Его «шкоду» чуть занесло на повороте; она поехала по грязному неровному шоссе, которое выглядело таким старым и убогим среди молодой зелени пшеницы. Зима тащилась еле-еле, проливая холодные дожди — мерзкая погода для строителей. В город спешили после смены, в город, потемневший и промокший, но под крышу, поскорее с открытых площадок. Разве нормальный человек вроде инженера станет скитаться как неприкаянный в такую слякоть, вместо того чтобы засесть за свои любимые чертежи в теплой комнате?

— А я, по-вашему, что делал, черт побери, — разве я не пытался узнать правду?!

Климент свернул к площади, вымощенной белыми скользкими плитами. Открытые зонтики. Два-три столика, которые вытащили слишком рано, витрины с мокрыми стеклами. Остановив машину, огляделся — четырехугольное пространство, огороженное домами эпохи Возрождения, чудом уцелевшая старинная приветливая часовня за сеткой ветвей, усыпанных твердыми красноватыми почками, городские часы с мастерски разрисованным циферблатом. Летом это местечко выглядит, вероятно, вполне прилично, может быть, даже прелестно, подумал он. И вдруг за затуманенным стеклом заметил Теофану Доросиеву: она сидела за столиком возле самой витрины. Климент подошел к ней.

— Угроза того, что Жанин подаст на вас в суд, не позволяет вам больше принимать участие в расследовании этого дела. Но...

— Можно присесть?

Фани осмотрелась вокруг — свободных стульев было хоть отбавляй. Море ярко-красных стульев.

— Ах да, «но».

— Для компании, — добавил тихо следователь.

Фани пожала плечами и потушила сигарету в пепельнице.

— Да, именно так. Пит, ваше отстранение вовсе не означает, что вся проделанная вами работа пропала зря и Жанин сорвалась с крючка, на который вы ее зацепили. Мы будем продолжать расследование, а вы сможете помогать нам, предоставляя полезную информацию, если таковая будет. Но формально я вас отстраняю и, следовательно, снимаю напряженность. Если вы будете продолжать заниматься этим делом, ситуация только ухудшится. А так, возможно, ваши заслуги в раскрытии преступления в ресторане вам зачтутся, — если, конечно, мы когда-нибудь разберемся во всей этой путанице.

— Ваше дело.

Вошла женщина с полной корзинкой цветов — полураскрытых, наполненных ледяной нежностью. Купив букетик, Климент положил его рядом с чашкой чаю, о которую Фани грела ладони. Она кивнула, но к цветам не притронулась. Климент заказал чай и два пирожных.

Снова наступила долгая пауза.

— Я не курю, — сообщил он, — и люблю сладкое.

— Ну так что, как вам такая перспектива? — вздохнув, спросил Стрэпп.

Фани посмотрела на него безразлично.

Он отвел глаза. Ему была непонятна эта некрасивая девушка со своей странной двойной жизнью. Богата, пресыщена достатком и одиночеством. Ищет на стройке романтическую любовь.

— Да плевать мне, признают мои заслуги или нет.

— Вспомнила, — сказала Фани. — У него есть брат — где-то на Дунае. Он мне сам рассказывал...

— Что именно?

— Тогда вы тем более ничего не теряете. Лейтенант, у вас полно работы. У вас сотрудники, которыми надо руководить. Я не хочу, чтобы эта сука и дальше мешала вам заниматься своим делом.

— Что вместе построили дом, а после он подарил свою часть дома брату...

Следователь кивнул. Он уже посетил единственного брата исчезнувшего инженера. В глазах брата метались страх и возбуждение — впервые в его дом явился человек такой таинственной профессии, связанной со всякими ужасами. Какую беду накликал на него Стилиян? Бедный, с ним они давно разлучились, и то, что он помнил и мог рассказать, сейчас уже не имело значения.

Декер ничего не ответил. Голова у него все еще гудела, словно разбуженный улей. Усилием воли он успокоил дыхание, и на него сразу обрушились звуки просыпающегося города, которых он до этого не слышал — чириканье птиц, собачий лай, далекое стрекотание вертолета, приглушенный шум машин.

— Хотите еще чаю? А может, коньяку?

— Можно.

— Мы с вами будем ежедневно обсуждать ход расследования, — сказал Стрэпп. — Главное, чтобы вы формально в нем больше не участвовали. Руководство расследованием я возьму на себя.

Принесли коньяк, и Фани машинально глотнула его.

— Пожалуйста, берите. Мне вообще все равно, кто будет руководить — главное, добиться результата. Я твердо убежден, что тринадцать... нет, четырнадцать человек погибли из-за этой твари. Она должна ответить за все!

— У меня дома разные коньяки...

Поморщилась, отодвинула рюмку в сторону.

— Если это ваше обвинение будет подкреплено серьезными уликами, она ответит по полной программе. Не волнуйтесь, я сам всем займусь.

— Ты что-нибудь еще можешь вспомнить о нашем инженере?

Она нервно закурила — несмотря на плакат, кричащий у нее над головой: «Не курить!» Следователь оглядел Фани — пальто куплено в магазине готового платья, но воротник — из дорогого меха. Перчатки вязаные, а сумка стоит ползарплаты.

Декер окинул взглядом своего шефа — тот был явно напряжен, рассержен и расстроен. Определить, насколько искренне он говорит, было невозможно.

— Удивляюсь, — сказал следователь, — почему ты не живешь в своей прекрасной квартире, в подходящей среде, не работаешь на каком-нибудь софийском заводе... или в институте.

Она скривила рот, выражая, очевидно, свое отношение к «софийскому институту».

Стрэпп вынул из кармана носовой платок и вытер с лица пот.

— Представьте себе, мое наследство — приманка для этой «подходящей» среды. Незаметно, потихоньку — раз... И оказываешься в мышеловке...

— Инженер Христов не из их числа?

— Позвоните Данн и Оливеру, — сказал он. — Вы ведь им доверяете, не так ли?

Фани молчала, охватив ладонями чашку.

— Полностью.

— Нет, — ответила наконец, понизив голос. — Даже когда я ему все откровенно... все!

— В таком случае мы попросим их провести осмотр места преступления, собрать улики и поговорить с патологоанатомом. Расследованием обстоятельств смерти Дэвида Гаррисона будут заниматься они. Договорились?

— Когда это было?

— Договорились, — согласился Декер после некоторой заминки.

— Незадолго до его исчезновения.

— Ты ему сказала, что у тебя большое состояние?

Стрэпп еще раз промокнул платком лоб.

— Я пригласила его на ужин!

— Знаете, Декер, хотя вы в это, конечно, не верите, Дэвид Гаррисон в самом деле мог умереть от передозировки. Он ведь наркоман со стажем.

— Куда?

— К себе домой. В Софию.

— Для Жанин это очень удобно.

— Ну и как?

Стрэпп промолчал. Декер зажмурился, затем снова открыл глаза.

— Никак. Вы почему смеетесь?

Бедный Христов! После жадной до любви Марии он, кажется, налетел на Фани. И она тоже готова была его озолотить, покупая его неподкупную любовь.

— Я все понял... сэр.

— И он не обрадовался машине? Даче на берегу моря? Она ведь только тебе принадлежит, одной тебе, верно?

— Я ему их предложила.

— А теперь отправляйтесь домой, — приказал Стрэпп.

Следователь пристально смотрел на нее. Отказаться от такого богатства? Жест, в наше время необъяснимый и именно поэтому такой достойный. И девушка эта — злая и настырная, твердая в своих убеждениях и смелая, но тоже достойная уважения. Другое, более тщеславное и ленивое существо мигом нашло бы себе подходящую пару. Не теряя времени на крепкий орешек, такой, как инженер Христов.

— Лучше я поеду в отделение.

— Ну, — сказал Климент дружелюбно, — расскажи мне как можно подробнее об этом ужине. Ты ведь все помнишь, не так ли?

— Хорошо, не возражаю. Езжайте в отделение, руководите своим отделом. У нас у обоих полно работы. — Стрэпп повернулся к лейтененту спиной и рысцой побежал обратно к дому Дэвида Гаррисона.

Ее лицо будто окаменело — она смотрела с выражением глухонемой, которой незнаком живой и светлый поток человеческой речи.

— Зачем? — спросила она наконец и потупилась.

— Малейшая подробность важна для дела, понимаешь? Случайное слово может вытащить его оттуда, где он сейчас находится...

— Надеюсь, — перебила Фани, — вы не думаете, что я заперла его в шкафу?

Следователь заказал вторую чашку чаю — сырость наплывала вместе с ароматом гор и оголенных круглых холмов. Фани взяла букетик, рассмотрела его, понюхала.

— Вдали от снега и ветра они быстро вянут...

— Как прошел ужин? О чем говорили?

26

— Обо всем. Мать у него рано умерла. Вырастила его тетя, годами старая, но духом молодая. Я ему рассказала о моем ухажере, который изображал супермена. Как этот «супермен» повалил меня на ковер — с целью, как говорится, изнасилования, но галантно... Я вышвырнула его, и тогда он послал свою бабку просить моей руки. Официально, как в добрые старые времена. Ну и речистая была бабка! Я чуть было не согласилась. Люблю пожилых людей.

— Он наотрез отказался от твоего богатства?

— Мы попросили провести полный токсикологический анализ, включая газожидкостную хроматографию, — докладывал Оливер. — Хотим проверить, не было ли в организме Дэвида Гаррисона транквилизаторов...

— Ага.

Фани кивнула и сделала глупое лицо.

— То есть препаратов, которые лишают человека контроля над собой, ослабляют его волю, после чего с ним можно делать все что угодно, — пояснила Мардж. — Мы также проверяем, не было ли в шприце цианида, мышьяка, таллия, какого-либо другого яда или тяжелого металла.

— Он говорил что-нибудь?

— Но я не думаю, что мы обнаружим что-нибудь необычное, — сказал Оливер и пригладил руками волосы.

— Тары-бары... так, что-то незначительное.

— Это еще почему? — спросил Декер.

— Неужели?

— Представьте, да.

— Во-первых, в ходе обыска нам стало ясно, что у парня был свой личный запас наркотиков. Да, конечно, кто-то мог их подбросить, но, на мой взгляд, они хранятся у него давно.

Опять достав сигарету, она щелкнула дорогой зажигалкой. Узнать бы еще хоть какую-нибудь мелочь... Разве сейф с драгоценностями не отпирается маленьким ключиком?

— Расскажи мне, как прошел вечер. По порядку. У тебя хорошая память, и этот человек был тебе небезразличен.

— Кроме того, от Гаррисона буквально смердело спиртным, — добавила Мардж. — Мы сделали экспресс-анализ прямо на месте происшествия. Содержание алкоголя в крови — ноль двадцать пять.

— Хотите, чтобы я призналась, что у нас были интимные отношения? Ну хорошо. Было. Но, как говорят у нас в бригаде, прочной сварки не получилось.

— О, боже! — Декер передернул плечами. — Этот парень был проспиртован насквозь.

— Какова причина?

Она нехотя зевнула, сигарета между ее пальцами потухла.

Оливер кивнул.

— Собака и та чувствует, когда ее любят. А я читаю на французском Альфреда де Мюссе. Представляете?

— С трудом. Почему вы делаете вид, что плохо воспитаны?

— Пожалуй, он проделал за Жанин половину грязной работы, напившись до коматозного состояния. После этого Жанин оставалось только проникнуть в квартиру и ввести ему в вену наркотик.

— Чтобы произвести впечатление. Вот вы уже перешли на «вы», ожидая, что я вам покажу свое настоящее лицо — благовоспитанное. Людей раздражает плохое воспитание. И, засучив рукава, они начинают перевоспитывать. Один мой знакомый — настоящий грубиян, но способный работник — получил изолированную комнату в общежитии. Там он будет размышлять о своем плохом воспитании. А нас, хорошо воспитанных, селят по четыре человека вместе... в назидание.

— Следов взлома при осмотре входной двери не обнаружено, — сообщила Мардж. — Но это ни о чем не говорит. У Жанин есть ключ.

— Расскажите мне что-нибудь об ужине!

— Она признала это?

— Тайная вечеря на двоих? Она была самой обыкновенной.

— Например?

— Да, сразу же.

— Я кисла в своем белом «мерседесе» на автобусной остановке, шел дождь, стояла мрачная погода, чрезвычайно подходящая для убийства... Я его позвала, и он обрадовался. В такой дождь, говорит, испортится новая шляпа. Он купил новую шляпу, она ему не шла. Тебе нужно жениться, сказала я, чтобы было с кем советоваться насчет покупок.

Декер потер ладонью лоб.

— Ему понравился ваш «мерседес». Чудная машина.

— Так... Вы ее уже видели? Ни кровавого пятна, ни рваной пробоины от пистолетной пули. Жаль!

— Когда у человека содержание алкоголя в крови ноль двадцать пять, он ничего уже толком не видит, а о том, чтобы найти вену и попасть в нее иглой, и вовсе речи быть не может, — сказал он.

— Ну а дальше?

— Мы поругались. Ненавижу, чтоб мною командовали, особенно когда я за рулем. С досады чуть было не наехала на телегу, которая выскочила навстречу. Мы продолжали ругаться с ним, даже когда вышли из машины. А наверху было все в ажуре: цветы, свечи... романтическая, в общем, картина. Я бросила сучья в камин, а он сделал мне замечание, что так огонь не разжигают. Он, мол, знает, как это делается. Разгорелся хороший огонь. Мы сели за стол на двоих, как в каком-то розовом романчике. Тени танцевали, волоча свои лохмотья по стенам. Теперь мне понятно, почему люди видели привидения в далекие, освещенные свечами годы. И ужин был хорош — легкий, но вкусный. Белое вино, а в конце — бренди. Магнитофон в углу, тихая музыка, старогреческая. Мы пили, курили, смеялись. Было клево, но у меня не было настроения. В этот вечер я любила его по-настоящему. Потому что он в отличие от всех мужчин не красовался, не строил из себя дурака, чтобы меня развлечь. По его глазам не видно было, что он втайне ведет счет серебру и фарфору на столе. Сказал только, что картины хорошие и дорого стоят. Рассмотрел их спокойно, с удовольствием, как на выставке. Я ему показала комнаты, ванную, мою спальню. И там я его соблазнила, лично я, под светом уличного фонаря, который горел за окном. Мне понравилось — он не охал, не стонал, как некоторые. Чистое, ровное дыхание, все в норме. Но после этого мы умолкли, и было это неловкое молчание. Ему было неудобно — он ведь почувствовал, что я его люблю. А я поняла, что он меня — нет. Женщины честолюбивы, влюбленные женщины — тем более. Не люблю проигрывать. Мужчины за мною гоняются по самым разнообразным причинам, кто — с фальшивым безразличием, кто — с неприкрытой алчностью. Некоторые объясняются в любви, более практичные говорят открыто: «Послушай, девочка, может, ты меня и не любишь, но со временем все образуется и ты убедишься, что мы созданы друг для друга». Ну и всякое такое. А этот — ничего. Привел себя в порядок, расчесал волосы маленькой расческой, которую вытащил из заднего кармана. Обычный жест, механический, умилительная аккуратность.

— А потом?

Следователь прихлебывал из чашки свой чай. Было холодно и сыро. Он поднял воротник пальто. Эта молодая женщина имела почти все и вполне могла бы быть довольной своей жизнью: гордая осанка, крепкое здоровье, много денег. Наверное, считала себя бессмертной. Любила танцы и спорт. Зарплата шла на карманные расходы. Но вот сидит — поникшая, одинокая, сломленная первой жизненной неудачей, первым человеком, который не скрывал своей независимости и самостоятельности. Какой молодой человек, рассуждал следователь, без трепета сядет в такую роскошную машину?

— А потом? — повторил свой вопрос Климент.

Исполненный сочувствия, он разглядывал ее волосы, как у празднично причесанного ребенка. А может, инженер не важничал, цену себе набивая? Обдумал роль неподкупного и принципиального человека? Был ли он искренним? Или, может, хитрил значительно более осторожно, нежели те юнцы, которые хотели заполучить богачку Теофану?

— Ну а дальше? — спросил Климент снова, вглядываясь в свежее, розовое ее лицо (молодость брала верх над всеми бедами, над всеми неосуществленными амбициями).

— На руке у Дэвида два свежих следа от иглы, — возразил Оливер. — Возможно, с первой попытки у него ничего не вышло.

— Потом я ему сказала...

...Она обняла его крепко, всей душой моля об отзывчивости и любви, в тот самый момент, когда он молча, стоя спиной к ней, одевался, чтобы скрыть неловкость после того, что произошло. Она вся впилась в него, нашла его ухо, нежные складочки под ним, поцеловала эту незащищенную частицу его тела и сказала, что все принадлежит ему. Только одно слово с его стороны — и... И то, что здесь, и дом у моря — все, стоит ему только пожелать.

— Это вообще нереально в том состоянии, в котором он находился, ясно?

— А если я не захочу?

— А может, он сначала ввел себе наркотик, а уж потом напился, — предположила Мардж. — Мы со Скоттом как раз только что обсуждали это и решили, что со стороны Жанин было бы очень глупо прикончить Дэвида именно сейчас...

Он сказал это в шутку — но уже оттолкнул ее обидным несогласием, вызвав этим ее недоумение и взрыв гордости, которая помогла ей скрыть боль, чтобы он ничего не почувствовал.

— И тем самым лишь усилить подозрения в отношении нее.

Они снова сидели у камина, огонь угасал, разбрызгивая искры. Медленно пили бренди, жевали соленый миндаль. Болтали как старые друзья, как современные люди, и встреча в постели только освежила их дружбу, сблизила без осложнений и всяческих обещаний относительно будущего. Фани поднимала свой бокал и смотрела на умирающее пламя сквозь призму хрусталя. От огня шел свежий запах хвои, угли рассыпались с бесшумной торжественностью. Им было суждено рассыпаться и превратиться в пепел, как всякой иллюзии. Фани, сидя в глубоком кресле (одинокая владелица опустошенного царства), говорила с мучительно сжимающимся горлом о будничных каких-то эпизодиках, происшедших с кем-то на заводе, о том, что у каждого должно быть свое место в жизни, о будущей учебе в институте, потом о диссертации.

— А ведь мы знаем, что Жанин отнюдь не глупа, — продолжила Мардж. — Значит, если она это сделала, должна была иметься какая-то очень веская причина.

— Когда я упомянула о диссертации, он встал и начал ходить взад-вперед. Назвал мне несколько тем, которых я не запомнила. Обещал помочь. Я убеждена: он бы мне помог. Он всегда держал слово.

Заказав еще рюмку коньяку, она проглотила его рассеянно, точно воду.

— А именно? — спросил Декер.

— Смотрите не привыкайте, — тихо посоветовал Климент.

— Возможно, Дэвид стал о чем-то догадываться, — ответил Оливер.

— Ну так что же из этого? — огрызнулась Фани. — Можно подумать, что кому-то я очень нужна.

— Нужны всем. Всему обществу.

— О чем, например? — заинтересовался лейтенант.

Слова прозвучали назидательно, неискренне, не к месту. Пока никто не интересовался этой молодой девушкой. Никто не спрашивал, довольна ли она собой или несчастлива, одинока. Пьет ли она бренди или довольствуется чашкой чаю из лекарственных трав. Людей на заводе много, и все они захвачены своей огромной, страшной игрой с огнем да железом. Они выползали изможденные, мокрые от пота и расходились — каждый к своим заботам и незавершенным делам.

— Не исключено, что Дэвид узнал о каких-нибудь махинациях, которые Жанин планировала проделать с его частью наследства, — сказала Мардж.

— Что-нибудь еще он вам говорил?

Фани приподняла плечи, так и застыв в этой позе. А следователь подумал, как быстро человек забывает о своей боли. Чуть только выздоровеет. Или: чуть только причина боли исчезнет.

— А может быть, Дэвид хотел вложить во что-то свои деньги, и тут вдруг выяснилось, что Жанин намерена распорядиться ими совсем по-другому? — высказал свое предположение Оливер.

— Он пошел пешком. Хотел поразмяться. Собирался переночевать у какого-то друга где-то поблизости. Потом посмотрел на часы и сказал, что успеет на поезд — на последний. Я слишком быстро закрыла за ним дверь. До сих пор об этом жалею. Может, я его обидела? Не знаю.

— Вполне вероятно и то, что Жанин могла захотеть прибрать к рукам все деньги брата, включая и те, что должны были достаться ему не по достижении определенного возраста, а сразу, — заметила Мардж.

— Вы встречались после этого?

— В столовой. Один раз были в кино. Он меня проводил до общежития и сказал, что годен на все, кроме женитьбы. Для брака, говорит, необходим талант, призвание, а ему их не хватает — пока. «Извини, — говорит, — может, я тебя огорчил...» Я не стала ему говорить, что каждый таков, каков есть. Почему меня должен потрясти факт, тем более очевидный? Сказал, что уже сейчас ревнует меня к тому, кто станет моим супругом. Я ответила, что это все выдумки. А вы как считаете?

— У нас с Фарреллом возникло как раз такое опасение, — сказал Декер. — Именно по этой причине я и поторопился послать Скотта переговорить с Дэвидом Гаррисоном.

Я перевернула страницу, но дальше оказались пустые листы. Просмотрела до конца — ничего. Наконец, на последнем развороте обнаружилась выцветшая бумажка. Я разворачивала ее с превеликой осторожностью, потому что при любом резком движении пальцев она грозила рассыпаться в прах. Это оказалось официальное письмо из детективного агентства.

— О чем переговорить?

— Я не знаю этого человека, — сказал Климент. — Но знаю, что в человеческой жизни бывают разные случайности, настроения, невероятные всякие события. Может, он смог бы вас полюбить по-настоящему, на всю жизнь.

— О том, что, если Жанин сработает быстро — то есть уберет Дэвида прямо сейчас, пока деньги, которые она и ее брат должны получить сразу же, еще не распределены между двумя наследниками, — у нее есть все шансы унаследовать не только свою, но и его часть этих средств.


Уважаемый мистер Таттертон,
Как вам уже известно, мы обнаружили, что ваша приемная дочь проживала в горах Западной Вирджинии. В предыдущем послании я информировал вас об условиях, в которых она находилась, а также о том, что она ждала ребенка.
Боюсь, что в этот раз у меня плохие новости. Вчера агент, который непосредственно занимался вашим делом, сообщил, что у него есть сведения о кончине вашей приемной дочери. Она умерла при родах. Агент сообщил, что она была лишена профессиональной медицинской помощи, и роды начались в горах, в отдаленном селении. Примите мои соболезнования.
Агент также сообщил, что ребенок ее жив. Это девочка.
Жду от вас дальнейших распоряжений.
С уважением,
детектив Л. Стэнфорд Бэннинг.


В кабинет Декера вошел Уэбстер и, подвинув себе стул, уселся рядом с Оливером.

Я почувствовала, что мне нечем дышать. Какой же затхлый, спертый воздух в этих стенах.

— Может быть, — сухо ответила Фани. — Но, в общем, я сама отвечаю за свою жизнь.

— ЭННИ!

— Возможно, она рассчитывала, что ее деньги пойдут ей, а деньги Дэвида можно будет использовать для уплаты налогов.

— Бывает просто необходимо взять себя в руки и настроиться на полезные дела...

Это звал меня Люк.

— Если, — перебила она, — что-нибудь невероятное не собьет с толку. На всю жизнь...

— Я здесь!

— То, что ее не привлекли к ответу за расстрел в ресторане «Эстель», видно, вскружило ей голову, — заговорила Мардж. — Когда люди так стремятся к деньгам и власти, они становятся высокомерными и начинают относиться к другим людям с презрением.

Вдруг повеселев, Фани посмотрела на него и открыла свою кожаную сумку.

Он был уже в дверях.

— Не надо, — встрепенулся Климент, — оставьте, мне было приятно посидеть с вами.

— Все, кого мы ждали, прибыли, Энни. Где же ты бродишь? Пора… — сказал Люк. Я кивнула. — Что ты здесь делала?

— О высокомерности Жанин нам всем прекрасно известно, — поддержал ее Оливер. — А болван Стрэпп еще и потворствует этой гадине.

— Да вот сидела… читала.

6

— Читала? Что? — Он подошел ко мне.

— Да, гнусная баба! — пробормотала Мардж.

— Одну невероятную, грустную, но очень красивую историю — историю жизни моей бабушки. — Я проглотила слезы, но муж успел заметить их.

В ручной клади, которую родители привезли Теофане из Ливии, она нашла книгу в помятой мягкой обложке. В заголовке странно сочетались и вопрос, и напоминание: «Ты помнишь еще обо мне, дорогой Джерри?» Книжонка стоила столько же, сколько пакетик жевательной резинки или бутылка кока-колы. Умостившись как следует, удобно подбив подушку, усталая после хождения по пустынным воскресным улицам, Фани проглотила ее до полуночи. В книге рассказывалось, как молодая миллионерша обнаруживает, что жених влюблен в ее деньги, а она мечтает, чтобы ее любили ради нее самой. Поступив на работу под чужим именем, ездит в метро, одевается в магазинах готового платья, носит очки, как все секретарши. Очень скоро ее шеф, владелец фабрики, безумно влюбляется в свою «бедную» секретаршу. И она в него. Она исповедуется — рассказывает ему, кто она есть и с какой целью прибегла к маскараду. Фабрикант разочаровывается: ведь он тоже мечтал о бедной девушке, которая будет его любить! Они расстаются. Миллионерша с разбитым сердцем возвращается в свое роскошное жилище. Тридцать страниц терзаний...

— Еще какая гнусная! — подхватил Оливер. — Ну да ничего. Эта стерва может заткнуть рот тебе, мне, но даже она не в состоянии проделать это со всем отделом убийств, хотя и очень старается.

Развязка происходит в сочельник. Идет пушистый снег. Несчастные влюбленные случайно встречаются где-то на углу улицы. Она роняет подарки, перевязанные шелковой лентой. Он медленно снимает свой новый котелок. Снег падает на его кудрявые волосы. Еще три страницы объяснений в любви. Поцелуй под заснеженным фонарем...

— Пойдем, Энни, милая. Этот дом полон тоски и печали. Пойдем, тебе здесь нечего делать.

Фани бросила книгу. Потом, подняв ее, положила на тумбочку. Съела апельсин, а мысли все кружили вокруг фальшивой секретарши, судьба которой была чем-то похожа на ее судьбу.

— Если Жанин вот так избавилась от своего брата, — значит, она окончательно обнаглела, — констатировал Уэбстер.

— Да, конечно. — Я улыбнулась. Как же красив он, как обаятелен! Наверное, таким же был его дед. Я встала. Люк взял меня за руку и привлек к себе. Мы пошли к выходу, но на пороге я остановилась.

Фани заботилась о своей бабушке, которая порядком надоела ее родителям, и теперь они разъезжали по Африке, зарабатывая свои деньги в джунглях. Как-то бабушка рассказала историю одной прошедшей жизни, в которой двигались, говорили и делали все остальное давно умершие люди. Фани поражало то, что мертвые походили на теперешних живых людей. И на нее в том числе... Она узнала о девушке Кларе Цек, словачке, ближайшей подруге бабушки, которая умерла от туберкулеза. «Представь себе, — говорила бабушка, — она умерла всего в три дня». Ее глаза наполнялись слезами, которые, однако, не проливались и не текли по щекам. Будто эта Клара умерла три дня назад, думала Фани. Жених бабушки погиб в ночь перед окончанием Балканской войны. Она не хотела никого другого себе в мужья, но ее вынудили, и она вышла замуж за богатого коммерсанта. В этом месте рассказа она сжимала руку своей внучки и говорила: «Брак должен быть по любви, доченька! Не выходи из-за денег. Все, что у меня есть, будет твоим. Ищи такую любовь, о которой в сказках сказывается, голую и босую. Деньги, даже если они зарыты глубоко в земле, светятся и манят. Пусть сначала тебя полюбят, а потом уж твое наследство. Я вышла за своего мужа из-за денег, не любила его и всю жизнь расплачивалась за его добро. Бедняга, он был неплохой человек. Но только ты похожа на меня». Фани смотрела на лошадиную физиономию бабушки и вздыхала.

— Что такое?

— Нельзя исключать и того, что ей просто повезло и Дэвид действительно сам ввел себе чересчур большую дозу, — сказала Мардж. — Фортуна улыбается даже самым нехорошим и злым людям.

Потом бабушка совсем ослабела, как-то выцвела, у нее часто был такой вид, будто она перепила, хотя она не пробовала даже швепса. Она переживала за внучку, подозревала, что та встречается с мужчинами, и боялась, что она выйдет за какого-нибудь проходимца. Все хотела поговорить с ней серьезно, но два события поколебали ее авторитет у Фани. Однажды она потерялась в сутолоке, среди незнакомых людей, и какая-то женщина привела ее домой, поддерживая за талию. В другой раз старушка вошла в кладовку, взяв с собой зажженную свечу и совершенно позабыв о том, что есть свет электрической лампочки. Возник небольшой пожар. Бабушке казалось невозможным после всего этого вести серьезные беседы с любимой внучкой. Она написала ей письмо, заклеила конверт и сошла вниз, чтобы опустить этот официальный документ в почтовый ящик. Фани его не получила, потому что, по ее предположению, бабушка забыла написать адрес, и девушка осталась без прощальных напутствий. Они были прощальными, потому что сразу после этого у бабушки началась сердечная недостаточность, и в суматохе, между телефонными разговорами и телеграммами в Африку, Фани впервые увидела мертвого человека — свою любимую бабушку.

— Ничего. Просто хочу положить эту тетрадь на место. История, написанная в ней, принадлежит Фартинггейлу. Его стены хранят память о ее героях.

— Может, соседи видели или слышали что-нибудь подозрительное? — спросил Декер.

Две одноклассницы Фани, которым были известны подробности, связанные с наследством, заявили: «Теперь у тебя полно денег!»

Я аккуратно убрала старый дневник в ящик стола, потом еще раз оглядела унылую комнату и чуть ли не бегом вернулась к Люку.

— Нет, ничего.

Мы спустились вниз по широкой лестнице. Внезапно я замерла. Мне показалось, что где-то слышится детский смех и тоненький голосок: «Ли! Ли!» Я улыбнулась.

И они вглядывались в нее, чтобы понять, сколь велика перемена, происшедшая с ней. «Ты выйдешь замуж?» — спрашивала одна. «Что ты! — возмутилась Фани. — Меня будут добиваться из-за наследства, если узнают...» — «Они будут правы!» — сказала вторая и быстренько заказала себе еще порцию мороженого за счет наследницы. Обе подружки стали пить виски и джин и требовать сигареты «Кент», даже что-нибудь получше. Фани пригласила их на обед в ресторан «Копито» по случаю окончания учебного года. Они заказали самые дорогие блюда, отвлекаясь разговорами об открывшейся внизу панораме, вели себя как девицы, чье дело исключительно состоит в том, чтобы обедать в первоклассных ресторанах. Фани называли «старой подругой». Потому что старая дружба является, думали они, залогом справедливого раздела богатого настоящего. А ведь это была слепая случайность, которая выпала именно ей, как любая вещь, которая сваливается с неба. То, что Фани оказалось счастливицей, а не Кати или Павлинка, вовсе не означало, что им тоже не выпадет удача. У приятельниц разгулялся аппетит, они заказывали дорогие закуски и белые вина, охлажденные, словно для дипломатического приема. Все неутомимо, старательно жевали, пили и болтали. Фани с легкостью транжирила бабушкины деньги, давала чаевые, и, если какая-нибудь мелкая монета падала на пол, никто не утруждал себя нагнуться и подобрать ее.

— Что с тобой? — спросил Люк.

Лейтенант повернулся к Уэбстеру.

А родители Фани, поборов африканскую лихорадку и страшное солнце (они были инженерами-строителями), высохшие, точно корни растений в безводной местности, вернулись и ухватились за наследство. Они клеили обои, красили дерево, строгали... И произвели несложный подсчет: будут сдавать квартиру, а деньги — класть на Фанину книжку. Наклеили светлые обои, купили мебель из легкого дерева. Блестящий паркет отражал рисунок китайской вазы, Фани увидела все это на закате — свет рассыпался на драгоценные блики. Он отражался в подсвечнике и в ведерке для льда, искрился, подобно молнии, упав на обнаженную поверхность сабли дамасской стали, висевшей над камином. Ветхая мебель с потертой плюшевой обивкой превратилась в воспоминание. Фани не выказала бурного восхищения, сопровождая в прогулке по комнатам своих родителей. «Правда, красиво?» — нетерпеливо спросил отец. «Неплохо, — как можно более лениво ответила Фани. — А там что?» — «Это моя шляпа, — ответил отец. — Люблю соломенные шляпы». — «Ага!» — сказала Фани и ушла в ванную — искупаться.

— Я представила, как мой отец бегал здесь маленьким мальчиком и звал мою бабушку…

— Ну, что там с Шоном?

Угощения продолжались и отличались той же расточительностью. К Фани приклеился дальний родственник Кати — низкорослый парень с красивыми зелеными глазами. Кати рекомендовала его как стеснительного мальчика, тайно влюбленного в Фани. «Стеснительный» молчаливо и крепко, как глубоководная мидия, пристал к наследнице.

Люк только покачал головой. Мы миновали просторный коридор и сумрачный холл. Неужели откуда-то доносится музыка? У девочки Ли день рождения? Или сегодня большой прием в Фарти? Или мой отец музицирует в салоне? А может, это лишь ветер носится по пустынным залам особняка? Не знаю…

— Он съездил в колледж, вернулся обратно — вот и все.

— Он мне не нравится, — стала роптать Фани.

Мы вышли, закрыли за собой массивные двери и оставили на произвол судьбы все тайны, которые веками хранил и будет хранить Фартинггейл.

— «Хвост» за собой он заметил?

— Почему? Он такой милый, красивый. Он сирота без прописки! — сказала приятельница резко и нервно потушила сигарету.

— Если и заметил, похоже, ему на это наплевать. Он весь день занимался своими делами — в основном крутился в колледже. Возможно, он планировал убийства, но я не мог подойти достаточно близко, чтобы услышать, о чем он беседует с приятелями.

— Я прописку не даю. И потом, я не люблю сирот.

— Что-то мы не больно быстро продвигаемся, — заметил Декер, откидываясь на спинку стула.

Кати взяла свою пустую сумку с таким видом, словно там был по меньшей мере миллион.

— И у меня тоже нет отца. А ты знай, что за тобой только такие и будут волочиться!

В комнату вошел Мартинес и встал у стены, прислонившись спиной.

— Почему?

— Где тебя носило, Берт? — спросил Уэбстер, глядя на него с раздражением.

— Потому что ты богата, вот почему.

И Кати небрежно, словно светская дама после банкета, поднялась из-за стола.

— Я проверял номера машин. Как дела, лейтенант?

Позже Павлинка поведала своей везучей приятельнице:

— Все в порядке, — отозвался Декер. — Спасибо, что интересуешься. О каких номерах идет речь?

— Ты можешь не мучиться, не корпеть в университете — у тебя есть все. А я должна учиться. Я с тобой столько времени потеряла. — И укоризненно посмотрела на Фани, словно она была в чем-то виновата. — Ты знаешь, — продолжала Павлинка, — я привыкла к сигаретам, а у меня с бабками плоховато. Закажи для меня две-три пачки...

Она засунула их в пустую сетку, жизнерадостно крикнула: «Чао!» — и ушла.

— Шон после занятий, пока шел к стоянке, успел поболтать примерно с полудюжиной других парней... — начал пояснять Уэбстер.

Вечером Фани пересчитала оставшиеся деньги. Оказалось, последний веселый месяц стоил ей около четырехсот левов. Слух о полученном ею наследстве распространился далеко. Звонили знакомые, звонили полузабытые двоюродные братья и сестры, звонили родственники из провинции. Кто приходил с цветами, кто тащил подарки, уверяя, что никогда о ней не забывали. Фани пригласила к себе целую ватагу на прощальный ужин. Мальчики уходили в армию. Девочкам предстояло зарабатывать на хлеб и устраивать свое будущее в учреждениях, на заводах, в университетах. Некоторые привели с собой друзей, пожелавших увидеть богатую наследницу и подкрепиться за ее счет. Набралось человек тридцать. На столе была вязанная крючком скатерть и ваза с цветами, бутерброды, торт и мороженое. Звучала музыка в стиле ретро, потом — электронная. Все ели с большим аппетитом, провозглашая тосты за прошлое и за будущее, за мечты и за нечто многозначительное, а также за учительниц (одна из них уже умерла).

— Тут мы с Томом разделились, — закончил за него Мартинес. — Том взял на себя Шона, а я проверил тех, с кем он говорил.

Не пили только за Фани. Не обращали на нее внимания, молчали о ее наследстве — как о болезни, о которой на людях не говорят. Они были солидарны друг с другом и едины в своем равенстве. Небрежно пережевывали чужое угощенье. Разбили два бокала и залили скатерть. «Ничего», — бормотала Фани и прислуживала опустив глаза. Почему-то она чувствовала себя изгнанной из школьной ватаги по собственной вине. Этим пиршеством она хотела вроде бы откупиться за что-то неположенное, навсегда отделявшее ее от недавних одноклассников, чьи карманные деньги не превышали десяти левов. Фани угощала тортом, наливала виски и с грустью думала, что, если б она была калекой, все бы ее любили, гладили бы по головке, приносили бы книжки. Даже стали бы исповедоваться, жаловаться на свои беды — чтобы ей не было одиноко в ее беде. А теперь смотрели на нее косо, точно были обижены. Кривлялись и дурачились, чувствуя себя задетыми и униженными в этих комнатах с толстыми коврами, с парчовыми занавесками и позолоченной мебелью, помня о даче на берегу моря и деньгах в банке... Мир принадлежал Фани, но когда у них будет то же самое? Вероятно, никогда. Людям гораздо ближе чужая беда, нежели чужое счастье.

— Ну, и каков результат? — спросил лейтенант.

— Мне удалось установить личности троих из них. Номер первый, полненькая блондинка. У нее трехсотый «мерседес». Они с Шоном пообщались несколько минут, потом он ей что-то передал, и она уехала. После этого Шон с минуту или около того болтал с другой девушкой — она вроде бы азиатских кровей, а может, и негритянских тоже. Надо сказать, симпатичная девчушка. Ездит на «рэйндж-ровере». После разговора Шон распахнул перед ней дверь ее машины, и она тоже укатила. И, наконец, номер третий — стройный, жилистый парень кавказского типа в джинсах и бейсболке. Он был последним, с кем Шон беседовал У этого десятилетний «сааб».

Все ушли одновременно, оставив после себя сдвинутые ковры, разбитые бокалы и две дырки, прожженные сигаретами, в обивке дивана.

— Десятилетний «сааб»?— переспросил Оливер. — Я думал, в Уэстбридж на таких не пускают.

Через два дня Фани улетала в Бургас. Рядом в самолете сидел молодой мужчина в ярко-синем пиджаке и рубашке с открытым воротом. Он не смотрел ни на пейзаж за окном, ни на нее — прислонил голову к ее плечу и задремал, тихо похрапывая. Когда принесли кофе, открыл глаза.

— Я прогнал все номера через отдел транспортных средств, — продолжил Мартинес. — «Мерседес» принадлежит Барри и Сюзан Дор. «Рэйндж-ровер» зарегистрирован на имя Джейн Хайсмит.

— Я уснул... Устал, — объяснил он, глядя на Фани красивыми светло-карими глазами. У него был тонкий, чуть вздернутый нос и великолепная улыбка. — Вы по делам летите?

— Джейн Хайсмит... Где-то я слышал это имя. Интересно, где. — Оливер щелкнул пальцами. — Вспомнил! Семейный скандал десятилетней давности. Теренс и Джейн Хайсмит. Он вроде как английский лорд, а она из брахманов — короче говоря, из знатной индийской семьи.

— Нет, то есть да, — путалась Фани. — Я работаю на предприятии... Медь и никель...

Там работал ее дядя.

— Ты, наверное, имел в виду, что она принадлежит к одной из высших индийских каст? — съязвил Уэбстер.

— Как поживает Ненов, ваш шеф?