стемнело. Тогда он и забрался под это упавшее дерево. Он даже не знал — единственный ли он, кому удалось выжить. Где Мария с девочкой? Почему уцелел только он? Разве одиночка может пережить Судный День? Он не знал. Но что он знал точно, так это то, что это был не сон.

Наступил рассвет. От деревьев шел горячий пар. Он понял, что Джим теперь уже не спустит собак. Он выполз из-под дерева, пошевелил затекшими ногами и встал. Потом пошел к колонии. Он очень устал, спотыкался на каждом шагу, к тому же его мучила жажда. Все было тихо. Собаки тоже мертвы, подумал он. Джим сказал, что никто не избежит этой участи, даже собаки. Он снова перелез через забор. Первые убитые стали попадаться сразу. Они пытались спастись, но им стреляли в спину.

Потом он остановился. Перед ним ничком лежал мужчина. Дрожа всем телом, он перевернул труп. Джим смотрел прямо на него. Глаза его уже блуждают, подумал он. Он смотрит мне прямо в глаза. Даже не мигает. А разве мертвые мигают, мелькнула идиотская мысль. Ему вдруг захотелось ударить Джима ногой в лицо, но он удержался. Он медленно поднялся, единственный живой среди всех мертвых, и продолжал искать, пока не нашел Марию и девочку. Мария пыталась спастись. Она лежала, уткнувшись лицом в землю. Ей выстрелили в спину. В объятиях она сжимала девочку. Он наклонился к ним и заплакал. Ничего больше нет, подумал он. Джим превратил наш рай в преисподнюю.

Он сидел около Марии до тех пор, пока не услышал звук вертолета. Тогда он встал и пошел прочь. Вдруг он вспомнил, как Джим говорил в хорошие времена, когда они только приехали в Гайану: «Суть человека можно понять и носом, и глазами, и ушами. Дьявол прячется в человеке, а дьявол пахнет серой. Как почувствуешь запах серы, сотвори крестное знамение».

Он не знал, что его ждет. Он боялся будущего. Он не знал, чем заполнить пустоту, оставшуюся в душе после Бога и Джима Джонса.

Часть первая

Ночь угря

1

Сразу после девяти вечера 21 августа 2001 года поднялся ветер. Озеро Маребу в долине к югу от речки Руммелеосен покрылось рябью. Человек, скрывавшийся в тени деревьев на берегу, поднял руку. Дует почти строго с юга, подумал он удовлетворенно. Значит, место выбрано правильно. Место для приманки животных, предназначенных им в жертву.

Он сидел на камне, подстелив свитер, чтобы не мерзнуть. Было новолуние, и облака плотно закрывали небо. Стояла полная тьма. Ночь угря, подумал он. Так называл такие ночи его товарищ по детским играм. В такие августовские ночи начинается миграция угрей, когда они, движимые мощным инстинктом, заплывают в расставленные вентеря. И ловушка закрывается.

Он вслушивался в темноту. Тонкий слух его отметил проехавшую где-то машину. И снова полная тишина. Он достал карманный фонарик и направил луч на озеро. Они уже здесь. Он разглядел два белых пятнышка на темной воде. Скоро они будут крупнее и их будет больше.

Он погасил фонарик и попытался представить себе, который час. Вышколенный мозг тут же дал ответ — три минуты десятого. Он поднял руку. Часы со светящимися стрелками подтвердили: да, три минуты десятого. Он был прав. Ясное дело, он был прав. Через полчаса все будет позади. Ожидание закончится. Он давно понял, что пунктуальными могут быть не только одержимые манией пунктуальности люди. Пунктуальности можно выучить и животных. Три месяца ушло на подготовку сегодняшнего вечера. Неторопливо и методично приручил он тех, кого собирался сегодня принести в жертву. Он стал их другом.

Это было его самым большим достоинством. Он мог подружиться со всеми. Не только с людьми, но и с животными. Он становился их другом, и никто не знал, что он на самом деле думает. Он снова зажег фонарик. Все правильно — белые пятна стали крупнее и их стало больше. Они приближались к берегу. Скоро ожидание закончится. Он перевел фонарик на берег. Там стояли два больших пульверизатора с бензином. На песке были рассыпаны хлебные крошки. Он погасил лампу. Ждать оставалось совсем немного.

Когда пришло время, он начал действовать — спокойно и методично, как и планировал. Лебеди вышли на берег. Они склевывали хлеб и, казалось, даже не замечали, что рядом с ними человек. Или замечали, но это их не беспокоило — они привыкли к нему, они знали, что он не опасен. Он сунул в карман фонарик и достал очки ночного видения. На берегу было шесть лебедей, три пары. Два лежали у кромки воды, остальные чистили перья или доклевывали последние крошки хлеба.

Пора. Он поднялся, взял в каждую руку по пульверизатору, обрызгал всех птиц бензином, и, не успели они взлететь, он отшвырнул емкости и бросил спичку. Крылья лебедей вспыхнули. Они взлетели, хлопая крыльями, как огненные всполохи, пытаясь в полете погасить пламя. Он попытался запомнить эту картину — огромные пылающие птицы с криками летели над озером, прежде чем рухнуть в воду и умереть. Их крылья шипели и дымились в воде. Шипят, как трубы с сурдиной. Так он запомнит их последний крик.

Все произошло очень быстро. Меньше чем за минуту он успел поджечь лебедей, посмотреть, как они летят над озером и падают в воду. Снова наступила тьма. Он был доволен. Все прошло хорошо, все, как он и задумал: робкое начало.

Он выбросил пульверизаторы в озеро, снял с камня свитер и сунул в рюкзак. Огляделся — не забыл ли что. Удостоверившись, что никаких следов не оставлено, вынул из кармана куртки мобильный телефон, купленный им несколько дней назад в Копенгагене. Выследить его по телефонному номеру невозможно. Он набрал номер.

Дождавшись ответа, он попросил соединить его с полицией. Разговор был кратким. Потом он выбросил телефон в озеро, накинул рюкзак и исчез в темноте.

Ветер сменил направление. Теперь он порывами дул с запада.

2

В этот один из последних дней августа Линда Каролина Валландер все время думала, есть ли еще какое-то сходство между ней и ее отцом, еще не обнаруженное ею, — притом что ей уже скоро тридцать и пора бы уже знать себя досконально. Она не раз его расспрашивала, иногда с пристрастием, но он делал вид, что не понимает, о чем идет речь, или уклончиво отвечал, что она похожа скорее на его отца, чем на него. Эти генеалогические беседы, как она их обычно называла, частенько переходили в раздраженный спор, а то и в отчаянную ссору. Впрочем, сама она большинство этих ссор уже забыла и полагала, что и отец тоже вряд ли склонен бесконечно их пережевывать.

Но летнюю ссору она не могла забыть. Все началось с пустяков. Она постоянно пыталась по запечатлевшимся в памяти картинкам восстановить какие-то подробности своего детства. А в тот же день, не успела она вернуться из Стокгольма в Истад, они начали ссориться как раз по поводу этих картинок в памяти. Как-то, когда она была еще маленькой, они вместе ездили на Борнхольм. Отец, ее мать Мона и она, ей было тогда лет шесть или семь. Причиной идиотской ссоры явился вопрос, ветреный был тогда день или не очень. Они только что пообедали и сидели на тесном балконе, подставив лица теплому ветерку. Вдруг кто-то из них вспомнил про Борнхольм. Отец настаивал, что Линду укачало и ее вырвало ему на куртку. У Линды, напротив, запечатлелось в памяти небесно-голубое море, совершенно спокойное, ни единой волны. Они ездил на Борнхольм только один раз, спутать было не с чем. Мать ее не особенно жаловала морские путешествия, и отец вспоминал, как он удивился, что Мона согласилась на эту поездку…

Вечером, после этой нелепой, возникшей из ничего, ссоры, Линда долго не могла уснуть. Через два месяца она должна была приступить к работе аспиранта[1] в истадской полиции. Она закончила обучение в Стокгольме и хотела как можно скорее приступить к работе. Но пока ей было совершенно нечего делать, а отец не мог составить ей в этом компанию — он взял большую часть отпуска еще в мае. Она была тогда уверена, что он купил дом и собирается посвятить отпуск обустройству. Он и в самом деле купил дом в Сварте, к югу от шоссе, на берегу моря. Но в последний момент, когда уже и задаток был уплачен, хозяйка дома, старая одинокая учительница на пенсии, при мысли, что она, оставляет свои розы и рододендроны человеку, совершенно ими не интересующемуся и говорящему только о том, как он построит конуру, где будет жить пока еще не купленная им собака… представив себе все это, она вдруг вышла из себя и отказалась продавать дом. Маклер предлагал отцу настоять на завершении сделки или, по крайней мере, потребовать компенсации за моральный ущерб, но отец мысленно уже попрощался с домом, в котором не прожил ни дня.

Остаток отпуска он употребил на то, чтобы найти другой дом. Но все, что ему предлагали, было либо чересчур дорого, либо вовсе не соответствовало тому образу, что он выстроил за долгие годы жизни в квартире на Мариагатан в Истаде. Там он покуда и оставался, уже всерьез спрашивая себя, не суждено ли ему провести в этой квартире остаток жизни. Линда закончила последний семестр в Высшей школе полиции, и он в один из выходных поехал в Стокгольм и по самую крышу набил машину вещами, которые она пожелала взять с собой. В сентябре ей должны были предоставить квартиру, а до этого она жила в своей старой комнате.

Они сразу начали действовать друг другу на нервы. Линда извелась от нетерпения и все время настаивала, пусть отец похлопочет, чтобы ей выйти на службу пораньше. Он даже как-то завел об этом разговор с шефом истадской полиции Лизой Хольгерссон, но она ничего не могла сделать. Им, конечно, при таком недостатке персонала очень нужны аспиранты, но денег на зарплату пока что нет. И Линда, как бы в ней ни нуждались, не сможет приступить к работе раньше десятого сентября.

За лето Линда нашла двух своих старых подруг, с кем дружила еще в детстве. Как-то она случайно встретила на площади Зебу, или Зебру, как ее все называли, и поначалу не узнала ее. Она перекрасила свои черные волосы, став огненно-рыжей, и, кроме того, сделала короткую стрижку. Зеба приехала в Швецию из Ирана. Они учились вместе до девятого класса, потом их пути разошлись. В тот день в июле, когда они встретились, Зебра шла с детской коляской. Они зашли в кондитерскую выпить кофе.

Зебра сперва училась на бармена, но потом забеременела от Маркуса — Линда его знала, тот самый Маркус, что обожал экзотические фрукты и уже в девятнадцатилетнем возрасте заложил питомник на южном въезде в город. Их отношения давно прервались, но ребенок остался. Они долго разговаривали, пока мальчик не завопил так истошно, что они были вынуждены выйти на улицу. После этого они продолжали встречаться, и Линда отметила, что теперь, вновь наведя мосты в свое прошлое, когда она знала о мире не больше, чем могла разглядеть на истадском горизонте, она стала куда терпимей.

Попрощавшись с Зеброй, она пошла домой на Мариагатан. Вдруг хлынул дождь, и она забежала в магазинчик одежды на пешеходной улице. В ожидании, пока дождь прекратится, она попыталась найти в телефонном справочнике Анну Вестин. У нее забилось сердце, когда она ее нашла. Они с Анной не виделись почти десять лет. Их когда-то нежная и преданная дружба в подростковом возрасте резко оборвалась — они влюбились в одного и того же мальчика. Потом, когда влюбленность прошла и забылась, они попытались вновь начать дружить. Но что-то сломалось, и обе оставили эти попытки. За эти годы Линда почти никогда не думала об Анне. Но встреча с Зеброй всколыхнула воспоминания, и она была очень рада, когда поняла, что Анна Вестин по-прежнему живет в Истаде, на одной из улиц поблизости от выезда на Эстерлен.

В тот же вечер она позвонила Анне и через несколько дней они встретились. После этого они виделись по нескольку раз в неделю, иногда все втроем, но чаще — только Анна и Линда. Анна жила одна, на учебное пособие, которого при определенной экономии хватало на то, чтобы оплатить ее медицинское образование.

Линде показалось, что Анна стала еще более скрытной с тех пор, как они виделись последний раз. Отец оставил мать с Анной, когда девочке было лет пять или шесть. После этого никто о нем ничего не слышал. Мать жила в деревне под Лёдерупом, недалеко от того места, где жил дед Линды и писал свои бесчисленные и похожие друг на друга пейзажи с глухарями. Анна, казалось, обрадовалась, что Линда нашла ее и что она вернулась в Истад. Но кроме того, Линда заметила, что с Анной надо вести себя предельно деликатно. В ней было что-то ломкое, она избегала определенных тем… Линде не удавалось по-настоящему с ней сблизиться. Но все равно, эта дружба и еще Зебра с ее сынишкой помогали ей как-то скоротать это лето, полное нетерпеливого ожидания — когда же она наконец пойдет в полицию, поговорит с толстой фру Лундберг, заведующей складом, и та вручит ей под расписку полицейскую форму и другие атрибуты службы.

Отец работал все лето без перерыва, но и без особых результатов, над следствием по делу об ограблении нескольких отделений банка и почтовых контор в Истаде и окрестностях. Время от времени Линда слышала кое-что о нескольких крупных кражах динамита — модель поведения преступников наводила на мысль о хорошо спланированной операции. Когда отец засыпал, Линда изучала его заметки и папки с делами — он частенько забирал работу домой. Но на вопросы, чем он занимается, отец отвечать избегал. Она пока что еще не полицейский. Пусть подождет до сентября.

Лето кончилось. Как-то в августе отец пришел после обеда домой и сообщил, что звонил маклер и сказал, что нашел наконец дом, который ему должен понравиться. Это в Мосбю, на взморье, прямо на берегу. Отец предложил ей съездить с ним посмотреть дом. Она позвонила Зебре и перенесла назначенную встречу на завтра.

После чего они забрались в отцовский «пежо» и поехали. Море в тот день было серым, как будто предвещало осеннюю непогоду.

3

Дом был пуст и заколочен. Черепицу кое-где сдуло ветром, одна из водосточных труб оторвалась. Со склона, на котором он стоял, открывался широкий морской простор. Есть в этом доме что-то неприятное, подумала Линда. Это не то место, где отец будет счастлив. Здесь его будут вечно преследовать его демоны. Но что это за демоны? Она тут же начала думать, что же гложет отца более всего. Мысленно она расставила все по порядку. Недостатки — одиночество, лишний вес, скованность в суставах. А что еще? Она исподтишка наблюдала, как отец ходит вокруг и осматривает дом. Ветер медленно, почти задумчиво шевелил высокие кроны буков. Внизу поблескивало море. Линда прищурилась и увидела корабль на горизонте. Курт Валландер поглядел на дочь:

— Ты похожа на меня, когда щуришься.

— Только когда щурюсь?

Они пошли дальше. Позади дома валялся полусгнивший кожаный диван. Вдруг между его пружин проскользнула мышка-полевка и исчезла. Отец огляделся и покачал головой:

— Почему мне, собственно, так хочется уехать за город?

— Ты хочешь, чтобы я тебя спросила? Ладно. Почему тебе так хочется уехать за город?

— Потому что я всегда мечтал встать утром, выйти на травку и пописать.

Она весело глядела на него:

— Только поэтому?

— Неужели есть причина весомее? Ну что, поехали?

— Давай еще посмотрим.

На этот раз она осмотрела дом более внимательно, словно бы это она собиралась его купить, а отец был маклером. Она чуть не принюхивалась к дому, как зверек.

— И сколько он стоит?

— Четыреста тысяч.

Она удивленно подняла брови.

— Это правда, — сказал он.

— И у тебя есть эти деньги?

— Нет, конечно. Но в банке обещали дать заем. Мне верят. Полицейский, к тому же всю жизнь я был аккуратен в делах. Вообще говоря, жаль, что дом мне не понравился. Пустое жилище выглядит так же жалко, как и брошенный человек.

Они сели в машину. Линда обратила внимание на придорожный указатель «Взморье Мосбю». Он покосился на нее:

— Хочешь, заскочим?

— Да. Если успеваем.

На парковке стоял одинокий автоприцеп. Киоск был закрыт. На ветхих стульчиках около прицепа сидели мужчина и женщина и разговаривали по-немецки. Между ними стоял столик. Они сосредоточенно играли в карты. Линда и Курт Валландер спустились к воде.

Именно здесь несколько лет назад она посвятила его в свое решение. Она не будет заниматься реставрацией старинной мебели, не особенно верит она и в то, что осуществится ее мечта стать актрисой. Она уже не мечется по всему миру. Давно уже она не видела парня из Кении, учившегося в Лунде на врача, — это была ее самая большая любовь, хотя за последние годы память о ней несколько поблекла. Но он уехал домой в Кению, а она за ним не поехала. И попыталась найти ключ к собственной жизни, присматриваясь к матери, к Моне. Но видела только женщину, вечно бросающую начатое на полдороге. Она хотела родить двоих детей, а родила одного. Она считала, что Курт Валландер будет ее единственной и великой любовью, но развелась с ним, и теперь вышла замуж за какого-то помешанного на гольфе бухгалтера из Мальмё, ушедшего на пенсию по болезни.

Тогда Линда со вновь проснувшимся любопытством стала наблюдать за отцом, следователем, вечно забывавшим встретить ее в аэропорту. Она даже дала ему прозвище: Тот-кто-забывает-что-я-существую. У кого никогда нет на нее времени. Она понимала, что теперь, после смерти деда, никого ближе отца у нее нет. Как будто она подкрутила бинокль и приблизила его к себе… но не слишком близко. Как-то утром, проснувшись, она вдруг поняла, что единственное, чего бы ей по-настоящему хотелось, — быть, как он, полицейским. Целый год она никому об этом не говорила, кроме разве ее тогдашнего любовника, но, постепенно убедив себя, что это и есть ее выбор, она дала любовнику отставку, прилетела в Сконе, привезла отца на этот самый берег и сообщила ему о своем решении. И до сих пор не может забыть, как это его ошарашило. Он даже попросил пару минут, чтобы подумать. И она вдруг почувствовала неуверенность. Она-то думала, что он обрадуется. И за эти несколько мгновений, что он стоял, повернувшись к ней широкой спиной, и ветер вздымал его редеющие волосы, она уже приготовилась к ссоре. Но когда он вновь повернулся к ней улыбаясь, она уже знала, что все в порядке…

Они спустились к кромке воды. Линда поковыряла ногой след лошадиной подковы. Курт Валландер смотрел на чайку, парившую почти неподвижно над его головой.

— Ну и что? — спросила она. — О чем ты думаешь?

— О чем? О доме?

— О том, что я скоро предстану перед тобой в полицейской форме.

— Даже не могу себе это представить. Скорее всего, я огорчусь.

— Почему?

— Потому что знаю, каково это на самом деле. Мундир — это пустяк. А вот выйди-ка в нем на люди. Все на тебя смотрит. Ты полицейский, ты на виду, ты всегда должна быть готова броситься разнимать любую драку. Я-то знаю, что тебя ждет.

— Я не боюсь.

— А я и не говорю о страхе. Я говорю о том дне, когда ты наденешь форму. Потом тебе ее уже не снять.

Она подумала, что он прав.

— И как ты думаешь, получится у меня?

— В Высшей школе получилось. И здесь получится. Впрочем, ты сама должна ответить на этот вопрос.

Они брели по берегу. Она рассказала, что на днях едет в Стокгольм, на выпускной бал. Потом она и ее товарищи разъедутся по разным углам страны.

— А у нас и бала не было, — сказал он. — Да и образования настоящего я толком не получил. Я и сейчас думаю, чем они тогда, в годы моей юности, руководствовались, отбирая кадры для полиции. Главное, наверное, чтобы парень был поздоровее. Ну и не полный дурак. Но помню, что когда впервые надел форму, пошел пить пиво. Не на улице, понятно. У приятеля в Мальмё.

Он покачал головой. Линда только гадала, веселят его или печалят эти воспоминания.

— Я тогда еще жил с родителями. Папаша чуть с ума не сошел, когда я явился в полицейском мундире.

— Почему он так не хотел, чтобы ты стал полицейским?

— Я понял это только после его смерти. Он меня разыгрывал.

Линда остановилась как вкопанная.

— Разыгрывал?

Он смотрел на нее с улыбкой:

— Мне кажется, он был очень доволен, что я стал полицейским. Но вместо того, чтобы это признать, он поддерживал во мне чувство неуверенности. И, как ты знаешь, это ему удалось.

— Ты шутишь.

— Никто не знал отца лучше, чем я. Уж я-то знаю, что говорю. Папаша был редкостным ерником. Всю жизнь всех разыгрывал. Но другого-то негде взять!

Они пошли к машине. В разрыве облаков появилось солнце, и сразу стало тепло. Немцы-картежники даже голов не подняли… Открывая дверцу, он поглядел на часы.

— Что, домой торопишься? — спросил он.

— Никуда я не тороплюсь. Просто не терпится поскорее начать работать, вот и все. А почему ты спрашиваешь?

— Да дело одно есть. Расскажу в машине. — Они свернули на Треллеборгсвеген, потом к замку Шарлоттенлунд.

— Это и делом-то не назовешь. Но, поскольку это тут рядышком, надо бы заехать.

— Что тут рядышком?

— Замок Маребу. Вернее, озеро Маребу.

Дорога пошла узкая и извилистая. Они ехали медленно, и он так же медленно и с остановками рассказывал ей, что, собственно, произошло. Неужели его письменные отчеты такие же неуклюжие, подумала Линда.

Впрочем, история оказалась довольно заурядная. Два дня назад в истадскую полицию позвонил человек, не пожелавший назвать ни себя, ни места, откуда он говорит. На каком-то с трудом определимом диалекте он сообщил, что над озером Маребу он видел горящих лебедей. Подробностей он сообщить не смог или не пожелал. Как только дежурный начал задавать вопросы, он отключился и больше не звонил. Разговор был зарегистрирован, но никаких мер по нему не принималось — вечер был забит происшествиями: мордобой в Сварте, взлом магазина в центре Истада. Решили, что звонившему либо показалось, либо это просто неумная шутка. Только отец, услышав эту историю от Мартинссона, подумал, что, скорее всего, так оно и было — слишком уж неправдоподобно для выдумки.

— Горящие лебеди? Кто мог это сделать?

— Садист. Живодер.

— И ты в это веришь?

Он остановил машину на пересечении с главной дорогой, и только когда переехал ее и свернул на Маребу, ответил:

— А разве вас не учили? Полицейский не должен верить или не верить. Он должен знать. Но он всегда должен быть готовым к тому, что произойти может все, что угодно. Включая и горящих лебедей… если это, конечно, подтвердится.

Линда больше ни о чем не спрашивала. Они поставили машину и спустились к озеру. Линда шла за отцом и ощущала себя уже в мундире, пока, правда, невидимом.

Они обошли озеро. Никаких следов мертвых лебедей. Ни он, ни она не заметили, что за ними наблюдают в бинокль.

4

Несколько дней спустя, ясным и тихим утром, Линда улетела в Стокгольм. Зебра помогла ей сшить бальное платье — голубое, с глубокими вырезами на груди и на спине. Сняли старинный особняк на Хорнсгатан. Пришли все, даже так называемый блудный сын их выпуска. Из шестидесяти восьми студентов Линдиного выпуска только ему одному пришлось прервать обучение — выяснилось, что у него серьезные проблемы с алкоголем. Ему не удалось ни скрыть их, ни разрешить. Кто сообщил об этом руководству училища, так и осталось неизвестным. По молчаливому и никогда не высказанному соглашению решили считать, что ответственность лежит на всех. Для Линды он навсегда остался кем-то вроде привидения. Он будет всегда мерещится ей где-то там, в осенней тьме, с его неутолимой тоской и жаждой вновь вернуться в родные стены.

На этом балу, когда они в последний раз собрались со своими преподавателями, Линда выпила слишком много вина. Она до этого никогда не напивалась и считала, что знает свою меру. Но в этот вечер она пила много. Может быть, потому, что нетерпение делалось еще мучительней при виде уже приступивших к работе сокурсников. Ее самый близкий приятель в годы учения, Маттиас Ульссон, решил не возвращаться на свою родину, в Сундсваль, и устроился в отделе охраны порядка в Норрчёпинге. И уже успел отличиться, сбив с ног какого-то озверевшего от анаболиков культуриста. Линда принадлежала к меньшинству, к тем, кто еще дожидался работы.

Были танцы. Зебрино платье заслужило всеобщее одобрение, кто-то произносил тосты, другие спели в меру ехидную песню о своих преподавателях. Все было бы замечательно, если бы у поваров в кухне не работал телевизор.

В последней программе новостей сообщили, что на дороге недалеко от Энчёпинга застрелили полицейского. Новость разлетелась мгновенно среди танцующих и подвыпивших аспирантов и их преподавателей. Музыку выключили, из кухни принесли телевизор. Линда потом вспоминала, что для всех это было как удар ногой в живот. Праздник сломался, свет словно поблек, они сидели в своих бальных костюмах и платьях и смотрели на страшные кадры — полицейского просто расстреляли в упор, когда он попытался остановить украденную машину. Из нее выскочили двое с автоматами — они с самого начала и хотели его убить, не было никаких предупредительных выстрелов. Праздник кончился, в двери постучалась суровая действительность.

Было уже совсем поздно, когда они расстались и Линда направилась ночевать к своей тетке Кристине. Она остановилась на Мариаторгет и позвонила отцу. Было три часа ночи, он заикался спросонья. Она разозлилась. Как можно спать, когда несколько часов назад убили его коллегу! Это она ему и высказала.

— Если я не буду спать, это вряд ли поможет делу. Где ты?

— Иду к Кристине.

— Неужели вы до сих пор праздновали? Который час?

— Три. Мы почти сразу разошлись, когда услышали.

Он по-прежнему шумно сопел, словно еще не решил, просыпаться или нет.

— А что это там шумит?

— Машины. Я ловлю такси.

— Тебя кто-нибудь провожает?

— Нет.

— Как ты можешь шляться ночью по Стокгольму в одиночку?