Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Вирджиния Эндрюс

Свет в ночи

ПРОЛОГ

«Дорогой Поль!

Я до последней минуты откладывала это письмо к тебе, так как все еще не была уверена в том, что сделаю то, о чем попросил меня отец. Мне предстоит отправиться в частную школу для девочек в Батон-Руж вместе с моей сестрой Жизель. Несмотря на данное папе обещание, меня мучили ночные кошмары. Я видела проспекты, посвященные школе. «Гринвуд» – так называется это учебное заведение – выглядит очень красиво. Школа включает в себя главное здание с аудиториями, актовым и гимнастическим залами, и даже с бассейном, а также три спальных корпуса, перед каждым из которых растут раскидистые ивы и дубы. Есть даже собственное озеро с голубыми гиацинтами, красивые рощи красных дубов и ореховых деревьев, земляные теннисные корты и спортивные площадки, короче говоря, все, что только можно пожелать. Я не сомневаюсь, что здесь у меня будет больше возможностей, чем в нашей школе в Новом Орлеане.

Но в «Гринвуд» принимают только самых богатых и знатных молодых леди из самых лучших креольских семей штата Луизиана. У меня нет никаких предубеждений против людей обеспеченных, происходящих из хороших семей, но я понимаю, что меня будут окружать десятки девочек, воспитанных точно так же, как Жизель. Они станут думать, как она, одеваться подобно ей, похоже себя вести и заставят меня почувствовать себя аутсайдером.

Мой отец очень мне доверяет. Он полагает, что я смогу преодолеть все препятствия и что я ничуть не хуже ни одной из учениц с их снобизмом, с которыми мне предстоит встретиться. Папа настолько уверен в моем художественном даровании, что думает – в школе это немедленно признают и захотят, чтобы я его развивала и делала успехи, так как их репутация от этого только выиграет. Я догадываюсь, что он просто пытается помочь мне преодолеть все мои сомнения и страхи.

Но независимо от моих чувств в связи с поступлением в эту школу, я догадываюсь, что сейчас это лучшее, что я могу сделать. Во всяком случае, я окажусь подальше от Дафны, моей мачехи.

Когда ты навещал меня, ты спросил, не пошли ли дела лучше, и я ответила утвердительно, но я не сказала тебе всей правды. Истина такова – меня отправили в санаторий для душевнобольных, где находится дядя Жан, брат моего отца, и забыли обо мне. Моя мачеха сговорилась с директором, чтобы меня оставили там. Благодаря помощи очень милого, но страдающего тяжелым нервным расстройством молодого человека по имени Лайл я сбежала и вернулась домой. Я рассказала отцу о том, что случилось. Между ним и Дафной произошла ужасная ссора. После того как все улеглось, папа предложил мне отправить нас с Жизель в «Гринвуд», в частную школу. Я заметила, насколько для него важно удалить нас от Дафны и как радуется мачеха нашему отъезду.

Так что я испытываю противоречивые чувства. С одной стороны, я очень нервничаю из-за предстоящей учебы в «Гринвуде», но, с другой стороны, я рада уехать подальше от этого мрачного и унылого дома. Мне не хочется расставаться с отцом. Кажется, что он сильно постарел за эти несколько месяцев. В его каштановых волосах появились седые пряди, он стал сутулиться и двигается совсем не так энергично, как в то время, когда я приехала. Мне иногда кажется, что я чуть ли не бросаю его, но папе хочется, чтобы мы с сестрой ходили в частную школу, а я стремлюсь сделать его счастливым, облегчить его ношу, снять напряжение.

Жизель так и не перестала жаловаться и хныкать. Она постоянно угрожает, что не поедет в «Гринвуд». Сестра стонет и тяжело вздыхает из-за того, что ей приходится передвигаться в инвалидном кресле, и заставляет всех в доме быть у нее на побегушках, приносить ей желаемое и исполнять каждый ее каприз. Я ни разу не слышала, чтобы она говорила, что автомобильная авария произошла по их с Мартином вине – они просто накурились наркотиков. Вместо этого Жизель предпочитает бранить этот несправедливый мир. Я знаю – истинная причина ее нежелания ехать в «Гринвуд» состоит в том, что она боится не получить желаемого в то самое мгновение, когда ей этого захочется. Если Жизель и была избалованной раньше, то это просто ерунда по сравнению с тем, какова она сейчас. Мне очень трудно испытывать к ней жалость.

Я рассказала сестре все, что знала, о нашем происхождении, хотя она так и не смогла принять тот факт, что нашей матерью была акадийская[1] женщина. Разумеется, она с готовностью поверила в мой рассказ о дедушке Жаке: как он воспользовался беременностью нашей мамы, чтобы заключить сделку с дедушкой Дюма и продать Жизель в эту семью. Жак не знал, что наша мать беременна двойней, а бабушка Катрин скрывала от него это до дня нашего рождения, отказываясь продать и меня тоже. Я сказала Жизель, что и она могла легко оказаться той, кого оставили на протоке,[2] а меня могли забрать в Новый Орлеан. Подобная возможность заставила ее содрогнуться и на какое-то время прекратить свои жалобы. И все-таки она всегда находит способ вывести меня из терпения и заставляет пожалеть о том дне, когда я уехала с протоки.

Естественно, я частенько вспоминаю протоку и прекрасное время, проведенное там с тобой, пока бабушка Катрин была еще жива и мы еще не знали правды о нас обоих. Кто-то сказал, что незнание – благо, и был прав, особенно по отношению к нам с тобой. Я понимаю, что тебе пришлось труднее, чем мне. Тебе, может быть, в большей степени, чем мне, пришлось жить среди лжи и хитростей, но если я чему и научилась, то это тому, что мы должны прощать и забывать, если хотим радоваться хоть чему-нибудь в этом мире.

Да, я хотела бы, чтобы мы не были сводными братом и сестрой. Тогда я бегом пустилась бы домой, к тебе, и мы начали бы строить вместе нашу жизнь на протоке, где на самом деле живет мое сердце. Но Судьба предначертала нам другой путь. Я хочу, чтобы мы навсегда остались друзьями, братом и сестрой, а теперь, когда Жизель познакомилась с тобой, она хочет того же. Каждый раз, когда я получаю от тебя письмо, сестра настаивает, чтобы я прочитала его вслух. А когда ты упоминаешь о ней или передаешь ей привет, в ее глазах вспыхивает интерес. Хотя с Жизель никогда нельзя быть уверенной, что это не мимолетная прихоть.

Я люблю твои письма, но не могу не испытывать грусти, когда получаю их. Я закрываю глаза и слышу симфонию пения цикад или уханье совы. Иногда мне кажется, что я могу почувствовать запах стряпни бабушки Катрин. Вчера на ленч Нина приготовила нам этуффе[3] из раков, точно так же, как раньше готовила бабушка Катрин – с подливкой из муки, поджаренной в масле, и посыпанное мелко нарезанным зеленым луком. Разумеется, стоило Жизель услышать, что это акадийский рецепт, как блюдо сразу же ей не понравилось. Нина подмигнула мне, и мы улыбнулись друг другу, так как мы обе знали, что раньше сестрица ела его за милую душу.

Что бы там ни было, обещаю написать тебе сразу же, как только мы устроимся в «Гринвуде». И может быть, скоро ты приедешь навестить нас, если сможешь. Во всяком случае, тебе будет известен адрес, по которому писать.

Мне бы хотелось, чтобы ты писал о протоке, о людях, особенно о бывших подругах бабушки Катрин. Но больше всего мне хочется знать о тебе. Мне кажется, какая-то часть моего существа желает узнать новости и о дедушке Жаке. Хотя мне тяжело думать о нем и непросто забыть о тех ужасных вещах, что он сделал. Могу себе представить, насколько дед жалок сейчас.

Так много печального случилось с нами в таком юном возрасте. Может быть… может быть, мы уже испили до дна нашу чашу испытаний и неудач и наше будущее будет наполнено радостью и счастьем. Не очень глупо думать так?

Я вижу, как ты улыбаешься мне, а в твоих любимых синих глазах озорные искорки.

Сегодня очень теплый вечер. Вечерний бриз доносит до меня аромат зеленого бамбука, гардений и камелий. Это один из таких вечеров, когда кажется, что малейший звук летит на многие мили вокруг. Сидя у окна, я слышу шум машин на Сент-Чарльз-авеню, где-то в соседнем доме играют на трубе. Мелодия так печальна и так прекрасна.

А вот и голубь затосковал на перилах верхней галереи. Бабушка Катрин обычно говорила, что я должна пожелать кому-нибудь что-то хорошее, как только первый раз услышу вечером голубя, и сделать это быстро, иначе птица скорби принесет несчастье тому, кого я люблю. Сегодня вечер мечтаний и пожеланий. Я пожелаю кое-что тебе.

Выйди на улицу и вместо меня позови болотного ястреба. И пожелай что-нибудь мне.

Как всегда с любовью,

Руби».

1

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

Тук-тук, постукивание дятла разбудило меня утром, прервав сон, не принесший отдыха. Я не спала большую часть ночи, ворочаясь с боку на бок от волнения и мыслей о том, что принесет грядущий день. Наконец под тяжестью усталости мои веки закрылись, и я почувствовала, что падаю в извилистый мир снов. И опять мне приснился тот кошмар. В нем я плыву в пироге через болота. Вокруг меня вода цвета темного чая. У меня нет багра. Течение таинственно несет меня в темноту, задрапированную испанским мхом, напоминающим привидение, когда его раскачивает легкий бриз. По поверхности воды скользят зеленые змеи, следуя за моей лодкой. Светящиеся глаза совы с подозрением оглядывают меня сквозь ночь, а я плыву все дальше и дальше к сердцу болот.

В этом ночном кошмаре я всегда слышу крик младенца. Он еще слишком мал, чтобы отчетливо произносить слова, но его плач очень похож на зов: «Мамочка, мамочка». Течение несет меня дальше, но обычно я просыпаюсь до того, как тьма поглотит меня. А сегодня ночью я преодолела этот барьер и продолжала двигаться дальше в сумрачный черный мир.

Пирога сделала поворот, поплыла чуть быстрее, и я увидела сверкающие белоснежные очертания скелета, указывающего своим длинным тонким пальцем вперед, торопя меня взглянуть в темноту. Наконец я увидела ребенка, совершенно одного, оставленного в гамаке на передней галерее лачуги дедушки Жака.

Пирога замедлила свой бег, и тут, прямо у меня на глазах, дом деда начал погружаться в трясину. Младенец заплакал громче. Я перегнулась через борт лодки, попыталась грести рукой, но ее обвили зеленые змеи. Хибарка продолжала тонуть.

– НЕТ! – закричала я. Хижина погружалась все глубже и глубже в мрачную, грязную воду, пока на поверхности не остались только галерея и девочка в гамаке. Ее маленькое личико напоминало жемчужину. Подплыв поближе, я потянулась к ней, но едва мне удалось ухватиться за гамак, как галерея тоже ушла под воду.

В это мгновение я и услышала стук дятла, открыла глаза и увидела, как сквозь занавески пробивается утреннее солнце, освещая шелковое одеяло, отливающее перламутром на моей темной, королевских размеров сосновой кровати. Словно распускаясь, все краски на обоях с цветочным рисунком засияли под теплым светом. И хотя я почти не спала, я обрадовалась пробуждению, сияющему солнцу, особенно после моего ночного кошмара.

Я села, потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна, глубоко вздохнула и велела самой себе быть сильной, ко всему готовой и не терять надежды. Услышав голоса рабочих, вышедших подстричь изгородь, вырвать сорняки в цветниках, смести банановые листья с теннисных кортов и очистить от них бассейн во внутреннем дворике, я повернулась к окну. Моя мачеха, Дафна, настаивала на том, чтобы дом и участок вокруг него выглядели так, словно накануне вечером ничего не произошло, вне зависимости от порывов ветра или силы дождя.

Вчера я выбрала и разложила одежду для путешествия в нашу новую школу. Я ожидала, что Дафна придирчиво осмотрит, как я одета, и выбрала юбку подлиннее и блузку в тон. Жизель в конце концов смягчилась и разрешила мне вынуть и ее костюм, хотя она отправилась спать, желая никогда больше не просыпаться. Ее угрозы и заявления до сих пор звучат у меня в ушах.

– Я скорее умру в этой кровати, – хныкала Жизель, – чем отправлюсь завтра в это противное путешествие в «Гринвуд». Неважно, какую одежду ты для меня выберешь – она будет на мне в момент моего последнего вздоха. И в этом тоже будешь виновата ты! – объявила сестра, театрально откидываясь на подушки.

Сколько бы я ни прожила вместе с моей сестрой-близнецом, я так никогда и не привыкну к тому, насколько мы отличаемся друг от друга, несмотря на фактически точное воспроизведение одинаковых лиц, фигур, глаз и цвета волос. И дело тут не в том, что мы выросли в разных условиях. Я уверена, что мы не уживались даже в материнской утробе.

– Я виновата? Почему это моя вина?

Жизель быстро приподнялась на локтях.

– Потому что ты на все согласилась, а папа делает только то, на что ты даешь свое согласие. Тебе следовало плакать и спорить. Тебе нужно было устроить истерику. Я думаю, что ты теперь знаешь, как это делается. Неужели ты ничему у меня не научилась с тех пор, как сбежала со своих болот? – спросила она.

Научиться устраивать истерики? На самом деле Жизель хотела сказать: стать избалованным отродьем, а уж без этого урока я смогу обойтись, даже если моя сестрица полагает, что оказывает мне любезность, пытаясь превратить меня в собственное подобие. Я справилась с приступом хохота, понимая, что это лишь еще больше выведет ее из себя.

– Я делаю то, что, как мне кажется, лучше для всех, Жизель. Я думала, ты понимаешь это. Папа хочет, чтобы мы уехали. Он считает, что так жизнь станет полегче и для них с Дафной, да и для нас тоже. Особенно после того, как все это случилось! – подчеркнула я, округлив глаза так же, как это сделала бы она.

Сестра снова рухнула в постель и надула губы.

– Я не должна ничего делать ради кого-нибудь другого. Только не после того, что со мной случилось. Все должны думать в первую очередь обо мне и моих страданиях, – простонала она.

– Мне кажется, все так и поступают.

– Кто это делает? Кто? – резко бросила Жизель, с неожиданной энергией и силой. – Нина готовит то, что любишь ты, а не я. Папа интересуется твоим мнением прежде, чем спросить меня. Сюда является Бо, чтобы встретиться с тобой, а не со мной! Почему… почему наш сводный брат Поль пишет только тебе и никогда мне?

– Он всегда передает тебе привет.

– Но ни одного отдельного письма, – подчеркнула моя сестра.

– Ты-то ему ни одного не написала, – парировала я.

Она с минуту обдумывала мои слова.

– Мальчики должны писать первыми.

– Молодые люди, с которыми ты встречаешься, может быть, но не брат. С братом не имеет значения, кто напишет первым.

– Тогда почему Поль мне не пишет? – запричитала Жизель.

– Я скажу ему, чтобы написал, – пообещала я.

– Нет, ты не станешь этого делать. Если он не догадывается сам, значит, так тому и быть. И буду я лежать здесь, обреченная разглядывать потолок, как всегда, и гадать – чем там занимаются другие, как они веселятся, как веселишься ты, – с горечью добавила она.

– Не лежишь ты здесь и ни о чем не гадаешь, – ответила я, не в силах сдержать улыбку. – Ты ездишь, куда тебе угодно, и тогда, когда тебе этого хочется. Тебе достаточно шевельнуть пальчиком, и все начинают скакать вокруг тебя. Разве папа не купил фургон, чтобы ты могла всюду ездить со своим креслом?

– Я ненавижу этот фургон. И терпеть не могу сидеть в инвалидной коляске. Я выгляжу так, как доставляемый товар, например хлеб или… или коробки с бананами. Я в него не сяду, – настаивала она.

Папа хотел нас отвезти в «Гринвуд» в фургоне Жизель, но сестра поклялась, что ноги ее не будет в этой машине. Отец подумал о таком варианте из-за того количества вещей, которое Жизель собиралась взять с собой. Она часами, настаивая на всяких пустяках, стараясь еще больше затруднить сборы, держала в своей комнате свою горничную Венди Уильямс, которая укладывала все до мелочей. Мои слова о том, что в спальном корпусе у нас будет мало места и нам придется носить форму, ее не переубедили.

– Они предоставят мне достаточно пространства. Папа сказал, что администрация сделает все возможное, чтобы мне было удобно, – не уступала Жизель. – А что касается ношения формы, это мы еще посмотрим.

Она хотела взять с собой своих плюшевых зверей – всех до одного, свои книги, журналы, альбомы с фотографиями, почти всю одежду, все туфли. Жизель даже заставила Венди упаковать все, что стояло на туалетном столике!

– Ты пожалеешь об этом, когда вернешься домой на каникулы, – предупредила я ее. – Здесь у тебя не окажется нужных вещей и тогда…

– И тогда я просто пошлю кого-нибудь за ними в магазин, – самодовольно закончила она и неожиданно улыбнулась. – Если будешь продолжать настаивать, папа увидит, насколько ужасен этот переезд, и, вероятно, изменит свое решение.

Поведение сестры не переставало удивлять меня. Я говорила ей, что, стоило ей приложить к выполнению своих обязанностей хотя бы половину той энергии, что тратилась ею на уклонение от них, Жизель добилась бы успехов во всем.

– Я делаю успехи тогда, когда мне этого хочется, когда мне это нужно, – парировала она, и я сдалась. Очередная беседа двух сестер ни к чему не привела.

И вот наступило утро нашей поездки в школу, а я просто боялась войти к ней в комнату. Я не нуждалась в одном из хрустальных шаров Нины, чтобы предсказать, как меня встретят и чего мне следует ждать. Прежде чем зайти в комнату Жизель и посмотреть, как она там справляется, я оделась и причесалась. В коридоре мне встретилась Венди, торопливо уходящая прочь, почти в слезах. Она что-то бормотала себе под нос.

– Что случилось, Венди?

– Господин Дюма послал меня наверх, чтобы помочь мадемуазель одеться, но она совсем меня не слушает, – пожаловалась девушка. – Уж я ее просила-просила шевельнуться, а она лежит там, будто зомби, закрыв глаза и притворяясь спящей. Что я должна делать? – захныкала горничная. – Мадам Дюма будет кричать на меня, а не на нее.

– Никто не будет на тебя кричать, Венди. Я заставлю ее встать, – сказала я. – Только дай мне немного времени.

Служанка улыбнулась сквозь слезы и вытерла их со своих пухлых щек. Венди была ненамного старше нас с Жизель, но после восьмого класса она перестала ходить в школу и стала работать на семью Дюма. А после несчастного случая с моей сестрой она превратилась в мальчика для битья, принимая на себя основной удар – приступы ярости и истерики Жизель. Папа нанял профессиональную медсестру ухаживать за искалеченной дочерью, но та не выдержала приступов дурного настроения Жизель. Не смогли этого ни вторая, ни третья медсестры, так что забота о нуждах моей сестры, к несчастью, прибавилась к обязанностям Венди.

– Не знаю, почему вы заботитесь о ней, – заметила горничная. Ее темные глаза горели от гнева, словно два сияющих диска из черного оникса.

Я постучала в комнату сестры, подождала и, так как она не ответила, вошла. Жизель выглядела точно так, как ее описала Венди, – все еще под одеялом, глаза закрыты. Я подошла к окну и выглянула. Комната Жизель выходила на улицу. Булыжник тротуаров блестел под утренним солнцем, машин было мало. Вдоль нашей высокой ограды расцвели азалии, желтые и красные розы, гибискус, создавая захватывающую дух цветовую гамму. Неважно, как долго я прожила в этом особняке в Садовом районе – знаменитом квартале Нового Орлеана, – я все так же восхищалась его домами и ландшафтами.

– Какой прекрасный день, – заговорила я. – Подумай обо всех замечательных вещах, что мы увидим во время поездки.

– Это скучное путешествие. Я уже была в Батон-Руже, – отозвалась сестра. – Мы увидим страшные нефтеперегонные заводы, извергающие дым.

– О, мой Бог! Она жива! – воскликнула я, всплеснув руками. – Хвала небесам. Мы все думали, что этой ночью ты отошла в мир иной.

– Ты хочешь сказать, вам бы всем этого хотелось, – сердито проворчала Жизель, но осталась лежать. Вместо того чтобы сесть в кровати, она повернулась и зарылась головой в большую пухлую подушку, вытянула руки вдоль тела и надулась.

– Я думала, что ты наконец согласилась ехать и не будешь устраивать шума, раз уж ты можешь взять с собой все, что хочешь, – снова терпеливо начала я.

– Я только сказала, что сдаюсь. Я не говорила, что согласна ехать.

– Мы с тобой просматривали буклет. Ты признала, что место выглядит красивым, – напомнила я. Жизель сощурившись посмотрела на меня.

– Как ты можешь так легко… соглашаться? Знаешь ли, ведь тебе придется оставить здесь Бо, – заметила Жизель. – А когда нет кота в дому, мыши ходят по столу.

Когда я впервые сказала Бо о нашем отъезде в «Гринвуд», он воспринял это очень тяжело. Нам и так нелегко приходилось, так как мы продолжали встречаться. С тех пор, как Дафна обнаружила, что я тайком рисую Бо, нам пришлось скрывать наш роман. Он позировал мне обнаженным. Мачеха нашла рисунок и обо всем рассказала его родителям. Бо сурово наказали, а нам запретили видеться наедине. Но шло время, и постепенно его родители смягчились, к тому же Бо пообещал ухаживать и за другими девушками. На самом деле он этого не делал, и, даже если Бо приходил с кем-нибудь на танцы или ездил с кем-то на прогулку в своей спортивной машине, он все равно возвращался ко мне.

– Бо пообещал приезжать так часто, как только сможет.

– Но он не давал обещания стать монахом, – быстро проговорила Жизель. – Я знаю с полдюжины девочек, готовых запустить в него коготки. Для начала Клодин и Антуанетта, – радостно выпалила она.

В нашей школе Бо был самым популярным мальчиком, красивым, словно звезда мыльной оперы. Стоило ему только взглянуть на девочку своими голубыми глазами и улыбнуться, как ее сердце принималось настолько бешено стучать, что она тут же начинала задыхаться и говорила или делала какую-нибудь глупость. Бо, высокому и хорошо сложенному, одной из школьных звезд футбола, я отдала всю себя, а он поклялся в своей глубокой любви ко мне.

До моего появления в Новом Орлеане Бо Андрис был приятелем Жизель, но ей нравилось дразнить и мучить его, флиртуя и встречаясь с другими. Она так и не поняла, насколько чувствительным и серьезным может быть этот парень. Для нее, в любом случае, все мальчишки были одинаковыми. Жизель смотрела на них, как на игрушки, не стоящие ни доверия, ни верности. Авария не умерила ее пыл. До сих пор, встречаясь с молодым человеком, она не могла не изводить его – сестра либо поводила плечиком, либо шепотом обещала сделать нечто непристойное, когда они окажутся наедине.

– Я не держу Бо на поводке, – ответила я. – Он может делать, что ему угодно и когда угодно, – добавила я так небрежно, что у Жизель округлились глаза. Разочарование затопило ее лицо.

– На самом деле ты так не думаешь, – стояла она на своем.

– Да и он меня к себе не привязывает. Если недолгая разлука послужит поводом для того, чтобы Бо нашел другую, которая ему понравится больше, значит, это бы произошло в любом случае.

– Ах, вечно ты со своей верой в Судьбу. Я полагаю, ты скажешь мне, что Судьба предопределила мне оставаться калекой на всю жизнь, так?

– Нет.

– А что же тогда? – требовательно спросила она.

– Я не хочу говорить плохо о мертвом, – ответила я, – но мы обе прекрасно знаем, чем вы с Мартином занимались в день аварии. Ты не можешь обвинять Судьбу.

Жизель сложила руки на груди и молча кипела от гнева.

– Мы пообещали папе, что поедем в школу и дадим «Гринвуду» шанс. Ты же знаешь, как здесь сейчас обстоят дела, – напомнила я сестре.

– Дафна ненавидит тебя больше, чем меня, – возразила Жизель. Ее глаза горели.

– Не будь в этом так уверена. Мачехе не терпится выбросить нас обеих из своей жизни. Ты знаешь, почему она нами недовольна. Мы знаем, что Дафна не наша мать и что папа больше любил нашу маму, чем ее. Когда мы поблизости, ей трудно спрятаться от правды.

– Что ж, до твоего приезда я ей не мешала, – вспылила сестра. – После этого вся моя жизнь полетела под откос, а теперь меня еще увозят в школу для девочек. Кому захочется учиться в школе, если там нет мальчиков? – воскликнула она.

– В буклете сказано, что в «Гринвуд» время от времени приглашают на танцы мальчиков из другой школы, – заметила я. Стоило этим словам сорваться у меня с языка, как я тотчас же об этом пожалела. Жизель никогда не упускала случая подчеркнуть то, что она парализована.

– Танцы! Разве я могу танцевать?

– Я уверена, что ты найдешь, чем заняться с мальчиком в «Гринвуде» в тот день, когда разрешены посещения.

– Разрешены посещения? Звучит ужасно, как в тюрьме. – Жизель начала плакать. – Как бы я хотела умереть, как бы хотела.

– Ну ладно, Жизель, – взмолилась я, присела к ней на кровать и взяла ее за руку. – Я ведь обещала, что стану делать все, что смогу, чтобы облегчить тебе жизнь, буду помогать с домашними заданиями, когда тебе понадобится, разве не так?

Сестра вырвала руку и вытерла глаза своими тонкими запястьями, прежде чем снова посмотреть на меня.

– Все, что я захочу?

– Все, что тебе потребуется, – поправила я.

– И если школа окажется ужасной, ты выступишь против папы на моей стороне и будешь настаивать на том, чтобы мы вернулись домой?

Я кивнула.

– Пообещай.

– Обещаю, но только если это будет действительно ужас, а не просто строгие правила, которые ты ненавидишь.

– Поклянись… жизнью Поля.

– Жизель!

– Давай, а то я тебе не поверю, – стояла на своем сестра.

– Хорошо, клянусь жизнью Поля. Временами, знаешь ли, ты просто кошмарна.

– Знаю, – с улыбкой ответила она. – Пойди скажи Венди, что я готова встать, умыться и одеться к завтраку.

– Я уже здесь, – произнесла горничная, выходя из-за двери. – Я стояла и ждала.

– Хочешь сказать, что ты за нами шпионила, – обвинила ее Жизель. – Подслушивала.

– Неправда, – Венди в ужасе взглянула на меня. – Я за вами не шпионю.

– Разумеется, она за нами не шпионит, Жизель.

– Разумеется, Венди это делает, ты хочешь сказать. Ей нравится подслушивать и благодаря нам жить романтической жизнью, – уколола Жизель. – Подслушивание и дамские романы, так, Венди? Или ты встречаешься с Эриком Дениэлсом у бассейна каждую ночь?

Венди чуть не сгорела от смущения. Приоткрыв рот, она покачала головой.

– Может быть, нам лучше отправиться в частную школу, чтобы за нами не подсматривали и не шпионили все время, – произнесла Жизель и вздохнула. – Помоги мне умыться и причесаться и не стой так, словно тебя застукали без трусов.

Венди тяжело вздохнула. Я отвернулась, чтобы не рассмеяться, и отправилась вниз к папе сообщить ему, что все будет отлично. Жизель оденется и будет готова ехать.



После того как Дафна попыталась запереть меня в сумасшедшем доме и моего бегства оттуда, жизнь в доме Дюма стала трудной. Совместные трапезы проходили очень тихо и официально, хотя мы могли запросто съесть и друг друга. Папа перестал шутить со мной и Жизель, а Дафна говорила очень коротко и только по делу. Большую часть времени мы проводили, сочувствуя Жизель, и обещали ей все, что угодно.

Хотя предполагалось, что между мачехой и мной заключено перемирие, Дафна не переставала жаловаться и искать повода покритиковать меня. Мне кажется, она постоянно изводила отца, и он понял, что отправить нас в частную школу и выдворить из дома будет самым разумным решением. А теперь Дафна вела себя так, словно идея принадлежала ей и что для семьи это будет просто замечательно. Я догадывалась, что она боится, как бы мы не отказались в последнюю минуту.

Когда я пришла в столовую, папа в одиночестве читал утреннюю газету и потягивал кофе. Рядом с его чашкой на маленьком подносике лежал рогалик, немного масла и джема. Он не слышал, как я вошла, и мне удалось понаблюдать за ним, оставаясь незамеченной.

Наш отец – невероятно красивый мужчина, с такими же мягкими зелеными глазами, как и у нас с сестрой, но лицо у него тоньше, скулы более выражены. Последнее время он как будто немного раздался в талии, но у него до сих пор крепкая грудь с изящно развернутыми плечами. Пьер Дюма гордится своими густыми каштановыми волосами, но седые пряди, сначала заснежившие только виски, появились повсюду. В эти дни большую часть времени он выглядел усталым или глубоко погруженным в раздумья. Отец меньше времени проводил вне дома, почти не ходил ни на рыбалку, ни на охоту, поэтому и потерял свой темный загар, к которому все привыкли.

– Доброе утро, папа, – поздоровалась я и села. Он быстро опустил газету, улыбнулся, но что-то промелькнуло в его взгляде, и я поняла, что они с Дафной уже успели поругаться этим утром.

– Доброе утро. Волнуешься?

– И боюсь, – призналась я.

– Не стоит. Меньше всего на свете мне хотелось бы послать тебя туда, где ты не будешь счастлива. Поверь мне.

– Я верю, – ответила я. В дверях появился Эдгар с серебряным подносом, он принес мне апельсиновый сок.

– Сегодня мне только рогалик и кофе, Эдгар.

– Нине это не понравится, мадемуазель, – предупредил он. Его темные глаза сейчас глядели сумрачно, лицо было хмурым. Я проводила его взглядом до выхода из столовой, потом повернулась к улыбавшемуся отцу.

– Эдгар очень любит тебя, и ему грустно видеть, что ты уезжаешь. Как и я, Эдгар знает, что нам будет ужасно не хватать твоего счастливого голоска и твоего сияющего вида.

– Тогда, вероятно, нам не следует ехать. Может быть, это ошибка, – негромко сказала я. – Жизель все еще недовольна.

– Боюсь, Жизель всегда будет недовольна, – со вздохом отозвался отец. – Нет-нет, жаль, конечно, но мне кажется, так для тебя будет лучше. И для Жизель, – быстро добавил он. – Она слишком много времени проводит в одиночестве, жалея себя. Я уверен, что ты не дашь ей этим заниматься в «Гринвуде».

– Я присмотрю за ней, папочка. Он улыбнулся.

– Знаю. Жизель не подозревает, как ей повезло, что у нее такая сестра, как ты, – заметил отец с теплой улыбкой, но глаза его смотрели устало.

– Дафна не выйдет в столовую? – поинтересовалась я.

– Нет, сегодня она завтракает в своей комнате, – последовал торопливый ответ. – Нина только что отнесла ей поднос.

Меня не удивило то, что Дафна будет стараться избегать нас в день нашего отъезда, но я все-таки ожидала увидеть ее злорадство. В конце концов, мачеха получает то, чего хотела, – она избавляется от меня.

– Я поеду к Жану в среду, – сказал отец. – Уверен, ему будет интересно услышать о тебе. И о Жизель, конечно.

– Скажи дяде, что я буду ему писать, – попросила я. – Правда, буду. Я стану писать длинные письма с подробным описанием всего. Скажешь ему?

– Разумеется. Вас я тоже навещу, – пообещал отец. Я знала, что он чувствует себя виноватым из-за того, что посылает нас с сестрой в частную школу, поэтому и дает обещание приезжать к нам уже десятый раз за неделю.

Эдгар вернулся с моим рогаликом и кофе. Папа снова принялся читать газету. Я неторопливо пила кофе, отщипывала кусочки от рогалика, но у меня в желудке было такое ощущение, будто там плавает огромная рыба и щекочет меня изнутри своим хвостом. Спустя несколько минут мы услышали жужжание электрического кресла, на котором Жизель спускалась вниз. По обыкновению спуск сопровождался ее вздохами и стонами.

– Оно так медленно движется. Почему Эдгар не может подняться и просто отнести меня вниз на руках?

Или папа? Надо кого-нибудь нанять специально для этого. Я чувствую себя так глупо. Венди, ты слышала, что я сказала? Прекрати делать вид, что ты глухая.

Папа опустил газету и, покачав головой, взглянул на меня.

– Пойду-ка я лучше помогу ей. – Он поднялся и отправился помочь Венди пересадить Жизель из кресла-подъемника в ее коляску, стоящую внизу.

На пороге двери, ведущей к кухне, шумно появилась Нина. Уперев руки в бока, она пристально смотрела на меня.

– Доброе утро, Нина, – поздоровалась я.

– Что это за «доброе утро»? Ты не ешь то, что приготовить Нина. Будет поездка в Батон-Руж, и тебе нужна сила, слышишь? Я приготовить горячую овсянку. Я взбить яйца как раз так, как ты любишь.

– Думаю, что я слишком нервничаю, Нина. Пожалуйста, не сердись, – взмолилась я.

Кухарка опустила руки и, поджав губы, покачала головой.

– Нина на тебя не сердиться. – Она немного подумала и подошла ко мне, доставая что-то из кармана. – Я давать тебе это, пока не забыть, – произнесла женщина и протянула мне монету в десять центов с просверленной дырочкой и протянутой сквозь нее веревочкой.

– Что это?

– Ты надевать это вокруг твоей левой лодыжки – слышишь? – и никакие злые духи не приходить к тебе. Давай, надевай на ногу, – приказала Нина. Я оглянулась на дверь, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и быстро исполнила ее приказание. У кухарки явно отлегло от сердца.

– Спасибо, Нина.

– Злые духи всегда витать вокруг этого дома. Надо быть осмотрительным, – произнесла она и отправилась обратно на кухню. Я никогда не сомневалась в силе талисманов, амулетов, суеверий и ритуалов. Моя бабушка Катрин была на протоке одной из наиболее уважаемых traiteurs – знахарок, способных прогнать злых духов и вылечить людей от разных недугов. Она даже помогала бесплодным женщинам забеременеть. Все на протоке, включая нашего священника, испытывали к бабушке глубокое уважение. В мире акадийцев, из которого я вышла, различные верования вуду соединялись с другими религиозными представлениями о мире, формируя наиболее оптимистичный взгляд на жизнь.

– Мне не нравится эта юбка, – услышала я жалобы Жизель, когда папа вкатил ее кресло в столовую. – Она слишком длинная, и у меня такое ощущение, словно у меня на коленях простыня. Ты выбрала ее потому, что теперь мои ноги кажутся тебе уродливыми, правда? – обвинила меня сестра.

– Именно эту юбку ты согласилась надеть вчера вечером, когда мы выбирали тебе наряд, – напомнила я ей.

– Вчера вечером я просто хотела покончить с этим и избавиться от тебя, – парировала Жизель.

– Что тебе хочется на завтрак, дорогая? – спросил ее отец.

– Стакан мышьяка, – отозвалась та.

Отец улыбнулся.

– Жизель, зачем обострять и без того тяжелую ситуацию?

– Потому что я ненавижу свое увечье, ненавижу идею запереть меня в школе, где я не знаю ни одной живой души, – выпалила она. Отец вздохнул и посмотрел на меня.

– Жизель, просто съешь что-нибудь, чтобы мы могли отправиться в путь. Пожалуйста, – попросила я.

– Я не голодна. – Она на мгновение надулась, потом сама подкатила кресло к столу.

– А что едите вы? Я буду то же самое, – сказала она Эдгару. Тот поднял глаза к потолку и отправился на кухню.

После того как мы закончили завтрак, отец пошел проверить наш багаж. Эдгару и еще одному работнику понадобилось четыре раза сходить туда и обратно, чтобы снести все вниз. У Жизель набралось три чемодана, две картонные коробки, три сумки и ее проигрыватель. Я взяла только чемодан. Так как моя сестра настояла на том, чтобы везти с собой так много вещей, отцу пришлось нанять человека, который поведет фургон с багажом.

Я катила коляску Жизель на галерею, откуда мы могли наблюдать за погрузкой вещей, когда наверху лестницы появилась Дафна в красном китайском кимоно и шлепанцах. Она окликнула нас и спустилась на несколько ступенек. Мачеха заколола свои светлые, рыжевато-белокурые волосы.

– Прежде чем вы уедете, – сказала она, – я хочу предупредить вас обеих, чтобы вы вели себя наилучшим образом. Хотя вы и будете на значительном расстоянии, это вовсе не означает, что вы совершенно свободны в своих словах и поступках. Вы должны помнить, что вы Дюма, и то, что вы делаете, отражается на семейном имени и репутации.

– Что мы можем сделать? – простонала Жизель. – Это просто дурацкая школа для девочек.

– Не дерзи, Жизель. Вы обе можете дать повод неуважительно относиться к этой семье, вне зависимости от того, куда вы направляетесь. Я просто хочу, чтобы вы обе знали – наши друзья посылают в «Гринвуд» дочерей, так что нам сообщат о вашем поведении, я уверена, – пригрозила Дафна.

– Если ты так боишься за наше поведение вне дома, то не отсылай нас, – заявила Жизель. Временами я восхищалась моей сестрой-близнецом, особенно когда она раздражала нашу мачеху.

Дафна выпрямилась и взглянула на нас сверху вниз своими голубыми глазами, превратившимися в ледышки.

– Как бы там ни было, – медленно произнесла она, – вам обеим нужна эта школа, нужна дисциплина. Вас обеих ужасно избаловал ваш отец. Лучше всего для вас – это держаться от него подальше.

– Нет, – возразила я. – Лучше всего для нас быть подальше от тебя, мама. – Я повернулась и толкнула кресло Жизель к двери.

– Помните мои слова! – крикнула Дафна, но я не обернулась. Я чувствовала, как колотится мое сердце, веки защипало от слез ярости.

– Ты слышала, что она сказала? – пробормотала Жизель. – Дисциплина. Они посылают нас в исправительную школу. Там, вероятно, будут решетки на окнах и страшные тетки станут бить нас линейкой по рукам.

– Ах, Жизель, перестань, – взмолилась я. Она все трещала и трещала о том, как все будет ужасно, но я не слушала. Вместо этого мои глаза не отрывались от улицы, а уши ловили звук мотора спортивной машины. Бо обещал появиться до нашего отъезда. Он знал, что мы планировали отправиться в десять, но было уже девять сорок пять, а он так и не приехал.

– Бо, вероятно, не придет попрощаться с тобой, – поддразнила меня Жизель, заметив, что я поглядываю на часы. – Я уверена, что он решил не тратить времени. Может быть, месье уже назначил сегодня свидание другой, новенькой. Ты знаешь, что этого и хотят от него родители.

Несмотря на бравый вид, я не могла не волноваться. А вдруг она права? Я боялась, что родители Бо не дадут ему сказать мне «до свидания» сегодня утром.

Но неожиданно его спортивная машина на полном ходу вылетела из-за поворота. Мотор зарычал, завизжали тормоза, когда Бо остановился напротив дома. Он выпрыгнул из машины и побежал к галерее. Жизель выглядела очень разочарованной. Я оставила ее и бросилась вниз по ступенькам поздороваться с Бо. Мы обнялись.

– Привет, Жизель, – окликнул он, помахал моей сестре рукой и развернул меня, чтобы мы смогли пройтись и побыть немного наедине. Он оглянулся на багаж, загруженный в фургон, и покачал головой.

– Ты на самом деле уезжаешь, – печально отметил он.

– Да.

– Для меня здесь станет теперь невыносимо, – предсказал Бо. – Без тебя в моей жизни образуется пустота. Коридоры в школе покажутся пустыми. Подниму глаза, когда буду на поле, и не увижу тебя на трибуне… Не уезжай, – взмолился он. – Откажись.

– Я должна поехать, Бо. Этого хочет мой отец. Я буду тебе звонить и писать…

– А я буду приезжать к тебе так часто, как только смогу, – пообещал Бо. – Но для меня все теперь изменится – по утрам, когда я встаю, я уже не буду знать, что мы скоро увидимся.

– Пожалуйста, не делай эти мгновения еще более тяжелыми для меня.

Бо кивнул, и мы продолжили прогулку по саду. Справа от нас две серые белки сновали туда-сюда, с любопытством разглядывая нас. Колибри порхали вокруг пурпурной виноградной грозди, а сойка, усевшись на нижней ветке магнолии, суетливо хлопала крыльями. Вдалеке череда хмурых облаков двигалась на гребне бриза на восток, к побережью Флоридского пролива. Не считая этого, купол неба оставался нежно-голубым.

– Мне жаль, что со мной так трудно. Я эгоист. Но ничего не могу с собой поделать, – добавил Бо. Потом обреченно вздохнул и отбросил золотистые пряди со лба. – Итак, – сказал он, – ты отправляешься в модную школу. Держу пари, ты познакомишься с кучей богатых молодых людей, сыновьями нефтяных королей, которые тебя очаруют.

Я засмеялась.

– Что в этом смешного?

– Жизель пригрозила мне сегодня утром, что ты влюбишься в другую девушку, а теперь ты говоришь мне, что это я полюблю другого.

– В моем сердце другой нет места, – ответил Бо. – Там царишь ты.

Мы помолчали, глядя на старую конюшню. Папа рассказывал мне, что в ней уже двадцать лет не держали лошадей. Справа от здания один из рабочих заканчивал обрезку бананового дерева, листья громоздились у его ног. Слова Бо витали в воздухе между нами. У меня заболело сердце, и смешанные слезы счастья и печали хлынули из глаз.

– Я говорю правду, – негромко сказал Бо. – Мне кажется, не было ни одной ночи, когда бы я не думал о том, что произошло между нами в твоей студии.

– Не надо, Бо, – остановила я его, положив палец на его губы. Он быстро поцеловал его и прижал мою ладонь к своей щеке.

– Они могут делать, что хотят. Пусть думают все, что им заблагорассудится. Они могут отослать тебя или меня, угрожать, но им не удастся вырвать тебя отсюда, – проговорил Бо, прижимая мою руку к своему виску, – и отсюда, – добавил он, прижимая мои пальцы к сердцу. Я почувствовала, как быстро оно бьется, и оглянулась, чтобы убедиться, что нас никто не видит, а Бо притянул меня к себе и прижался губами к моим губам.

Это был долгий, но нежный поцелуй, от него мурашки побежали у меня по шее и в груди потеплело. Его поцелуи подтверждали ту страсть, что мы оба испытывали сейчас, пронизывая нас электрическими разрядами. Они пробуждали воспоминания о его прикосновениях, его пальцах на моих руках, плечах, моей груди. Его теплое дыхание возрождало видение его обнаженного тела в тот день, когда он заставил меня нарисовать его. Как у меня тогда тряслись руки! Мои пальцы дрожали и сейчас. Желание в глубине меня полыхнуло так сильно, что напугало меня, и мне вдруг захотелось развернуться и убежать вместе с Бо. Бежать, бежать, бежать, пока мы оба не окажемся наедине в каком-нибудь темном, уютном месте и обнимем друг друга так крепко, как еще никогда не обнимали. Бо рождал во мне ощущения, о существовании которых я и не подозревала, заставляющие забыть обо всех запретах, и невероятно чувственные мысли. Если бы я дала им волю, я не сумела бы их укротить.

Я отодвинулась от Бо.

– Мне нужно идти, – произнесла я.

Он кивнул, но стоило мне повернуться, как Бо схватил меня за руку.

– Подожди, – попросил он. – Я хочу отдать тебе это, пока мы одни. – Его рука нырнула в карман и достала маленькую белую коробочку, перевязанную тонкой розовой ленточкой.

– Что это?

– Открой, – предложил Бо, кладя коробочку мне на ладонь. Я медленно сделала это и достала золотой медальон на золотой цепочке. В середине подвески расположился крохотный рубин, а осколки алмазов окружали его.

– Ах, Бо! Как красиво! Но это украшение, должно быть, очень дорогое.

Он пожал плечами и улыбнулся, показывая, что я не ошиблась.

– А теперь открой медальон, – велел Бо, и я повиновалась.

Внутри на одной стороне оказалась его фотография, а на другой – моя. Я рассмеялась и быстро поцеловала его в щеку.

– Спасибо, Бо. Это замечательный подарок. Я немедленно надену его, – сказала я. – Помоги мне застегнуть цепочку. – Я протянула ему украшение и повернулась к нему спиной. Бо опустил подвеску мне на грудь и застегнул замок. Потом чмокнул меня в шею.

– Теперь, если какой-нибудь парень захочет подобраться к тебе поближе, ему придется справиться со мной, чтобы коснуться твоего сердца, – шепнул Бо.

– Никто не приблизится ко мне настолько, – пообещала я.

– Руби! – услышали мы голос моего отца. – Уже пора, дорогая.

– Иду, папочка.

Мы с Бо двинулись обратно. Папа и Эдгар подняли Жизель, вынесли с галереи и усадили ее на заднее сиденье «роллс-ройса». Инвалидное кресло уже сложили и уложили в фургон.

– Доброе утро, Бо, – поздоровался мой отец.

– Доброе утро, месье.

– Как дела дома?

– Отлично, – ответил Бо. Несмотря на то, что прошло время и раны зарубцевались, им было трудно разговаривать друг с другом. Дафна неплохо постаралась, чтобы сделать из происшедшего сенсацию и усугубить ситуацию.

– Готова, Руби? – обратился отец ко мне, отводя взгляд от Бо. Папа знал, каково это – расставаться с тем, кого любишь. Его глаза были полны сочувствия.

– Да, папочка.

Он сел в машину, я повернулась к Бо, чтобы поцеловать его на прощание. Жизель высунулась в окно.

– Давай уже, не могу я здесь сидеть, пока мы не едем.

Бо улыбнулся ей и поцеловал меня.

– Я позвоню, как только смогу, – шепнула я.

– А я приеду, как только подвернется случай. Я люблю тебя.

– Я тоже, – быстро отозвалась я, обежала машину кругом и села на свое место.

– Ты мог бы и меня поцеловать на прощание, Бо Андрис. Не так уж давно ты пользовался каждой возможностью, чтобы это сделать, – заметила Жизель.

– Мне не забыть тех поцелуев, – пошутил Бо и, наклонившись, быстро чмокнул ее.

– Какой же это поцелуй, – сказала моя сестра. – Ты, наверное, разучился. Вероятно, тебе нужен опытный человек, чтобы снова научить тебя. – Жизель зыркнула на меня и добавила: – Может быть, ты потренируешься, пока нас не будет. – Она рассмеялась и откинулась на спинку сиденья.

Отец переговорил с шофером фургона, повторив с ним маршрут до Батон-Ружа и до школы, на случай если они потеряют друг друга из виду.

– А это что? – спросила Жизель, увидев медальон у меня на груди.

– Подарок Бо.

– Дай-ка посмотреть. – Она наклонилась и взяла украшение. Мне пришлось нагнуться, чтобы сестра не сорвала цепочку с моей шеи.

– Осторожнее, – предупредила я.

Жизель открыла крышку и увидела наши фотографии. Рот у нее приоткрылся, она взглянула в окно на Бо, говорившего с Эдгаром.

– Он никогда не дарил мне ничего подобного, – сердито сказала моя сестра, – и, если честно, Бо вообще ничего мне не дарил.

– Может быть, он думал, что у тебя все есть, – ответила я.

Жизель отбросила подвеску мне на грудь, развалилась на сиденье и надулась. Папа сел за руль и взглянул на нас.

– Все готовы? – спросил он.

– Нет, – буркнула Жизель. – Я никогда не буду к этому готова.

– Мы готовы, папочка, – ответила я. Я взглянула сквозь стекло на Бо и проговорила одними губами: «До свидания. Я люблю тебя». Он кивнул. Отец завел мотор, и мы тронулись в путь.

Я обернулась, чтобы взглянуть сквозь заднее стекло, и увидела на галерее Нину и Венди. Они махали нам вслед. Я помахала им, Эдгару и Бо. Жизель отказалась повернуться и помахать всем на прощание. Она смотрела прямо перед собой, в ее глазах полыхала ненависть.

Когда мы подъехали к воротам, я медленно подняла глаза вверх, осматривая огромный дом, пока мой взгляд не уперся в окно, где занавески были открыты. Я не отводила глаз и, когда тень сдвинулась, заметила, что Дафна смотрит вниз, на нас.

На ее лице сияла улыбка, выражающая глубокое удовлетворение.

2

ЕЩЕ ДАЛЬШЕ ОТ ПРОТОКИ

Пока машина выезжала из Садового района и направлялась к скоростному шоссе, которое должно было привести нас к Батон-Ружу, Жизель неожиданно притихла. Она прижалась лицом к оконному стеклу и смотрела на оливково-зеленый автобус, куда-то спешащий вниз по эспланаде, завистливо оглядывала людей, сидящих в уличных кафе, словно могла ощутить аромат кофе и свежеиспеченных булочек. Новый Орлеан всегда казался переполненным туристами, мужчинами и женщинами с фотоаппаратами, висящими на шее, и путеводителями в руках, разглядывающими особняки или памятники. В некоторых кварталах города жизнь текла лениво и спокойно, а другие улицы казались суетливыми и суматошными. Но город обладал своим характером, своей собственной жизнью, и невозможно было жить здесь и не стать его частью или не дать ему возможности стать частью тебя.

Когда мы проезжали под нависшим шатром раскидистых дубов, мимо великолепных особняков и участков, засаженных магнолиями и камелиями, я вдруг тоже загрустила. Это чувство удивило меня. Я и не думала, что уже привыкла считать это место своим домом. Вероятно, из-за папы, Нины, Эдгара и Венди и, конечно же, из-за Бо я ощутила свою причастность к этому миру. Я поняла, что буду скучать об этом уголке планеты, который я стала называть своим около года назад.

Мне будет не хватать Нины, ее великолепной стряпни, ее суеверий и ритуалов, чтобы отогнать дьявола. Я буду скучать без их перепалок с Эдгаром, когда они спорили о свойствах той или иной травы или о дурном глазе. Я буду скучать по Венди, по тому, как она напевала себе под нос за работой. И я буду скучать по сияющей, теплой улыбке папы, встречавшей меня каждое утро.

Несмотря на то напряжение, что создавала Дафна с момента моего приезда в Новый Орлеан, я понимала, что буду скучать по этому великолепному дому, с его огромным холлом, впечатляющими картинами и статуями, его богатой, старинной мебелью. Как мне было страшно в первые дни выходить из комнаты и спускаться по величественной лестнице, словно я была принцессой в замке. Смогу ли я забыть тот Первый вечер, когда папа привел меня в комнату, которая должна была стать моей, открыл дверь и я увидела огромное ложе с пухлыми подушками и покрывалом из вощеного ситца? Я буду скучать по картине над моей кроватью, изображающей молодую женщину, кормящую в саду попугая. Мне будет недоставать моих огромных шкафов и гигантской ванны, в которой я могла лежать часами.

Я так удобно устроилась в нашем доме и, что скрывать, немного избаловалась. Я выросла в акадийском домике – избушке на курьих ножках, – построенном из кипарисовых бревен, с жестяной крышей, где комнаты не больше, чем некоторые из шкафов в доме Дюма, и готова была почувствовать благоговение перед тем, что на самом деле было моим домом. Я, конечно же, буду скучать по тем вечерам, когда я сидела во внутреннем дворике с книгой, а сойки и пересмешники летали вокруг и усаживались на перила бельведера, чтобы взглянуть на меня. Мне будет не хватать запаха океана, приносимого бризом, и изредка доносящегося звука корабельной сирены.

«И все-таки у меня нет права чувствовать себя несчастной, – подумала я. – Папа потратил немало денег, чтобы отправить нас в эту частную школу, и сделал он это для того, чтобы наша жизнь не стала серой и печальной, чтобы мы могли наслаждаться нашей юностью, не отягощенные тяжким бременем былых прегрешений, о которых мы узнали и постарались понять их причины. Может быть, со временем радость вернется в папину жизнь. И, возможно, тогда мы снова будем вместе».

Вот такая я и есть. Верю в голубое небо, когда на горизонте только темные тучи, верю в прошение, когда существуют только гнев, ревность и эгоизм. Если бы только Нина на самом деле знала такой ритуал, заклинание, обладала бы такой травой или старой костью, чтобы мы могли провести ими над домом и его обитателями и прогнать черные облака, поселившиеся в наших сердцах.

Машина повернула, и нам пришлось остановиться, чтобы пропустить похоронную процессию, что еще только усугубило мое неожиданно нахлынувшее отчаяние.

– О Господи! – простонала Жизель.

– Всего несколько минут, – отозвался отец. Шесть негров в черных пиджаках играли на духовых инструментах и раскачивались в такт музыке. Следовавшие за ними люди несли свернутые зонты, многие раскачивались в том же ритме. Я знала, что, если бы Нина оказалась с нами, она увидела бы в этом дурное предзнаменование и бросила бы в воздух один из своих магических порошков. Позже кухарка зажгла бы синюю свечу, чтобы быть уверенной в успехе. Я инстинктивно нагнулась и провела пальцами по заговоренной монете, которую она мне дала.

– Это что такое? – спросила Жизель.

– Так, пустячок, Нина дала мне на счастье, – объяснила я.

Моя сестра фыркнула.

– Ты до сих пор веришь в эти идиотские басни? Меня это смущает. Сними талисман. Мне не хочется, чтобы мои новые подруги знали, что у меня такая отсталая сестра, – приказала она.

– Ты веришь в то, во что хочется тебе, а я верю в то, во что хочется мне.

– Папочка, скажи ей, что она не может везти с собой в «Гринвуд» все эти дурацкие брелки и прочую ерунду. Она наносит вред семье. – Жизель снова повернулась ко мне. – И так будет непросто скрыть твое происхождение, – пожаловалась она.

– Я не прошу тебя, Жизель, окутывать тайной мою жизнь. Я не стыжусь моего прошлого.

– А следовало бы, – хмыкнув, заметила сестра, разглядывая похоронную процессию с таким видом, словно ее раздражало, что кто-то осмелился умереть и устроить свои похороны именно тогда, когда ей требовалось проехать.

Как только процессия освободила дорогу, машина тронулась, и папа свернул к выезду на скоростное шоссе, ведущее к Батон-Ружу. И именно в этот момент реальность происходящего снова навалилась на нее.

– Я расстаюсь со всеми моими друзьями. Потребовались годы, чтобы обзавестись хорошими подругами, и теперь все в прошлом.