— Я знаю, чего она хочет, — пробормотал нагнавший их Рамон.
— Послушай, пойди и размести наш багаж в машине, — распорядился Луис, явно отделываясь от него. — Встречаемся здесь.
Рассерженному Рамону ничего не оставалось, кроме как отправиться за багажом. Все-таки и от него есть польза, подумала Эмма, направляясь рука об руку с Луисом в большое здание аэропорта.
В баре он усадил ее за столик и отправился к стойке.
Теперь он потребует от меня всюду следовать за ним по пятам, думала Эмма, глядя ему вслед. Она ощутила вкус свободы. И специфический аромат, какой бывает при въезде в чужую страну через парадные «ворота»: душистого кофе, марочного табака, дорогого алкоголя…
Но это еще не Испания. Пока для нее это просто заграница. Скорее бы выйти на волю! Эмма уже позабыла, как оскандалилась в самолете. Вспоминались читаные в университете книги об Андалусии, о морисках, потомках арабских завоевателей. Сейчас я увижу Севилью с ее зданиями в мавританском стиле! Уговорить бы еще Луиса повезти меня в Гранаду! Неужели наконец увижу воочию сказочную Альгамбру?
— Выглядите вы намного лучше. — Вернувшийся с кофе и бисквитами на подносе Луис улыбнулся. Эмма кивнула и тут же накинулась на бисквиты. — Вы как будто бы голодали целую неделю. Пожалуйста, последите за собой, когда будем у деда.
Эмма хихикнула.
— Не считайте, пожалуйста, меня дурой.
— Конечно, ты умнее всех на свете, моя Аманда.
Она вздрогнула, когда он сказал «ты» и произнес это имя. Но ничего не поделаешь: с этого момента договор вступает в силу. Вот только она до сих пор ничего не знает о той, чью роль ей предстоит сыграть. Кстати, сейчас подходящий момент…
— Луис, расскажи мне про Аманду.
Выражение его лица стало более настороженным, чем обычно.
— Ты видела фото, я сообщил тебе минимум необходимых сведений о ней. Незачем перегружать твой мозг.
Эмма наблюдала, как он надорвал пакетик с сахаром, высыпал в чашечку содержимое. Право, он забавен. Ему бы написать книгу «Искусство оскорбить человека как бы невзначай», она бы стала бестселлером.
— Это когда говорят плохое, у меня мозги с горошину. А когда хорошее…
Луис нахмурился, глянул исподлобья.
— Я не имел в виду вас обидеть. — Он снова перешел на «вы».
— Я постараюсь быть очень внимательной и максимально предупредительной, когда мы будем у старого дона Кеведо, — проговорила Эмма, думая в этот момент о том, как вкусен андалусский кофе. — Ну, выкладывайте, чего вы не поделили с Амандой.
Луис не захотел поднять голову. Как загипнотизированный, глядел он на узоры пены, получившиеся от помешивания подслащенного кофе ложечкой.
— Я думаю, это вас не касается, — ответил он, помолчав.
Снова ставит ее на место. Эмма думала о нем с уже нескрываемой антипатией. Конечно, я посторонний человек… Ну так тем более: постороннему человеку открыться легче. Эмма поворачивала на пальце чудовищное кольцо с рубином и бриллиантами и размышляла. Аманда выпросила это кольцо у жениха, а потом вернула. Почему? Эмма пыталась поставить себя на место Аманды. Уже ведь все было решено, как же так?
Работа мысли возбуждала аппетит, и Эмма надкусила второй бисквит. Он изменил ей — ничего иного не может быть. Бедняжка Аманда застала его с другой женщиной. Можно голову дать на отсечение, что так и было. А он ведь такого о себе высокого мнения! Думал, наверное, что можно не слишком осторожничать. А когда влип, то полагал, что ему простится.
— Так мы… — Он замолк, видя с каким недоброжелательством она рассматривает его. — Поучись скрывать свои чувства, chica. На твоем лице заглавными буквами написано, что ты про меня думаешь. Лично мне это все равно, но зачем других вводить в недоумение?
— Можешь быть спокоен, Луис, — огрызнулась Эмма. — Я изображу такую сладкую любовь, что тебя стошнит.
Зачем же крайности? — Он пожал плечами и стремительно встал из-за стола, показывая, что и ей надо поторопиться.
На шоссе их ждал серебристо-серый «роллс-ройс», и Эмма почувствовала прилив жара, который сразу прошел, как только она расположилась в салоне и подставила лицо под ветерок кондиционера. Машина отъехала от аэропорта и помчалась на юг. Эмма весь путь не отрывала взгляда от кобальтового неба Севильи.
Сказать ему, что она знает испанский, или пусть он пока пребывает в заблуждении? Нет, время не сослужит ей хорошей службы, чем дольше она запирается, тем труднее будет признание.
Она уже готова была начать разговор, как вдруг ее глазам открылась чудесной красоты вилла с украшенными лепниной балконами и черными решетками на окнах. Эмма знала, что Луис все время наблюдает за ее реакцией на происходящее. Судя по выражению его лица, он не ожидал, что она будет в таком восторге от облика его фамильного гнезда. А ей и присниться не могло, что доведется гостить в таком великолепном месте, и скрыть своего восхищения она не могла. Как только шофер открыл дверцу, она ринулась к одной из окружавших виллу куртин и опустилась на колени, вдыхая божественный аромат кустарников и трав.
Между тем у главного входа показалась пожилая женщина во всем черном, очень высокого роста и при этом необъятной полноты. Пока она вперевалку шла им навстречу, Эмма пыталась сообразить, кто же это такая. Толстуха бросилась обнимать Луиса, и он с радостью принял ее объятие. Улыбка сердечной теплоты и задушевной привязанности смягчила его резкие черты.
Наверно, она много для него значит, эта женщина. Господи, да ведь это же его мать! Она в черном, а у Луиса как раз умер отец. Чего же он про нее помалкивал? Не хочет говорить о семейных делах? Думает, что она, Эмма, может продать его семейные тайны в какую-нибудь скандальную газетенку? Вот бы достать сейчас фотоаппарат — как вытянулась бы у него физиономия!
Потом внимание маменьки переключилось на Эмму.
— Добро пожаловать на виллу Кеведо, сеньорита Аманда! — И колоссальная матушка Кеведо стиснула двумя пятернями маленькую ручку Эммы. — Надеюсь, вы приятно проведете у нас время.
Обратившись к Луису, она перешла с английского на испанский.
— Дедушка пока спит. Проснется — я сразу ему доложу.
Широко улыбнувшись им обоим, она повернулась к дому. Дона Рамона для нее будто и не существовало.
— Как она хорошо говорит по-английски, — сказала Эмма.
Луис рассмеялся.
— Вовсе нет. — Он взял Эмму под руку и повел к парадному входу. — Она выучила пару фраз из самоучителя и встречает так всех англичан. А когда они пытаются продолжить разговор, впадает в панику.
— Приятная у тебя мать. — Эмма улыбнулась.
— Что ты болтаешь? — Веселость Луиса как рукой сняло. — Мама умерла, когда мне было десять лет.
— Так это…
— Мария, домоправительница. Ты что, обнаружила у нас с ней семейное сходство?
Внутри вилла показалась Эмме мрачноватой, но, возможно, сыграл роль контраст затемненного интерьера ослепительному сиянию южного дня. Она бегло оглядела огромный холл, украшенный картинами и мраморными копиями античных статуй, и стала подниматься по лестнице с чугунными перилами. Из-за курьезного недоразумения с Марией она чувствовала себя совершенной идиоткой. Слава Богу, хоть не назвала ее сеньорой Кеведо в присутствии Луиса. Вот был бы тогда денек!..
— Если бы я собирался представить тебя маме, я бы уже все уши тебе прожужжал о ней.
Он распахнул красивую деревянную дверь, украшенную, как и другие двери виллы, изящной резьбой, и со словами: «Вот наша комната» — сразу направился вглубь и поднял жалюзи над балконной дверью. Эмма продолжала стоять на пороге, не способная вымолвить ни слова. Комната была очень большая, прекрасно обставленная, но ее ошеломило другое. Все подавляя и над всем главенствуя, на переднем плане стояла массивная двуспальная кровать.
Глава 3
— Ну вот, теперь она приросла к порогу! Входи, тебе говорят. — Луис буквально затащил ее в спальню.
— Наша комната? — с расстановкой произнесла Эмма.
— Да, черт возьми!
— Однако это Испания.
Он тяжело вздохнул.
— В конце концов, ты должна понять, Аманда, какого разбора мы люди. Никогда мой дед не поверит, что я сделал предложение девице, не проверив, чего она стоит «в деле».
— Вы дали мне слово, Луис! — До чего же она была глупа, доверившись его обещанию!
— Я дал тебе слово и сдержу его. — Длинными тонкими пальцами он провел по покрывалу. — Мы с тобой попробовали друг друга в постели и остались довольны. Забудь на время, что у тебя никого не было.
Эмма густо покраснела. Как Луис догадался? Или это он выразился фигурально…
— Ну-ну. — Он похлопал ее пальцами по щеке. — Возможно, я не прав. Во всяком случае, со мной ты держишь себя не как…
— А какая разница? — спросила Эмма с вызовом. В этот миг она ненавидела молодого дона Кеведо.
— Разница есть. И вот что тебе надо усвоить раз и навсегда. — Луис энергично обнял Эмму за талию и притянул к себе. — Я буду тебя обнимать на публике, и ты не должна при этом выглядеть так, будто готова вот-вот растаять.
Его левая рука заскользила вверх по ее спине и остановилась в шейной впадине. Его жесткие горячие губы встретились с ее губами. Все это время она чувствовала себя страшно скованной, а теперь вдруг заставила себя расслабиться. В конце концов, для него это все малозначащие вещи. Он просто ставит эксперимент. И вот что во всем этом особенно грустно: она столько лет берегла себя в надежде встретить настоящего человека, а теперь ее используют за деньги!
Но ведь актеры всегда целуются на сцене и на экране, и никто не находит это безнравственным. Она тоже взята на роль. Пройдет неделя — и все отойдет в прошлое, она совершенно забудет об этом.
Ее мысль пошла по второму пути, это помогло ей расслабиться. Она почти ненавидела Луиса, и вместе с тем ей очень не хотелось, чтобы он считал ее каким-то инфантильным и фригидным существом. Как соединялись в ее сознании эти две вещи, Эмма и сама не смогла бы объяснить. Не один мужчина произнес обвинительную речь в ее адрес, когда Эмма отказывалась с ним спать, а она только гордилась собой. Но Луис — другое дело…
Она оторвалась от его губ с томительным вздохом. Велик или мал список грехов этого человека, но туда явно не входит неумение целовать. Теперь-то она побывала в мужских руках. А эти мальчишки не понимают, что поцеловать — значит очаровать, привлечь, что это не какой-то спортивный прием, подобный тому, как отбивают продолговатый мяч на площадке для регби.
Когда пальцы его стали соскальзывать вниз, она ощутила в позвоночнике приятное, возбуждающее покалывание. Да, в таких делах он мастер. Это такая же правда, как то, что Эмма его ненавидит и не попадется на его удочку. И все же такая, еще невинная близость с ним очень приятна. Сейчас он компенсирует ей убытки, которые потом нанесет со всей безжалостностью. Но до сих пор между ними, можно сказать, была гармония.
Вот только долго он будет ее еще целовать? Она была уверена, что Луис будет водить языком по ее губам, прося открыть жемчужную твердыню. Это была его первая ошибка. Другие парни бесцеремонно всовывали язык ей в рот, заставляя ее претерпеть отвратительные ощущения. Нет, благодарю покорно. Теперь она была наготове и держала свои зубы плотно сомкнутыми.
Жара на балконе становилась удушающей. Тело готово было растаять, и она обнимала шею Луиса только затем, чтобы держаться на ногах. У нее кружилась голова, но все неудобства будут в дальнейшем компенсированы. Палящее андалусское солнце, которое нещадно набрасывается на всех нерасторопных, вовремя не скрывшихся в тени. Резкий аромат бугенвиллей, сползающих вниз по стенам, запах пеларгониумов в горшках по всем углам. И в довершение ко всему аромат лосьона после бритья и теплое прикосновение мужчины. У Эммы было ощущение, что она опирается на Луиса и, стоит ему перестать ее поддерживать, она упадет, потому что ноги перестали быть ей поддержкой.
С закрытыми глазами Луис выглядел совсем другим существом. Его тяжелые черты смягчились, он был почти красив. С чего она решила, что у него жесткие, колющиеся на ощупь волосы? Они мягкие, как шелк. Проводить по ним рукой было так же приятно, как гладить маленького щенка.
Головокружение прошло, и Эмма чувствовала себя успокоившейся и примиренной. Она думала о том, как были красивы его длинные загнутые ресницы, когда он ее целовал. По временам она вздрагивала и стонала, будто ее поражала электрическая искра.
Внезапно он прервал поцелуй и отошел от нее, и она зашаталась, боясь потерять равновесие. Было очевидно, что он затягивал поцелуй в ожидании, когда лопнет ее терпение. Он принимал ее как вызов.
— Ты свински высокомерный шовинист!
— А ты довольно-таки упоительна, — отозвался он, постукивая ее по щеке длинными чувствительными пальцами.
Он прошел на середину комнаты, скинул с себя рубашку и швырнул на кровать. Пока кровь играла у нее в ушах и она мучилась ожиданием, что же он будет делать дальше, он вошел в ванную и встал под душ. С балкона ей было видно все, что происходит в ванной. Несмотря на худобу, Луис был весьма мускулист. Что у него сильные руки, Эмма поняла еще в самолете, когда он опустил их, оголенные до локтей, на подлокотники сиденья. Еще раз она убедилась в этом только что, когда он притянул ее к себе. И вот теперь Эмме стало ясно, что и всему его телу присуща такая же сила.
Луис открыл гардероб, взял чистую рубашку и тут же отшвырнул ее.
— Я пошлю горничную распаковать багаж. А ты вели ей принести все, что ты хотела бы съесть и выпить. Некоторое время ты будешь предоставлена самой себе. Нам с дедом надо обсудить массу вещей, и я скажу ему, что ты утомилась в дороге.
— Он решит, что я невежа.
— Хорошо, я сообщу, что велел тебе отдохнуть. Стол я распоряжусь накрыть к обеду на половину девятого.
Он оставил Эмму на балконе и не оглянулся уходя.
Она прошла в ванную и умылась холодной водой. Взгляд ее в зеркале казался немного рассеянным, а своего тела она как будто не чувствовала. Наверное, у нее, как у тех пришельцев из фантастического романа, все молекулы пришли в состояние диффузии. В дальнейшем ей не надо шутить с солнцем: у нее слишком чувствительная кожа.
Вернувшись в спальню, Эмма решила внимательнее приглядеться к обстановке. Мебель была темная, с причудливыми резными узорами. Вообще все очень тяжеловесно, очень по-испански и очень по-мужски. Она ожидала увидеть богатство, причудливость, пестроту, а встретила строгость едва ли не монастырскую. Одно отличало эту комнату от кельи стареющего затворника: фрески на белых стенах. Это была работа большого мастера, на оплату которой ушло, должно быть, целое состояние.
Эмма продолжала осмотр. Полы были из кремового мрамора. Что ж, это хорошо при здешнем климате — создает прохладу. А чтобы не смущала их жесткость, всюду набросаны были яркие, затейливого рисунка половики. Штор на окнах не было, только жалюзи, а на кровати белое пикейное покрывало. Она потрогала материю — весьма качественна, но очень проста.
Она ощутила прилив раздражения. Это смешно! Почему ее раздражает именно то, что она не может найти сколько-нибудь существенных недостатков у этой комнаты? Закусив нижнюю губу, Эмма снова стала оглядываться. Да, ей здесь все положительно нравится.
Ну а сам хозяин? Сердце ее заныло от воспоминания о поцелуе. В нем она тоже не находила никаких существенных недостатков.
Если ты еще не женщина, мужчины всегда будут смотреть на тебя высокомерно. «Пойдем со мной, милочка, и я тебе покажу, что ты потеряла», — у всех у них примерно одинаковый фамильярный тон. Либо они стараются тебя уязвить — фригидная, закомплексованная.
От такого чувственного мужчины, каким был Луис Кеведо, Эмма ожидала именно такого обращения. Но она ошиблась. Его поцелуй был долгим, томительным и нежным. В нем не было ни демонстрации силы, ни чувственного вымогательства. Совершенный поцелуй. Есть одно, в чем трудно, но приходится себе признаться. Не будь он так поглощен самим собой, она была бы им поистине одурманена. Но он явно не падок на мирские соблазны. В этом есть что-то неестественное.
Выйдя на балкон, Эмма расположилась в тени. Почему она до сих пор девица? Как-то она пыталась объяснить это Кейт. «Ты любишь яблоки вообще, но тебе очень хочется съесть именно полосатый ранет.
Ты идешь во фруктовый магазин и тебе там говорят: «Нет, полосатого ранета сейчас у нас нет. Но зато есть в большом количестве белый ранет, белый налив, штрейфель и прочие сорта… Все они очень хороши, но тебе-то хочется полосатый ранет, и ты уходишь, ничего не купив». Кейт обозвала ее ненормальной, добавив: «Только разнообразие и украшает жизнь».
У Эммы заурчало в животе. То-то же, любительница гастрономических ассоциаций! Так, стало быть, Луис Кеведо — полосатый ранет? Она перебирала пальцами пурпурные лепестки бугенвиллеи и размышляла. Это фрукт весьма изысканный, но он явно перележал в корзине. Однажды надкусишь — брызнет свежайший сок, надкусишь в другой раз — наглотаешься червяков и личинок. Эта мысль взбодрила ее. Надо держать палец на сигнальной кнопке. Не оказался бы этот поцелуй увязнувшим коготком той бедной птички!
Как ей провести время до обеда? Скорее бы встретиться с его дедушкой и выдержать это испытание огнем. Она пребывала в беспокойстве по поводу встречи, хотя Луис заверял ее, что она должна дедушке понравиться. Собственно говоря, почему? Разве она так хорошо воспитана, как те девицы из высшего общества, которых сеньор Кеведо-старший принимал у себя на протяжении всей своей жизни? Такой человек, отец могучего клана и опытный делец вполне может обнаружить подделку.
Какой-то неясный звук прервал полусонные фантазии Эммы на тему о том, как сеньор Луис, потеряв терпение, вышвыривает ее за порог виллы. Звонок был таким робким, что Эмма засомневалась, не пригрезился ли он ей. Все же она открыла дверь и увидела девушку в аккуратном синем платье.
Эмма предложила ей войти. Это была очень красивая девушка: густая и длинная коса, огромные черные глаза, изумительный цвет лица. В ней сочетались детское простодушие и безмятежность мадонны. Наверно, ей было не больше шестнадцати лет.
— Сеньор Луис распорядился распаковать, — объяснила девушка и взяла стоявший на пороге чемодан.
Когда она пошла за другим, очень тяжелым, Эмма ринулась ей помогать, но прочла в ее глазах недоумение. Да, ведь она же невеста сеньора Кеведо. Разве может невеста делать какую-то физическую работу? Все-таки она чувствовала себя нелепо, когда девушка развешивала за нее ее наряды.
На вопрос Эммы, знает ли девушка английский, та растерянно улыбнулась. Конечно, не знает. А Эмме так хотелось разговориться с ней по-испански, а заодно узнать побольше о вилле и ее обитателях. Но ведь Луис-то убежден, что она «без языка».
Девушка переносила одну вещь за другой из чемодана в гардероб и говорила по поводу каждой восторженные слова. Эмма вышла на балкон. Недаром Луис настоял, чтобы вся ее одежда осталась в Англии. Наверное, девочка упала бы в обморок, достав со дна истрепанные ковбойки и джинсы.
— С этим я закончила, сеньорита! — сказала девушка, заглядывая на балкон. — Позвольте, я принесу вам поесть.
Она явно произносила заученный текст.
— Ну, яичницу с помидорами…
Девушка недоуменно пожала плечами, и Эмма повторила свою просьбу. Нет, не понимает. Что же делать? Эмма была в растерянности. Так они не разберутся до Рождества. Ах, в конце концов, почему обитательнице Лондона не знать нескольких расхожих испанских слов, относящихся к гастрономии?
— Bocadillo… queso… tomate. — Она сымитировала зверский акцент.
Девушка обрадовалась и вскоре вернулась с двумя огромными рулетами, битком набитыми помидорами и сыром, кувшином оранжада и кофейником.
— Восхитительно. Вот только я не знаю, как тебя зовут.
Девушка смущенно заулыбалась.
— Nombre?
— Тереза, — застенчиво представилась девушка.
— Эм… — Она осеклась. Сейчас бы брякнула! Господи, как гнусна всякая неправда. Неужели она сможет просуществовать неделю и не проговориться?
— Подруги зовут меня Эм. Вообще-то я Аманда. — Эмма протянула руку.
Тереза глянула недоуменно, но руку ей пожала.
— Сеньорита Аманда! — И, восторженно улыбаясь, выбежала из комнаты.
К счастью Тереза, похоже, не догадывается о ее самозванстве. Просто решила, что имеет дело с типичной полоумной англичанкой. Как важно все время следить за собой! Аманда, Аманда, Аманда! — надо пробить себе череп звуками этого имени. Ненавистное имя, с которым надо срастись намертво на целую неделю!
Еда была изумительной. С набитым ртом Эмма бегала по комнате, открывая ящики и дверцы. Ею овладело желание навести здесь порядок, но решимость ее мгновенно угасла, как только она открыла ящик с носками Луиса. Она раскрыла от удивления рот и чуть не перепачкала чистейшие носки яичницей. Надо же, они у него разобраны по цветам! Так, наверно, бывает только у принцев. Какой-то бесенок внушал ей перемешать их, но она вовремя спохватилось: ведь за это влетит Терезе.
Она вернулась на балкон и стала рассматривать сад. Пойти бы теперь туда подышать воздухом, поизучать заодно эти владения Кеведо. Но ведь считается, что она отдыхает. За кого они ее принимают? Инвалидка она, что ли? Она ходила взад и вперед по комнате. Бездействие было ей невыносимо. Выпила кофе. Решила принять душ. И тут все не как у людей. Душевая кабина похожа на четырехугольную терку — во всех стенах дырки. И стоишь как под водопадом. Ванну бы принять. Но какая тут уйма всяческих рычагов! Хоть бы Луис ее проинструктировал, прежде чем бросать.
Управившись с купанием и просушив волосы, Эмма глянула на часы. Половина седьмого. Ну и духота в этой ванной! Можно, конечно, опустить жалюзи, но как расстаться с этими холмами, виноградниками, дивными цветами вокруг дома?
Она надела персикового цвета пеньюар и положила рядом с собой плед, чтобы завернуться в него, если придется идти открывать дверь.
Придумала! «Тяжелые времена». За неделю она успеет закончить книгу. А если Луис намеревается и впоследствии оставлять ее здесь одну, она напишет заданный на лето реферат по Диккенсу. Она налила себе стакан оранжада и полуприлегла на кровать с книгой.
Но читать она не могла. У нее никак не получалось сосредоточиться, мысли блуждали. Возбуждение этих дней сделало свое дело. К тому же и духота в комнате действовала одуряюще. Эмма задремала.
Она видела сладостные сны. Она лежит на берегу, возле самой воды. Песок ярко-оранжевый, вода чистейшая, голубая. Теплые волны омывают тело, их успокаивающий ритм уносит прочь все тревоги. А вот какой-то человек наклонился над ней… Проснувшись, она несколько секунд не могла узнать Луиса.
— Ну, добрый вечер, Спящая Красавица! — Тон его был веселым, но что-то в его лице, особенно в выражении глаз, не понравилось Эмме. И что это так колется? Соски терлись о шелк пеньюара, и он смотрел на ее грудь.
Она недовольно всматривалась в черную глубину его глаз. А что, если, пока она спала, он пытался овладеть ею? Нет, она напрасно его обвиняет. Просто прекрасный сон возбудил ее. Она схватила шаль и закрылась от его взгляда.
— Жарко здесь. — Он встал с кровати и стал сбрасывать с себя одежду прямо на пол. — Дедушка не признает кондиционеров. Считает, что это вредно для здоровья. С другой стороны, ему восемьдесят три года. Может быть, он и прав отчасти.
Луис прошел в ванную, и вскоре послышался шум водопада.
На часах было уже половина девятого, и она вышла на балкон вдохнуть вечерний воздух.
— Я в восторге от того, как ты оделась, но все же надеюсь, что к гостям ты выйдешь в чем-нибудь другом, — сказал Луис, неслышно подкравшийся к ней сзади в купальном халате.
— Я ждала, пока ты примешь душ, — процедила Эмма, отстраняясь от Луиса и проходя в комнату.
Пока она занималась макияжем, он успел надеть смокинг и просматривал за столиком какие-то бумаги.
— Ты очень беспорядочен, — произнесла она, стараясь скрыть, что находит его очень привлекательным. — Почему ты не закрыл начатые бутылки и не выкинул пустые?
Да, конечно, идеальный порядок в ящиках и гардеробе наведен не им.
— Предполагается, что ты моя невеста. Но не жена. — Сказав это, Луис погрузился в свою работу.
Смущенная, Эмма пошла к гардеробу и стояла в замешательстве, решая, какому из двух платьев отдать предпочтение.
— Я бы посоветовал тебе голубое платье. Оно очень эффектно.
Из духа противоречия Эмма выбрала платье в турецком стиле, взяла нижнее белье и направилась в ванную. Она оглядела свое отражение в огромном, во всю высоту стены зеркале и пришла в такое возбуждение, как тогда, когда она впервые примерила это платье. Она сроду никогда так не выглядела. Платье было с укороченной талией, и красивые складки плавно шли от бюста до самого пола. Как будто принцесса на маскараде. Неужели это будет ее платье?
— Да, превосходно. — Похоже, он восхищался искренне.
— Сногсшибательно, правда? — Ей хотелось предстать перед ним высокомерной и холодной, но его одобрение склонило ее на шутливый лад.
— Сногсшибательно. — Интонацией и голосом он как бы передразнивал сущность выбранного ею слова. Ей не захотелось с ним пререкаться, и она открыла коробочку с украшениями.
— Сожалею, что я это проглядел. А впрочем… — Он выбрал нитку речного жемчуга, которая, пожалуй, одна среди всего не была «дешевкой», примерил к ее груди и ловко застегнул сзади. И она еще украсила уши маленькими неброскими камешками. Теперь Эмма была вполне довольна своим видом. — Женщина, от которой, думаю, никто не отказался бы! — торжественно произнес Луис, ступая с нею на парадную лестницу.
Эмма тяжело вздохнула, когда Луис толкнул тяжелую дверь гостиной и взгляды восьмерых собравшихся за столом людей обратились на нее. Тут был Рамон, затем три пожилые супружеские пары и, наконец, глубокий старик, восседавший на массивном стуле с высокой спинкой. Нервозность Эммы уступила место жалости, когда дон Рафаэль с трудом встал. Несколько секунд он стоял, опираясь на высокую спинку, и по лицу его можно было прочесть, во что ему обошелся этот поступок. Потом старик сделал два или три шага.
— Ах, я знал, что она особенная, Луис! — Он взял ее руку, рыцарственным жестом приложил к губам и горячо поцеловал.
Эмма сразу оживилась. Она предполагала, что дон Рафаэль так же высокомерен, как его внук. Возможно, такое фамильное свойство было в молодости присуще и ему, но теперь, в кругу друзей и родных, это был радушный и любезный хозяин. Он не был столь высоким, как Луис, но, если учесть его годы, выглядел весьма осанистым. Глаза на коричневато-красном от загара лице цветом и формой сходствовали с глазами Кеведо-младшего, но в них было больше иронии и озорства. Со своими серебристо-седыми волосами он как нельзя более соответствовал представлению Эммы о том, каким должен быть дедушка.
— А он говорит по-английски? — спросила она у Луиса после того, как дон Рафаэль представил ее троим своим друзьям и их женам.
— К сожалению, нет. Я буду твоим переводчиком. Он хочет, чтобы ты попробовала редкое вино, которое он распорядился налить специально для тебя.
— Да, я это поняла.
Она поняла также и то, что другого случая сделать признание у нее, возможно, не будет. И как было бы хорошо разговориться с этим приятным человеком, который так ласково сжимает ей руку. Ну! Семь бед — один ответ!
— Благодарю вас, дон Рафаэль, — произнесла она по-испански. — Я с удовольствием попробую шерри.
Уголком глаза она глянула на Луиса, у которого после ее обращения буквально отвисла челюсть. А Рамон, сидевший на самом невидном месте, готов был подскочить к потолку.
— Пожалуйста, называйте меня дедушкой. Вы и Луис теперь одно целое. Вы семья. — Он добродушно похлопал ее по руке. — Откуда же вы знаете испанский? Луис мне про это не говорил.
— Я готовила сюрприз для этого визита. Специально брала уроки.
— О, вы сама сюрприз! Так и Луис об этом ничего не знал? Ну и ну! — кудахтал старик, радуясь смущению внука. — Наверно, они с Рамоном обсуждали все свои секреты при вас, ничего не подозревая, — сообразил Кеведо-старший.
— Нет, такого не было, дедушка. — Луис обжег ее предупреждающим взглядом, потом взял ее руку и резко сжал прежде, чем она успела что-то ответить. — Аманда — это какой-то фонтан сюрпризов и наслаждений.
Появление девушки с сокровенной бутылкой вина позволил Луису сменить тему разговора. Он разлил вино в бокалы и стал обсуждать достоинства вина с дедушкой, который, как сообразила Эмма, был его производителем.
— Мы совсем вогнали вас в уныние нашими разговорами о виноградниках и урожаях! — Дон Рафаэль наполнил ее бокал.
— Да нет же, мне это очень интересно! — ответила она, и дон Рафаэль широко улыбнулся.
Эмма все-таки волновалась: ее поступок выглядел, наверное, глупой демонстрацией. А Луис, возможно, теперь считает, что она вообще насквозь фальшива.
Вскоре пришла Мария и сообщила, что стол готов к обеду. Все были приглашены в столовую. Дон Рафаэль настоял, чтобы Эмму посадили рядом с ним.
— Мне будет приятно с вами побеседовать. Давно ли вы начали брать уроки?
— Я выбрала интенсивный курс. — Эмме хотелось поскорее уйти от этой темы. — Потом у нас ведь в школе преподавали немного испанский, так что азы я знала.
— Мой сын должен оценить такой подвиг.
— Мне было приятно. Я ведь очень его люблю. Но только он неблагодарный. Посмотрите на его постную физиономию!
Внимание Эммы переключилось на поданное блюдо, и она механически потянулась за ложкой, но вовремя спохватилась — взяла бокал с водой и отпила глоток. Кажется, один Луис заметил едва не допущенный ею просчет. Губы его растянулись в невольной ухмылке. Она ответила ему нежной улыбкой, и он отвернулся. Ему-то что, а на нее многолетние школьные обеды наложили прямо-таки клеймо. Вечно приходилось проглатывать все стоя или на бегу, боясь потратить лишнюю секунду.
— Между прочим, Гойю, про которого я тебе говорил, дедушка, будут продавать с аукциона в течение трех недель. Я попросил Генри прислать тебе каталог, — сказал Луис, когда съели суп.
— Так то, что я видела в холле, не копия? Подлинный Гойя? — спросила Эмма дона Рафаэля; Луис после этих слов едва не пролил вино на скатерть.
— Конечно, подлинный Франсиско! — Дедушка заулыбался. — Он ведь был безумец, совершенный безумец, но гений, гений! Признаюсь вам, я на нем помешан. У меня есть еще две его работы, которых вы пока не видели. Я уже предвкушаю тот радостный час, когда буду вам их показывать.
Удача опять улыбнулась Эмме. На первом курсе она проходила историю испанского искусства. С каким трудом скапливала она деньги на альбомы репродукций! И вот теперь эти знания пригодились. Она могла разговориться и о Гойе, и о Пикассо, когда разговор переключился на него.
Только почему Луис сидит с каменным лицом? Почему без конца обменивается знаками с Рамоном? Разве ему не приятно, что его подружка не круглая невежда? Вот дону Рафаэлю это очень даже приятно. В конце концов, Луис сам виноват, что не предупредил ее, что есть вещи, не подлежащие здесь обсуждению.
— А с нашей литературой вы тоже знакомы, Аманда?
Эмма почти физически ощутила, как Луис и Рамон затаили дыхание. Все же не надо слишком уж щеголять своей осведомленностью.
— К сожалению, только в переводах.
— Ну да, а как же еще? А что вы читали?
— «Дон Кихота»… И вот еще что на меня произвело огромное впечатление — трагедии Лорки. Потом я стала читать стихи, но, боюсь, наши переводчики… У них кишка тонка. Скоро я уже смогу читать Лорку в оригинале.
Вечер прошел быстро. Эмма блистала и была на седьмом небе. Дон Рафаэль был интересным, живым собеседником. Что же касается его внука, то по мере приближения ночи он становился все мрачнее. Эмма, как было ей предписано, старалась не превышать своей алкогольной нормы, но сам Луис пил бокал за бокалом. Она заметила удивленный взгляд дона Рафаэля, адресованный ему.
— Я приношу извинение за нарушение твоей монополии. Прости меня. Мне ведь всего неделю дано наслаждаться ее чудесным обществом, а у тебя с ней целая жизнь впереди.
Потом они оба одновременно встали и вышли. Эмма подумала с грустью, что половина сказанного им правда, но, увы, только половина. Луис вернулся, стал жаловаться на головную боль и усталость и поспешил увести ее.
— Ты делаешь мне больно, Луис, — сказала она, когда он буквально тащил ее по ступеням.
Ответом ей был мрачный, пронизывающий взгляд, и рука его еще сильнее сдавила ее запястье.
Глава 4
— А теперь, мисс, вам придется рассказать мне без утайки, кто вы такая, — почти прорычал Луис, захлопывая дверь спальни.
— Вы знаете, кто я. — Сердце у нее бешено колотилось, но она старалась не выказать своего страха. Луис уже не сдерживал себя.
— О да, я забыл. — Он саркастически возвысил голос. — Горничная, которая бегло говорит по-испански, читает Диккенса, разбирается в испанской живописи и литературе. Может быть, без такой подготовки не берут на работу в привилегированный отель?
— А вы так оторваны от жизни, что думаете, что грязную работу выполняют одни идиотки!
Он помрачнел и придвинулся к ней почти вплотную. Она машинально отвернулась, ожидая затрещины, но он одной рукой схватил ее за горло, а другой больно оттянул кожу на щеке.
— Полно держать меня за болвана, милая девочка! — прошипел он ей в лицо. — Женщина, которая изображает из себя девственницу, а сама валяется голая поверх покрывала и притворяется спящей в ожидании, когда я вернусь! Женщина, которая так соблазнительно извивается и постанывает при моих ласках, что мне стоит героических усилий не овладеть ею! Женщина, которая пользуется затянувшимся ожиданием в Хитроу, чтобы пополнить список своих клиентов! Я знаю, кто вы — вы самый изощренный тип puta!
Испанский эквивалент этого слова звучал не менее оскорбительно, нежели английский, и Эмма подняла руку, чтобы дать ему пощечину.
— Я презираю вас! — кричала она. — Вы отлично знаете, что у меня никого не было, и все-таки вы воспользовались моим сном, чтобы обойтись со мной, как с вот этой самой…
— Разгневанная невинность? — прорычал он и оттолкнул ее. Потом он бросился к столику, на котором стояла ее сумочка, и стал вытряхивать содержимое.
— Что вы делаете?
— Добываю информацию. — Он открыл ее паспорт. — Рамон сумеет узнать через три дня, а может быть, и завтра вечером все, что мне необходимо о вас знать.
— Все, что вам требуется, я бы выложила добровольно, если бы вы меня спросили. Но вам это было неинтересно. Потому что я для вас ничто. Прислуга, которую вы наняли…
— Да, зато теперь мне стало очень даже интересно. — С этими словами он сел в кресло.
— По существу я окончила университет, — начала Эмма. Мысли ее путались под прицелом его враждебного взгляда. — Мне надо было срочно погасить задолженность в банке, поэтому я устроилась работать в отеле. Я не могу существовать на одну стипендию. У меня нет никакой родни, только мама — она совсем неимущая. Вы явились как ответ на мои молитвы. Благодаря вам я могла бы погасить задолженность и заодно пройти практику в Испании, без которой нельзя получить диплом.
— Вы можете подтвердить хоть что-то из этого? — Он не проникся ни малейшим доверием к сказанному.
— Я не считаю это нужным, — проворчала Эмма. Собственно говоря, почему она должна чувствовать себя преступницей только потому, что действовала вопреки его ожиданиям?
— В таком случае я оставлю это у себя. — Он положил в карман ее паспорт. — В доме хранятся бесценные коллекции античных раритетов и живописи. Вы сами понимаете, что нам нельзя рисковать.
Эмма с презрением отвернулась. Ей хотелось надавать как следует по этой кичливой физиономии. Но только все равно нельзя выбить из человека его физиологические рефлексы. Пусть думает что ему заблагорассудится. И пусть благодарит судьбу, что она ему подвернулась.
Благодарит! Разве он хоть кому-то был благодарен в своей жизни? Она сгребла все, что он выкинул из ее сумочки, и разложила по своим местам. Видел бы он себя со стороны в тот момент, когда тряс эту сумку и прикарманивал ее паспорт!
— Вы всегда ведете себя как испорченный мальчишка, если что-то получается не по-вашему? — спросила она уже спокойно. — Или только с женщинами? Вы опоздали родиться, Луис. Во времена Франко вы были бы нужным человеком. А теперь женщины вышли из подчинения. И научились сами управлять.
— Успокоитесь вы наконец? — Искры гнева готовы были посыпаться из его глаз, но Эмма не думала успокаиваться.
— Очевидно, вы один из тех, кто голосовал против высшего образования для женщин. Но по-вашему не вышло. Не так уж мы безмозглы. Некоторые из нас, слава Богу, выучивают второй язык. — Она скользнула взглядом по кольцу на своем пальце. — И дорожат нравственными качествами своих избранников, а не только вытряхивают из них деньги.
— Замолчите! — Луис вскочил, как бешеный зверь, и замахнулся на нее. Она отпрянула и сильно ударилась головой о стену.
— Вы ничего обо мне не знаете, — шипел он, — и строите дикие предположения.
— Про горшок не скажешь, что он чайник, — парировала Эмма. — Так почему же вы так сникли, когда выяснилось, что я говорю по-испански? Потому что вы с Рамоном обсуждали меня в моем присутствии? Или потому, что получили не простушку горничную, как вы думали? Если бы вы были озабочены моей особой, я бы, конечно, все вам о себе рассказала. Но вы даже не спросили, как меня зовут. Вам нужна была бессловесная кукла, чтобы приодеть ее, и пусть дедушка полюбуется! Вам пришлось заплатить поддельной Аманде, потому что с настоящей ничего не получилось!
Он еще больше помрачнел.
— Так ты говоришь, меня тебе Бог послал? И как ты меня отблагодарила? Выведала все мои тайны, а потом решила выставить меня дураком перед дедушкой и его друзьями! Я не знаю, что у тебя на уме, и, во всяком случае, сказочке твоей я мало верю, но ты заслужила, чтобы тебе преподали добрый урок!
И он стал прижимать Эмму к стене, целуя ее при этом самым грубым образом. Он больно кусал нежную кожу ее губ, его крупный рот, казалось, готов был вобрать в себя все ее лицо. Эмма пыталась оттолкнуть его, но куда ей было справиться с его упрямством и физической силой. Она пыталась кричать, протестовать, но Луис лишь воспользовался этим, чтобы внедрить поглубже свой язык. Эмма ощутила вкус алкоголя и вспомнила, сколько он выпил в этот вечер. Как бы его остановить? Высвободив руку, она впилась ногтями ему в шею.
Он вскрикнул и пошатнулся, но едва только она вырвалась, он тут же схватил ее в охапку и стал заламывать ей руки над головой.
— Вот так! — сардонически ухмыльнулся он. — Еще немножко — и ты расколешься.
— Не мучь меня! Прости, что сделала тебе больно. Но не могла же я стоять и давать тебе делать со мной все, что ты хочешь!
— Ага, будешь знать… Ты ведь, кажется, все про меня знаешь — как я думаю, как я чувствую. Поэтому скажи мне, guapa, что я сейчас буду делать?
Эмма еще пыталась вырваться, но у его рук была поистине железная хватка.
— Сейчас ты меня отпустишь и больше никогда не будешь трогать, — проговорила она, пытаясь справиться с дрожью в голосе.
Он медленно затряс головой, темные глаза угрожающе засветились в полумгле.
— Ты еще очень многого обо мне не знаешь! — Он снова грубо поцеловал ее и одной рукой продолжал заламывать руки, а другой стал оскорбительно ощупывать низ тела.
— Нет, — застонала Эмма полузадушенным голосом. Она отчаянно боролась, стараясь коленом ударить его между ног, но он принял такую стойку, что стал для нее совершенно неуязвим.
Эти его поцелуи уже не были демонстрацией техники, как те, дневные, ничего за собой не повлекшие. Эмма все более отдавалась во власть своего страха, она понимала, что сопротивление только возбуждает его. Ее тело потеряло гибкость, будто она приготовилась к неизбежному. Слезы лились по щекам, и боль пронизывала каждую клеточку ее тела.
— Пожалуйста, Луис, — умоляла она человека, в котором уже не усматривала ничего человеческого. — Что бы я ни говорила, что бы ни делала, я не заслуживаю этого. Даже будь я преступница, это не наказание… Так не наказывают…
Он вдруг отпустил ей руки и сам отступил на шаг, однако продолжал таращить на нее глаза, как будто она просочилась сюда из какого-то иного мира. С какой-то нежностью он посмотрел на ее заплаканное лицо и выругался, похоже, в свой собственный адрес.
— Пойди, приготовься к постели, — проговорил Луис устало, поднял жалюзи и вышел.
Заперев за собой дверь, Эмма до краев наполнила ванну и погрузилась в теплую глубину. Уже не находя в этом никакого комфорта, исчерпав весь источник своих слез, она надела халат, туго подпоясалась и вышла в спальню. Луис стоял на балконе, перегнувшись через перила.
— Отпусти меня завтра домой, — проговорила она, стоя в отдалении, — я скажу, что у меня заболел отец.
— Никуда отсюда. — Он взял ее за руку и потащил к постели. Потом закрыл балконную дверь, опустил жалюзи и бросился в кресло. — Ты ведь сказала, что у тебя только мать.
— Да, но мне легче солгать, чем на маму накликать беду. Прошу тебя, Луис. Я не смогу вынести этот спектакль. Я боюсь тебя.
— Господи, Аманда, неужели ты поверила, что я причиню тебе какой-то вред? — Он попытался заглянуть ей в глаза, но не смог выдержать ее взгляда.
— А что ты устроил?
— Мне ведь ничего не стоило снять с тебя все и самому раздеться, будь у меня было намерение…
— Можешь не объяснять. — Она вся вспыхнула от унижения. Неужели он и вправду не думал о насилии?
— Если уж на то пошло, да — ты меня взбесила своими феминистскими выкладками и насмешками над моей расторгнутой помолвкой.
— А что ты говорил мне?
— Я должен попросить прощения?
— Лучше расскажи мне, что произошло между тобой и Амандой.
Он долго смотрел на нее и наконец отрицательно покачал головой.
— Ты сама все всем рассказываешь о себе?
— Когда меня спрашивают, да. Почему же не рассказать? Мне ведь нечего скрывать.
Он сделал жест сдающегося — поднял руки вверх.
— Я думал, что в моих силах дать Аманде все, что она хочет. Но я ошибся. Она предпочла мне шотландского герцога, который подарил титул ей и их еще не появившимся на свет детям.
Эмме стало не по себе от его испытующего взгляда. Оказывается ее слова о женщинах, которые требуют от любимых не только денег, задели не тот его нерв, который она намеревалась задеть.
— Все же это не извиняет того, как ты со мной обошелся! — вспыхнула Эмма, и опять на глаза ей навернулись слезы.
— Наш договор остается в силе.
Даже теперь он не соизволил попросить прощения!
— Я здесь не останусь. Я твердо решила завтра уехать. Что ты скажешь дону Рафаэлю?
— Ничего не скажу, потому что ты никуда не уедешь. Клянусь, что как бы ты в дальнейшем ни подстрекала меня, я пальцем тебя не трону. Ты выступишь в роли, для которой создана. Срок нашего контракта истекает в субботу. Потом я провожаю тебя на самолет, ты летишь куда хочешь, и мы остаемся довольны друг другом.
— А если я откажусь?
— Я буду в бешенстве, дедушка в отчаянии. После болезни он еще никогда не был таким радушным. Ведь это ты совершила чудо.
— Какая же ты свинья, Луис!
Луис смиренно кивнул в ответ. Возможно, он воспринял это как своего рода похвалу.
— Ладно, я пошел чистить зубы.
Эмма влезла в ночную рубашку и плотно завернулась в одеяло. Конечно, это будет сущий ад. Но, видно, так предрешено свыше: он должен гнуть ее в бараний рог, а она повиноваться и терпеть. И потом, она жалела бедного старика, который с таким гостеприимством встретил ее в этом доме. А что будет дальше — уже не ее дело.
Бедный дон Рафаэль. А что, если он проживет дольше, чем предсказывают доктора? Тогда Луису придется сказать ему, что у них ничего не вышло. Она вздрогнула. Это, конечно, не ее дело, а Луиса, но все-таки, перед тем как им расстаться, она скажет ему, что такие-то вот игры и сводят стариков в могилу.
Луис пришел из ванной. Взял со столика стакан, отпил глоток, потом развязал пояс халата и сбросил его на пол.
Эмма оцепенела, сердце у нее заколотилось. Голый! Она так зажмурила глаза, что увидела белых мух.
— Buenas noches, guapa! — пробормотал он, как ни в чем не бывало, забираясь под одеяла и гася свет. Он как будто не отдавал себе отчета в том, что заставил ее пережить.
Она не проронила ни слова в ответ. Лежала под одеялом неподвижно, как труп. Кровать была просторная, она позволяла избежать его прикосновений. Но Эмма не могла больше тешить себя заверением, что он не прикоснется к ней. В темноте все ощущения обострены, и все те чувства, которые она испытывала, когда он повел себя угрожающе, ввернулись. Она сдвинулась на самый краешек кровати и запеленалась, как кокон, пытаясь удержать контроль над своим телом, но ее всю сотрясала нервная дрожь. От этого вскоре начала трястись вся постель.
— Что это? — прошептал Луис.
— Ничего. Все в порядке, — прошипела она и еще сильнее стала лязгать зубами.
Он долго вздыхал, крутился, потом протянул руку и ласково провел по ее спине. Она перестала дрожать и вдруг стала совсем бесчувственной.
— Эмма, — произнес он успокаивающе и многократно повторял ее имя, гладя ее по спине. Ему, верно, казалось, что в звуке имени есть для человека некое расслабляющее действие.
— Мне лучше. — Она и в самом деле приободрилась от его мягких интонаций.
— Я не обижу тебя больше, обещаю. Прости меня. Ты должна мне доверять. А теперь иди ко мне.
Эмма вскрикнула, когда его сильные руки подняли ее и перенесли на другую сторону постели.
— Ш-ш! — Он прижал ее голову к своей груди, и ее мозг стал откликаться на ритмы его сердца. — Ты не думай, что это хитрости, которыми я чего-то добиваюсь. Просто я много пережил за этот день, и мне надо успокоиться. Я очень огорчен тобой.
— Зачем же ты просил у меня прощения?
— В чем-то и я виноват. Но ты рассердила меня, заставив думать, что принадлежишь к какому-то неведомому мне и опасному типу женщин. Я слишком привык замыкаться в кругу людей своей породы. Может быть, это и плохо. Но ты должна простить меня.
Должна. Подумать только: она должна. Он даже извиниться не может по-человечески! Неужели в этом кругу и прощения требуют?
— Вы не понимаете, как вы меня перепугали! — говорила она, готовая вот-вот разрыдаться.
— Я в самом деле прошу у тебя прощения. Мне надо учиться держать себя в руках. Но даю слово: это больше не повторится. А теперь — спи. — И он поцеловал ее в щеку, мирно и ласково, словно ребенка. — Завтра проснешься в чудесном настроении, а ущерб я тебе возмещу.
Как же так? Сперва угрожал. Потом не угрожал, но все же демонстрировал силу. А теперь — спи. Сумасшедший он, что ли?
Терпкий аромат лосьона, которым он мазался после бритья, ударил ей в ноздри. Кажется, ни у кого из знакомых не было такого… Когда она приедет в Лондон, купит такой — на память об Андалусии. Надо только посмотреть этикетку. Эмма закрыла глаза. Терпкий запах, игра ветерка в ее волосах, гипнотический стук сердца совсем рядом — все это убаюкивало ее, и она плыла куда-то на волнах блаженного забытья.
Глава 5
Разбудило ее доносившееся из ванной громкое пение.
Хотя бы дверь закрыл. До чего же он недогадлив! Господи, неужели это единственное, за что Эмма теперь на него сердилась?