Аникин приложил ладонь ко лбу, аки богатырь из русской сказки, и сказал:

— О, что это?

— Это Ангел. Ангел, познакомься, это Джошуа Беннингтон. Ты должна его помнить, я тебе много о нем рассказывала, — весело произнесла я.

— Ага. Вот и они.

Джошуа поднял брови, а потом рассмеялся. Рассматривая куклу, он заметил:

Точно! Наши!

— Но она точь-в-точь как ты!

— А это я и есть! Кукольный портрет, первый экземпляр из новой коллекции Таттертона. Я была моделью для этой куклы.

Они приближались, и Плетнев уже различал улыбавшиеся лица. Вот кто-то приветственно махнул рукой…

— Удивительно! Она совершенно живая, совсем как ты, такая же красивая! — воскликнул юноша и смутился.

А я чуть не запела от радости, услышав настоящий комплимент.

Через несколько секунд они слились воедино. Ромашов жал руку Большакову. Аникин хлопал по плечам Первухина, Епишев обнимал Астафьева, Плетнев навалился на Бежина, Зубов еще кого-то тормошил.

— Спасибо, Джошуа. Если хочешь, попозже мы можем с тобой улизнуть от всех, и я покажу тебе традиционный английский лабиринт и хижину-коттедж в глубине поместья, где у нас была оборудована студия.

— Ну как?

— Да, спасибо, с удовольствием, — сказал он.

— Яйца не поморозили?

Я взяла его за руку и потащила вниз, в зал, где уже начинался праздник. Ждали только меня.

— Во ряхи наели на афганских харчах!

Приятно удивил нас оркестр, который играл современные танцевальные мелодии. Угощений и напитков было предостаточно. Всем очень понравились памятные подарки, сделанные по маминым эскизам, — цветной шарик в стеклянном кубке с высеченной миниатюрной надписью: «На память от Ли». Меня немного смущала помпезность, с какой мать главенствовала на празднике. Но она явно наслаждалась ролью любящей матери и доброй хозяйки. Подробно каждого расспрашивала о семье — увы, только притворяясь, что слушает, — и постоянно расхваливала свой дом. Она представила всем Тони, Троя, поведала об истории Фартинггейла, об империи игрушек Таттертона. Ей безумно хотелось, чтобы мои друзья составили самое благостное впечатление о Фарти, а главное, о прекрасной молодой его хозяйке — Джиллиан Таттертон.

Когда-то она вела себя так в первых папиных круизах…

— Ты не завидуй! — ответно громыхал Зубов. — Вам то же самое предстоит — сначала жрать без меры, потом срать без памяти!..

Наконец, мать торжественно объявила, что все приглашаются в кинозал. Ребята не поверили своим ушам. Как ей удалось достать для домашнего показа фильм, еще не вышедший на широкий экран?

— Ли, дорогая! Мы никогда не забудем твой день рождения! — воскликнула сияющая Дженнифер, которая, разумеется, ни на секунду не расставалась со своим верным Уильямом.

Побросали сумки на броню, расселись, закурили.

Тони с мамой повели гостей в кинозал, а я придержала Джошуа за руку и сказала, что нам лучше сесть поближе к двери.

— Как только начнется фильм, — прошептала я, — мы потихоньку выйдем, и я покажу тебе парк, лабиринт и хижину. Если, конечно, ты не горишь желанием смотреть кино.

— Так что вы тут? — спросил Ромашов у Большакова.

— Нет-нет! Я пойду с тобой.

— Отлично!

— Да вот, видишь, собираемся, — показал Большаков на неразбериху формировавшейся колонны.

Наш домашний кинотеатр был миниатюрным подобием настоящего — с большим экраном, с мягкими креслами в несколько рядов. Каждый получил пакет попкорна — непременный атрибут похода в городской кинотеатр. Мы с Джошуа сели в последнем ряду, рядом — Дженнифер и Уильям. Свою подругу я, конечно, известила о намерении скрыться на время из дома.

Свет погас, картина началась. С трудом мы выдержали пятнадцать минут, после чего тихо и незаметно вышли. Тони нигде не было видно, из музыкального салона доносился серебристый мамин смех. Похоже, она с кем-то разговаривала по телефону. Я провела Джошуа по коридору к боковому входу. Наконец мы выбрались на белый свет и бегом бросились через парк — к лабиринту.

— Ну и ладушки… А с кормежкой, правда, как? А то уж мы давненько ничего на зуб не клали…

— Что это?

— Это традиционный английский лабиринт. Потеряться в нем проще простого. Но не волнуйся. Я знаю там каждый поворот. Теперь это для меня игрушки.

Кухня со всеми вместе таскалась по полю, ища пятый угол. Перебились сухпайками. И уже всерьез стемнело, когда наконец расселись по приписанным БТРам.

Мы вошли под зеленые своды. Сразу стало тише.

— Ты уверена, что мы найдем выход, если углубимся? — спросил Джошуа, скептически поглядывая на меня.

Колонна еще долго на разные лады ревела, пускала дым, стреляла выхлопами, но в конце концов все-таки стронулась и пошла в сторону Кабула.

Я засмеялась:

— Уверена. Беспокоиться нечего. Потом, неужели ты будешь против, если мы вместе потеряемся?

* * *

Моя шутка смутила его.

— Нет, просто я…

Мосяков и Иван Иванович сели в «Волгу».

Я опять засмеялась и потащила юношу за собой. Он крепко держал мою руку, и, хоть я вела его по аллеям и узким коридорам кустарника, возникало ощущение, что эту прогулку затеял он. Скоро мы вышли с противоположной стороны лабиринта. Перед нами была хижина — во всем великолепии своей сказочной простоты.

— Двинулись наконец, — буркнул Мосяков. — Во собираются — как вор на ярмарку!.. Ладно, и на том спасибо.

— Правда, на картинку из книжки похоже? — спросила я. Действительно, вид был изумительный: дивный теплый день, миниатюрная живая изгородь, сама хижина. Будто ожила старая волшебная сказка. — Ну не чудо ли?

— Вот это да! — Джошуа не скрывал своего восхищения.

Иван Иванович осторожно выруливал на бетонку.

— Пошли, — позвала я его. Приблизившись, я удивилась тому, что ставни и окна по-прежнему были закрыты — как летом, когда в хижине размещалась студия. — Мы зайдем на минутку, а потом сразу обратно, пока нас не хватились. Впервые увидев эту избушку, я начала мечтать о том, как здорово было бы жить здесь с любимым человеком, — продолжала я. — Хотя бы на выходные перебираться сюда, чтобы скрываться от мира и все время отдавать друг другу.

Я взглянула на Джошуа, пытаясь угадать его мысли. Он неотрывно смотрел на сказочный домик, а потом улыбнулся мне. Согласился?

Мосяков хмыкнул.

Мощеная дорожка привела нас к дверям. Мы зашли, и я снова удивилась: Тони, оказывается, не убрал ни мольберта, ни красок, ни рабочего стола… Скромная гостиная все еще оставалась студией художника. Странно, работа над куклой давно закончена. Почему отчим оставил здесь свои вещи? У него ведь есть мастерская и в доме, и в бостонском офисе…

— Жаль, — вздохнула я. — Обычно здесь иная обстановка — уютная, домашняя.

— Знаешь, что это?

Я обошла мольберт — и вздрогнула. На нем был натянут все тот же холст. Я, обнаженная, на кушетке. Замерев в смятении, смотрела на портрет и одновременно узнавала и не узнавала его. Это уже не рабочий эскиз, а настоящее живописное полотно, героиней которого была «полуДжиллиан-полуЛи» — прекрасная, юная, чувственная. Сзади я услышала шаги Джошуа.

Он кивком указал на удалявшуюся колонну.

— Подожди, — остановила я его. — Не хочу, чтобы ты видел это.

— Почему? Что-то не так?

Иван Иванович замялся.

— В этой работе… слишком много личного, — ответила я, поспешно укрывая мольберт белой простыней. — Извини, но…

— Ничего, что ты, конечно, — пробормотал юноша и опять смутился.

— Ну да… передислокация батальона?

Я придирчиво осмотрела комнату. Других «улик» не видно. В углу оставалась кипа листков с набросками, но сложенных так, что не было заметно, кто изображен на них. Немного успокоившись, я села на кушетку.

— Не-а! — по-детски возразил резидент. Он поднял указательный палец и торжествующе сказал: — Это, дорогой ты мой, троянский конь!

Иван Иванович осклабился, пару раз гыкнул и прибавил газу.

— Значит, это и есть мастерская знаменитого Тони Таттертона? — задал Джошуа ненужный вопрос. Наверное, ему было неловко.

* * *

— Да. Здесь он делал эскизы для первой куклы, писал маслом, потом ваял. Все своими руками.

— Какой талантливый человек. — Джошуа сел рядом. — Здесь действительно очень уютно. Уединенное местечко.

Машину качало, двигатель ревел, механик-водитель скалил зубы, часто поглядывая на Плетнева. Все шло нормально, только изредка они обгоняли заглохшие БТРы, которые «техничкам» приходилось буксировать на гибком тросе.

— Я так люблю приходить сюда! Только хорошо бы Тони убрал отсюда свое добро и вернул домику прежнюю обстановку. Не понимаю, почему он до сих пор этого не сделал.

Солдаты дремали, кутаясь в шинели. Часа через полтора машина дернулась и встала.

— Возможно, он еще будет здесь работать, — предположил юноша.

Плетнев выбрался на броню. Колонна стояла где-то на окраине Кабула. Начинало светать, в сиреневом небе над пригородным кишлаком торчали дымы — прямые как палки. Голые ветки деревьев серебрились от изморози. И отовсюду летел остервенелый лай собак — чуяли они их, должно быть.

Мне это в голову не приходило. Неужели он задумал писать портрет моей матери? Неужели она согласилась? Или он хочет сделать другую куклу, пригласив в качестве натурщицы юную девушку?

Впереди виднелся задний борт «технички». Сзади — другой БТР.

— Может быть. Но мне бы хотелось, чтобы ты увидел здесь прежний интерьер. Я хотела показать тебе, как выглядит дом моей мечты.

На его броне теснились солдаты-«мусульмане». А на обочине толклась небольшая группа местных жителей — человек шесть мужчин в халатах. Солдаты оживленно отвечали на какие-то их вопросы.

— Представим, что здесь все так, как хочешь ты. В нашей власти представить все.

Плетнев подозвал механика-водителя.

— Может, мы притворимся парой влюбленных, которые после долгих скитаний нашли покой?

— Ты их понимаешь? О чем они говорят?

— Нам нет нужды притворяться, — мягко произнес Джошуа, но в его зеленовато-ореховых глазах уже запылал огонь.

Сержант наклонил голову, прислушиваясь, потом стал разъяснять ему, как младенцу:

— Ну, один говорит — откуда вы. А этот говорит — мы советские… Мы, говорит, из Точикистон… А этот говорит — вам приехали помогать. А этот говорит — зачем нам помогать, нам и так хорошо. А этот говорит — нет, плохо! А этот говорит — немного подожди, все будет хорошо… — Сержант пожал плечами и закончил: — Эти афганцы тоже таджики. Зовут чай пить.

Он еще не договорил последнюю фразу, а Плетнев уже дико орал, размахивая пистолетом:

Мы с ним уже целовались несколько раз, но всегда на ходу: то на прощание, то при встрече, то в шутку. Но никогда еще наши губы не сливались дольше, чем на мгновение, никогда не припадали друг к другу тела. И вот он склонился ко мне, а я инстинктивно подалась навстречу. Он коснулся губами моего рта, обнял за плечи, я обхватила его талию…

— Отставить базар! Молчать! Молчать, сказал! Молча-а-ать!..

— С днем рождения, Ли, — прошептал юноша и снова коснулся моих губ, теперь уже смелее, настойчивее. Непроизвольный тихий стон вырвался у меня из груди. Иголочками с ног до головы закололо тело. Я вспомнила, как Дженнифер рассказывала мне о восторге, какой вызывали в ней ласки Уильяма. Несказанную радость доставляют прикосновения мужских рук, когда ты влюблена! Но на память пришли воспоминания о других руках. Тони тоже трогал меня, гладил мое тело здесь, в этой же комнате, но какая огромная разница была в чувствах!

Джошуа отпрянул, не решаясь броситься в омут поцелуя. В его блестящих глазах сквозила неуверенность, движения были немного скованы, но за этим угадывалась страсть. Я поняла это по тому, как дрожали его губы, скользившие по моей коже, как требовательно сжимали мои плечи его руки.

Солдаты замолкли, недоуменно на него глядя — что за командир еще на их голову?

— Ты мне так нравишься, Ли, так нравишься…

Откуда-то вынырнул Шукуров.

— И ты мне очень нравишься, Джошуа.

— С кем воюешь? — насмешливо спросил он, кивая на пистолет.

Он вновь приник к моему рту. Пальцы настойчиво бегали по плечам, спине. Я затрепетала в предвкушении. Вот-вот он коснется моей груди! Но Джошуа вдруг отстранился. Слишком он был неуверен в себе. Колебалась и я, но сильнее меня оказалось стремление к тайнам чувственности. И я прильнула к нему, удержала за руки, а потом положила их себе на грудь. На мгновение юноша замер, но тоже не смог сдержать себя, начал поглаживать груди, ласкать соски — конечно, робко, осторожно. Я с восторгом поняла, что ощущаю иной трепет, чем в руках Тони. А ведь он точно так же гладил мои бедра, сжимал груди, вот на этом самом месте! Но сейчас меня будто электрическим током пронизывало. Увы, наслаждение было недолгим. Стоило мне на секунду вспомнить отчима, как он уже не выходил из головы. И как бы я ни стремилась думать только о Джошуа — тщетно. Неприятные, тревожные чувственные воспоминания захватили меня. С досады я глухо застонала. Джошуа воспринял это на свой счет и быстро убрал руки.

— Да вон, — сказал Плетнев. — Все тайны растрепали твои «мусульмане».

— Нет, Джошуа, я не сержусь нисколько… — Я снова удержала его ладони.

— Эти, что ли?

— Ли… — хрипло выдохнул он. Тут я увидела, что его глаза пылают желанием, и забыла обо всем на свете. Теперь я сама тянулась к нему поцелуем, сама гладила его стройный торс. Внезапно с треском распахнулась дверь. Мы чуть не подпрыгнули.

Шукуров наклонился и взял булыжник.

Это был Тони!

И пока тот летел в сторону БТРа, успел крикнуть:

— Что вы здесь делаете? — прогремел он. — Да еще в этой комнате, на этой кушетке! — добавил он, будто старый диван, на котором мы сидели, был исторической реликвией. — Зачем ты привела его сюда? Почему вы не остались в зале с остальными гостями?

Джошуа быстро поднялся.

— По местам! Люки закрыть!

— Мы…

— Я просто пригласила Джошуа посмотреть лабиринт, — торопливо вмешалась я. — А потом решила и хижину показать.

Булыган с грохотом ударился о броню, а запаниковавшие солдаты уже теснились, ныряя друг за другом в люки.

Тони переводил взгляд с юноши на меня и обратно.

— А на этом диване что ты ему показывала? — сверкая глазами, потребовал он ответа. Я никогда не видела его в таком гневе.

— Ничего, — дрогнувшим голосом промолвила я. Он смерил меня взглядом и, похоже, смягчился.

— И все проблемы, — сказал Шукуров, приветливо смеясь. — По-другому они не понимают.

— Хозяйка не должна оставлять своих гостей, — уже спокойнее произнес Таттертон. — Хорошо, что никто не заметил вашего отсутствия, однако вам обоим надлежит немедленно вернуться в дом. — Тони многозначительно посмотрел на Джошуа.

— Да, сэр, — кратко отозвался парень, которому было здорово не по себе. Он быстро прошел через комнату и на пороге обернулся ко мне. Я встала с кушетки и хотела догнать его, но дорогу мне преградил Тони.

* * *

Крепко схватив мою руку, он процедил:

— Я не стану говорить об этом твоей матери, Ли, но позже мы еще обсудим с тобой сегодняшний инцидент.

Минут через десять колонна снова тронулась и скоро уже длинной ревущей змеей петляла по улицам города. Плетнев заметил, что на одном из поворотов от нее отделилась рота десантных машин БМД и пропала в каком-то переулке. Сами они зачем-то свернули и двинулись к крепости Бала-Хисар, хотя нужно было ехать в противоположную сторону. Около крепости от колонны снова откололось несколько единиц бронетехники…

— Да, Тони, — бросила я.

Мы с Джошуа молча вышли на улицу, молча углубились в лабиринт.

Уже отсюда взяли верное направление и скоро выбрались на проспект Дар-уль-Аман. Плетнев с легким волнением узнавал знакомые места. Миновали министерство обороны и Государственный музей… а вот проехали молчаливое и темное в этот ранний час Советское посольство!.. Должно быть, спят еще, — подумал он, вдыхая пыльный, казавшийся чуть сладким воздух Кабула. — Кузнецов спит… Вера спит!.. Спят, не знают, что он мимо них проезжает!..

— Извини, если я навлек на тебя неприятности, — наконец сказал мой друг.

— Не переживай. Ничего страшного. Он просто… он пытается вести себя как настоящий отец, — пояснила я. — Он думает, это необходимо.

Колонна уже двигалась по прямой асфальтированной дороге, ведшей к дворцу.

Джошуа кивнул. Видно было, что сцена в хижине произвела на него сильное впечатление. Лабиринт мы скоро миновали. В дом вошли с бокового входа и тихо сели в темном кинозале. В последнем ряду вовсю целовались Уильям и Джен. Услышав нас, они оторвались друг от друга, и Уильям лукаво спросил Джошуа:

— Как провел время, Ромео?

Впереди, на горке, виднелись двухэтажные здания из красного кирпича — заброшенные, нежилые… Это были недостроенные гвардейские казармы, в которых предстояло разместиться.

Тот ничего не ответил. Он тихо и неподвижно сидел до самого конца фильма.



Подъехали, выбрались из машин — и уже через несколько минут казармы ожили.

Вскоре после кино гости начали расходиться. Я провожала друзей у парадного крыльца, благодарила всех за подарки, за визит — как и полагается по правилам хорошего тона. До самой последней минуты со мной были Джошуа, Дженнифер и Уильям.

— Надеюсь, у тебя с отчимом все обойдется? — шепотом сказал Джошуа.

Солдаты сгружали с грузовиков разобранные двухъярусные койки и матрасы, вереницей таскали их в здание.

— Не беспокойся. Разберемся. Я перезвоню тебе позже, — пообещала я.

Мы с Джен обнялись на прощание, и они уехали. Фартинггейлский особняк сразу стал пустынным, гулко-молчаливым, хотя по его залам и коридорам сновали слуги: после домашнего торжества забот у них прибавилось. Гувернантка увела Троя спать, со вздохами поднялась к себе мать, заявив, что после такого «нашествия» ей понадобится недельный отдых. А Тони, похоже, так и не вернулся из хижины. Что же он там делает, терялась я в догадках и вдруг вспомнила о холсте, укрепленном на мольберте. Почему он до сих пор занят этим портретом? Может, собирается делать еще одну куклу?

В отведенной группе большой квадратной комнате с пустыми проемами окон и нештукатуренными стенами полы были разбиты и усыпаны обломками кирпича.

— Прошу прощения, мисс, — услышала я голос Куртиса, — но около часа назад посыльный доставил для вас вот этот пакет.

Он вручил мне яркий сверток. Это был подарок на день рождения от папы. И Милдред.

Нещадно грохоча железом, Аникин и Епишев собирали солдатские кровати возле окон, где было посветлее. Остальные подносили новые комплекты.

— Спасибо, Куртис, — поблагодарила я. Открыть пакет решила у себя в комнате. Поднявшись в свои апартаменты, села на диван и не спеша развернула бумагу. Шкатулочка! Я подняла крышку. Зазвучала знакомая мелодия — «Щелкунчик». Под музыку грациозно поворачивалась маленькая фарфоровая, вручную расписанная балеринка. Была в пакете и открытка от папы: «Дорогая девочка, мы с Милдред наконец нашли красивую вещицу для принцессы по имени Ли. С днем рождения!»

— Ну и сарай, — сказал Плетнев, озираясь.

Я сидела, смотрела на кружащуюся танцовщицу и вспоминала другие подарки, другие свои дни рождения… особенно прошлогодний, когда от папы я получила вот этот дневник. Как же я была счастлива тогда! Какой безмятежной была моя жизнь! Год назад мне и в голову не приходило, что близятся тяжкие переживания, потери, разочарования. Не думала я, что придется пролить потоки слез, но жизнь была безжалостна ко мне. Мои раздумья прервал Тони, неожиданно появившийся на пороге. Было ощущение, что он уже давно там стоит и незаметно наблюдает за мной.

— Что это? — поинтересовался он.

— Почему сарай? Вот, смотри, из отеля «Хилтон» прислали, — возразил Зубов, с лязганьем и громом ставя у стены новую порцию разобранных кроватей. — Пусть, говорят, люди хоть поспят по-человечески. Ведь не звери же они, говорят, не животные! Не коровы!

— Подарок от отца, — глядя ему в глаза, ответила я. Меня встревожил вид отчима. Он не был похож на себя. Обычно аккуратно причесанные волосы разлетелись непокорными прядями. Лицо пылало, пиджак был измят и расстегнут, галстук приспущен. Казалось, он бегом бежал сюда из хижины.

— Красивая вещица. Издалека привезли? — спросил Тони, подходя ближе.

— Думаю, да, — кивнула я.

— Спасибо им большое, — отозвался Аникин. — Душевный все-таки народ.

Он взял сувенир, повертел в руках.

Зубов оживился.

— Да. Сделано в Голландии. В Европе я много таких видел. — Он вернул мне игрушку. — Твоя мама закатила настоящий пир, а? — усмехнулся он. Я видела, что он хочет держаться непринужденно, вести дружеский разговор, но не могла пойти ему навстречу, потому что не хотела прощать ему бестактность, даже грубость, которую он проявил по отношению к Джошуа. Да и ко мне тоже.

— И не говори! Говорят, будем хорошо себя вести, нам еще и по матрасу выдадут!

— Да, ты прав, — коротко сказала я, убрала балеринку в шкатулочку и встала. — Спокойной ночи. Пойду поищу в спальне место для этой красавицы, — пояснила я, надеясь, что Тони уйдет. Но он последовал за мной.

— Да уж лучше бы в коровник, — заметил Плетнев. — Там теплее…

— Ли, прости меня, пожалуйста… я напугал тебя нынче в хижине, но, увидев, что вы вдвоем пошли в лабиринт, я был искренне удивлен и решил узнать, почему вы решили покинуть гостей.

— Во-во! — обрадовался Зубов. — Погреться бы! С телками-то!

— Я хотела показать Джошуа окрестности, — не поворачиваясь к Тони, пробормотала я.

Епишев со звоном вытряс из стопы кроватных деталей квадратную дужку и подмигнул.

— Вполне естественное желание, только надо было дождаться остальных и показать всем тот же лабиринт и…

— Ничего, скоро тебя Ромашов чем-нибудь погреет!..

— Другим гостям я не хотела показывать хижину и парк, — с нажимом произнесла я, больше не пряча взгляд.

Потом сгружали боеприпасы, складировали у дверей патронные ящики. Потом Астафьев и Берлин съездили куда-то на БТРе, а вернулись с тюками афганского обмундирования.

— Ли, я сознаю, что ты мне не родная дочь и я тебе не родной отец, — сказал Энтони, почти вплотную подходя ко мне. — Но ты юная, очень привлекательная девушка, вступившая в пору цветения. До недавнего времени тебе не приходилось опасаться неприятностей со стороны мужчин, но теперь, когда красота твоя очевидна, ты запросто можешь стать жертвой посягательств какого-нибудь опытного ловеласа. Поверь, мужчины бывают коварны.

Астафьев распаковал один и стал вынимать и раздавать комплекты:

— К Джошуа это не относится! — выкрикнула я.

— Приступить к маскараду!

— Возможно. Но терять голову не стоит ни при каких обстоятельствах. Меня тяготит сознание того, что ты… в общем, я считаю своим долгом дать тебе некоторые советы. Ну и как я уже говорил тебе в хижине, Джиллиан не стоит знать об этом. Пусть у нас с тобой будет секрет.

— О! — воскликнул Зубов, подходя. — Это дело я люблю! Раздали маски кроликов, слонов и алкоголиков!

Он был так близко, что руки его, казалось, сами легли мне на плечи.

Он скинул собственную куртку, выбрал афганский китель пошире и начал надевать. При попытке сунуть вторую руку в рукав китель расползся по швам. Зубов растерялся.

— Тони! — Я поморщилась.

— Ну как? — спросил он, глупо улыбаясь.

Но он не разжал пальцев, только поедал меня глазами и все твердил:

— Между нами непременно должны быть особые отношения… они уже зародились… в наших силах сохранить их, углубить… Вообще-то и Джиллиан выражала желание, чтобы я помог тебе… повзрослеть. Ей тяжко в одиночку нести ответственность за юную красавицу дочь. И я понимаю ее. И нисколько не возражаю. Напротив. Я сознаю, что ты слишком дорога всем нам, чтобы пренебрегать заботой о тебе… Потому позволь мне стать твоим покровителем, твоим защитником, твоим учителем… пожалуйста, Ли!

Все захохотали.

— Очень признательна тебе, Тони. Большое спасибо, — сказала я, изнемогая от желания прекратить этот разговор. В эти минуты общество отчима было почти невыносимым. Уж больно неистово горели его глаза, уж слишком жадны были руки, шарившие по моим плечам.

— Да ладно вам, — сказал Аникин, критически его оглядывая. — Нормально, чего вы… Веник к бороде привесить — чистый Дед Мороз!

— Пойми, я ведь знаю, что происходит с мужчиной, особенно с молодым, когда он целует такое прелестное создание, когда вот так кладет тебе на плечи руки… — промолвил Тони, проводя ладонями по моим рукам, плечам, спине. Потом улыбнулся. — Ты даже не представляешь, что обладаешь властью, против которой мужчине не устоять.

Тут еще Большаков появился. Кинул на штабель патронных ящиков пару матрасов и тоже стал удивленно рассматривать Зубова.

— Обладаю властью? — поразилась я. О чем он говорит? Почему он так разгорячился? Да, в хижине произошел небольшой инцидент, но все уже позади. Зачем снова и снова возвращаться к этому?

— Гнилые шмотки-то, — озадаченно сказал Зубов, сиротским жестом протягивая ему руки. — И короткие.

— Да, властью! Той самой властью, которой обладает — и широко пользуется! — твоя мать. Ее красота, твоя красота — это не просто красота, это неземные чары. Вы завораживаете мужчину, дурманите его, стоит ему один только раз взглянуть на вас… Да, одного взгляда достаточно, чтобы он потерял власть над собой и захотел только одного — стать рабом этой красоты. И все. Он готов быть растерзанным, распластанным, распятым… мечтая о единственном ласковом взгляде, — едва слышно закончил тираду Тони, так что я, скорее, догадалась, о чем он говорит. — Ты понимаешь? Ты можешь это понять?

Большаков хмыкнул.

— Да уж… Ну, ничего. Тебе в них недолго воевать. Иголки-нитки есть? Кстати, — обратился он ко всем. — Дополнительные карманы на штаны всем нашить. Ясно?

— Нет! — Я резко встряхнула головой, пытаясь отстраниться, но он не давал мне ни малейшего шанса освободиться, наоборот, все сильнее сжимал руки.

И похлопал себя по бедрам, показывая, где именно следует нашить дополнительные карманы.

— Когда мужчина близок к тебе так, как был близок тот юноша, Джошуа, когда ты позволяешь ему трогать свое тело… вот так… и вот так… — Тони провел руками по спине, по груди. — В его сердце вспыхивает опасное пламя, которое в одно мгновение распространяется по всему телу, разжигая кровь. И скоро он уже не в состоянии контролировать себя. И в том нет его вины. Так уж создала мужчин природа. Он становится твоей игрушкой, а ты — кукольником, который только дергает за ниточки, — произнес он, продолжая тискать мне грудь.

Офицеры проводили его взглядами.

Я не могла двинуться, настолько крепки были его объятия. Он обнимал меня, ласкал, гладил, точь-в-точь как несколько часов назад это делал Джошуа. Но как же сладостны были те руки, молодые, искренние, и как же мне хотелось вырваться из этих рук…

— Патроны насыпать, — понимающе сказал Епишев. — А, ничего! И нитки найдем, и иголки. Одежку подштопаем. Окна завесим, буржуйку раскочегарим — такая житуха начнется, у-у-у-у-у!

Лоб, виски Таттертона были усеяны бисеринками пота, на запястьях вздулись жилы. Его вид пугал меня… и отвращал. Сколько же просидел он под окном, подглядывая за нами, прежде чем решился ворваться в хижину? Он заметил, как мы вышли из кинозала, как мы побежали в лабиринт… Почему же он тогда не окликнул нас? Почему не сказал сразу, что считает недопустимым, чтобы хозяйка бросала гостей? Неужели он…

* * *

Большие окна веранды смотрели в голый, облетевший сад. Черные ветви деревьев под редкими клочьями снега на них выглядели еще более жалкими.

— Ты должна сознавать, какой могучей властью владеешь, чтобы невольно не попасть в свои же сети, Ли. — Тони провел пальцами по моей щеке. — Я видел, как он целовал тебя. Видел, как ты отдавалась поцелую. Надеюсь, ты понимаешь, что поцелуй — это не конец. Это начало. Начало большого пожара. Представь, что ты чиркнула спичкой, чтобы поджечь клочок сена, а вспыхнул весь стог. Пламя не удержать. Стоит ему заняться — и ты уже в его власти. Оно поглотит и маленький пучок сена, и весь стог, и тебя саму. Вот почему я хочу предупредить тебя, научить пользоваться этой женской силой, показать тебе твои возможности… Ты не должна бояться меня или стесняться. Ты должна доверять мне, ты должна разрешить мне стать твоим учителем и помощником. Обещаешь, Ли? Обещаешь?

Зато на самой веранде, к холодам как следует утепленной, в больших полубочонках зеленели фикусы, форзиции, широкопалые пальмы, и, если прижмуриться, можно было вообразить, что этот зимний сад не ограничен стеклянными стенами, а простирается дальше, дальше…

Я не знала, что ответить. Показать какие-то возможности… научить… предупредить… Что за этими словами, произнесенными так пылко?

Посол США в Афганистане Роджер Тэйт и его частый гость, резидент ЦРУ в Кабуле Джеймс Хадсон расположились за низким кофейным столиком. Чашки уже опустели. Джеймс неспешно курил, стряхивая сигаретный пепел в хрустальную пепельницу.

— Я уже отвечала тебе, Тони, — сдержанно проговорила я. — Я очень признательна тебе за заботу.

— О да! За заботу! — воскликнул он, резко прижал меня к себе и поцеловал в лоб. — Ты моя куколка, мое сокровище, мой шедевр!

— На южных границах Советского Союза уже несколько месяцев отмечается повышенная активность. В последнее время стало окончательно понятно, что готовится переброска в Афганистан крупной армейской группировки. И очень скоро.

Он долго не отпускал меня. Наконец его объятия ослабли, и я тут же выскользнула. Тони мальчишеским жестом взъерошил себе волосы и широко улыбнулся.

— Мы снова друзья? — спросил он.

Роджер Тэйт задумчиво кивнул. Помолчав, спросил:

— Да, Тони, мы снова друзья, — машинально ответила я, мечтая скорее отвязаться от него.

— Отлично. Я рад. Ничто не огорчило бы меня больше, чем ссора с тобой. Я бесконечно нуждаюсь в твоей теплоте и буду страдать, если ты перестанешь мне доверять. Согласись, ведь наши отношения начали было неплохо складываться, — серьезно произнес отчим и перевел взгляд на Ангела. — Посмотри, как она смотрит на нас с тобой. Мне удалось вложить в это личико часть твоей живой красоты, озвучить бездушный материал музыкой твоего очарования. И теперь, глядя на нее, я слышу эту дивную мелодию красоты и юности. Без скромности признаюсь, что это настоящий шедевр. Это мой успех. Только сейчас я понял, почему художник часто любит свое творение живой, земной любовью…

— Скажите, Джеймс, а вы уверены, что подразделение, передислоцированное из Баграма в Кабул для усиления охраны резиденции Амина, — это советский батальон?

Внезапно я вспомнила о картине на мольберте.

— Тони, почему ты продолжаешь работать над моим портретом? Ты собираешься делать другую куклу?

— Совершенно уверен, сэр. Просто военнослужащие переодеты в афганскую форму. Как говорится, хитрость сумасшедшего.

— Как это — продолжаю работать? Ты о чем?

— Я о холсте, который прикрыт простыней. И почему ты не восстановил в хижине прежнюю обстановку? Ты хочешь, чтобы там была постоянная студия?

Джеймс загасил окурок, а посол усмехнулся.

— Не успел. Руки не доходили, — немного рассеянно промолвил он. — Но если честно, оказалось, что мне хочется вновь и вновь приходить туда, чтобы вспоминать минуты, проведенные за работой… Ведь мы с тобой вместе создали это удивительное произведение искусства. Мне было на редкость радостно и легко работать с тобой, вплоть до того, что хижина превратилась для меня в святое место. — Его лицо внезапно напряглось, губы сжались. — Именно поэтому я так взорвался, когда ты привела туда постороннего.

— Джошуа не посторонний, — тут же возразила я.

Потом вздохнул.

— И все-таки я надеялся, что ты трепетно относишься к нашей хижине. Прежде чем приглашать туда кого-нибудь, обсуди это в следующий раз со мной, договорились?

— Да, интересный расклад. Выходит, они простили Амина?

Я согласно кивнула. Возражать не было сил. Я устала и давно хотела отделаться от Тони.

Он снова взглянул на куколку.

— Выходит так, сэр, — ответил Джеймс, пожимая плечами.

— Думаю, твоя красавица согласится с нами, — молвил отчим и улыбнулся. — Но на самом деле я зашел к тебе без всякой задней мысли. Просто хотел еще раз поздравить нашу Ли с днем рождения.

— В таком случае дело может повернуться самым неожиданным образом.

— Спасибо, Тони, — сказала я, радуясь, что он сейчас уйдет. Но ошиблась. Таттертон вновь приблизился ко мне.

— С днем рождения, — прошептал он и оставил на моих губах легкий поцелуй. — Спокойной ночи, — добавил он, повернулся и наконец ушел.

Джеймс вертел в пальцах зажигалку, ожидая продолжения.

С невероятным облегчением закрыла я за ним двери. Как всегда, общение с Тони вызвало во мне бурю противоречивых эмоций. Я не знала, как объяснить его поведение, речи, волнение. Наскоро умывшись и приготовив постель, забралась под одеяло, прижала к груди Ангела. Но сон не шел. Вместо этого перед глазами мелькали пестрые картины сегодняшнего торжества. Да, день рождения удался на славу. Все мои друзья остались довольны, всем было весело, Джошуа оказался настоящим рыцарем, мы так романтично целовались… пока не помешал Тони. Ничего, зато у меня есть теперь парень, который так нравится мне и которому, похоже, очень нравлюсь я. Тут я вспомнила, что обещала позвонить Джошуа. Мгновенно вскочив, я бросилась к телефону, набрала номер.

Посол рассеянно смотрел в окно.

— Джошуа у телефона, — услышала я. Он никогда не говорил «алло».

— Это Ли.

Хмурое зимнее небо Кабула струило сиреневый сумеречный свет.

— Как ты? Все в порядке?

— Да. Отчим только что ушел. Он озабочен моим поведением, но не собирается делать из этого трагедию. И матери ничего не скажет. Не волнуйся. В любом случае мне все равно, что он думает. Мы же не сделали ничего дурного. Я действительно хотела, чтобы ты меня поцеловал, — призналась я.

— Хафизулла Амин — очень энергичный политик. Очень. Я не могу исключить, что, если Советы окажут ему серьезную военную и политическую помощь, его режиму очень скоро удастся укрепиться по всей стране.

— И я хотел поцеловать тебя. И поцеловал. А вообще праздник получился просто прекрасный. Лучший из тех, на каком мне приходилось бывать.

— Прекрасный, потому что ты был рядом, потому что у нас была возможность побыть вместе. На следующие выходные ты приедешь к нам в школу на вечеринку?

— Согласен, — кивнул Джеймс.

— Обязательно. Мы с Уильямом уже договорились.

— Скорее бы неделя прошла. До свидания, Джошуа. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Ли.

— Ангел тоже желает тебе добрых снов, — со смехом добавила я, поднося куколку к трубке, будто она по-настоящему могла говорить.

— Доброй ночи, Ангел! — рассмеялся Джошуа. Мы попрощались.

После этого разговора я разволновалась еще больше. Обняла любимую игрушку, закрыла глаза и приготовилась погрузиться в сладкие воспоминания о нежных губах Джошуа, о его несмелых руках… но вместо желанной сладости ощутила тревогу, потому что перед глазами был Тони, и только Тони. С его пристальным, прожигающим взглядом, обволакивающей улыбкой, тихим голосом. Увы, мне грезились его настойчивые пальцы, сильные руки, горячее дыхание. «Я хочу быть твоим защитником, покровителем, учителем…» Почему эти слова заставляли меня трепетать? Ведь он просто хочет быть хорошим отчимом, хочет оградить меня от переживаний… Но почему, заявляя об этом, он непременно трогал мои груди? Я поежилась. Может быть, сказать маме? Но как сделать это, не упоминая о нашем с Джошуа «побеге» в хижину? Мать выпытает и другие подробности — поцелуи, объятия… Нет, делиться с ней бессмысленно. Все равно она скажет, что Тони был прав и что я сама во всем виновата. Пожалуй, лучше вообще ни с кем об этом не говорить. Помнить будем только мы с Джошуа. И Ангел.

И лишь моя драгоценная куколка будет знать о том, как Тони Таттертон целовал, ласкал, тискал меня. Не пропадало ощущение, что с Ангелом, и только с Ангелом, я и впредь буду делиться своими секретами и сокровенными мыслями. Так я и заснула, прижав к груди верную свою подружку.



Если Тони и сообщил матери о происшествии в хижине, то она, скорее всего, тут же позабыла об этом или просто не придала значения. Во всяком случае, я никогда не слышала, чтобы она говорила о моих «подвигах». Мы с Джошуа тоже не возвращались к тому случаю, хотя это не значит, что мы позабыли, как целовались в уединенной хижине. Стоило на мгновение воскресить в памяти те сладкие минуты, и тело начинало наполняться жаром. К сожалению, с моего дня рождения у нас не было возможности остаться вдвоем. Джошуа целовал меня в кино, на танцах, на прогулках, но всегда мимоходом. Кругом были люди. А речи о том, чтобы пригласить друга к себе в комнату или подняться в его аландейлскую «келью», не было и в помине. Такие вольности находились под строжайшим запретом.

Приходилось довольствоваться малым. К счастью, мать разрешала мне оставаться в Уинтерхевене чаще, чем я ожидала. Поэтому каждая суббота теперь стала для меня праздником. А наша четверка — Дженнифер, Уильям, Джошуа и я — превратилась в местную романтическую легенду. Мы не расставались.

Житуха

Знаменитый «элитарный клуб» во главе с Мари смягчился по отношению к нам. Еще до Рождества дружба была восстановлена. Мы снова ходили друг к другу в гости, собирались в комнате у Мари, с той только разницей, что времени у нас с Джен теперь было в обрез. Каждую свободную минуту мы отдавали своим кавалерам.

Бизнес Таттертона переживал подъем. Состоялся долгожданный предрождественский «фейерверк»: новая коллекция игрушек была представлена миру. Торжественному выходу фарфоровых куколок предшествовала мощная рекламная кампания, какой давно не видала пресса. Вся страна уже несколько месяцев жила в ожидании чуда. Самые популярные газеты и журналы публиковали фотографии первых фарфоровых красавиц, и среди них была и моя куколка — Ангел. Конечно, появление моего кукольного портрета было подобно взрыву. Как и предсказал Тони, все мои сверстницы из Уинтерхевена не замедлили сделать заказы. Клиенты буквально осаждали бостонский офис Таттертона. Каждый раз, появляясь в Фартинггейле, я узнавала от Тони подробности «кукольной» лихорадки.

Как говаривал старшина Дебря, «солдат без дела — что душа без тела!..»

Всю зиму Таттертон ездил по свету со своим триумфальным проектом. Куклы «обосновались» в Канаде и Франции, в Испании и Италии, в Англии и Германии. Тони был счастлив — ведь европейский рынок знал подобные коллекции и, тем не менее, с восторгом принял искусство Таттертона. Мама редко сопровождала мужа в этих поездках. Если не ошибаюсь, она только один раз отправилась с ним в Европу, но, похоже, для того, чтобы вновь побывать на швейцарском горном курорте.

Как нарочно, та их поездка пришлась на премьеру нашего школьного спектакля. У меня была одна из главных ролей, но в зале некому оказалось за меня радоваться. Ни Тони, ни мамы, ни Троя… В глубине души рассчитывала на то, что приедет отец. Из разговоров по телефону я знала, что в это время года он, возможно, будет по делам в Нью-Йорке и Бостоне. На мои приглашения, правда, он не ответил. Но я все равно надеялась, что увижу его, пусть даже с его драгоценной Милдред. Я даже выглядывала из-за кулис в зал, всматривалась в ряды… Ни одного родного лица. Однако спустя неделю после представления от него пришло письмо, полное извинений. Отец писал, что график его деятельности изменился и что он даже еще не выезжал в Нью-Йорк. На Западном побережье дел оказалось больше, чем кто-либо мог ожидать. Сообщал папа и о том, что видел в газетах рекламу новой коллекции Таттертона и в одной из куколок узнал меня!

Поэтому, как только расставили кровати и раскочегарили буржуйки, Ромашов приказал приступить к посменной отработке приемов десантирования из БТРов и БМП — чтобы не томиться бездельем, а укреплять и оттачивать необходимые навыки. Кроме того, рев БТРов и круглосуточные передвижения должны стать для всех настолько привычными, чтобы в тот момент, когда боевые машины двинутся на дворец, афганцы поначалу не обратили на них внимания.

К весне фарфоровые красавицы приносили империи Таттертона многомиллионные доходы. Тони не уставал благодарить меня. Он утверждал, что, как первая модель, я должна войти в историю. Более того, он сообщил, что принял решение переводить на мое имя часть прибыли. Его поверенный уже юридически оформил это. Мама неустанно вторила его восторгам и не стеснялась пенять мне за сомнения. Она до сих пор считала, что я ломалась тогда, отказываясь позировать!

— Тони сделал тебя звездой, — повторяла она. — Ты снискала сногсшибательный успех!

В первую ночь, как только загрохотали дизели и взлетели осветительные ракеты, бригада охраны всполошилась. Расположение «мусульманского» батальона осветили зенитные прожектора, майор Джандад примчался выяснять, в чем дело. Его успокоили — мол, погода стоит холодная, двигатели надо прогревать. Да и вообще — бойцам следует неустанно поддерживать высокую боевую готовность…

Возразить было нечего. Мне завидовала вся школа. Мало того, что я стала обладательницей первого кукольного портрета, так еще и состояние начала наживать на этом. Конечно, одноклассницам и в голову не приходило, что моей заслуги почти нет. Признаться, я была заворожена успехом. И на сердце стало удивительно легко. Тони оказался порядочным, искренним человеком. А что до его странностей — так ведь он художник, талант! Да и кто не без странностей! Все, что меня в нем настораживало и пугало, исчезло. У нас были доверительные отношения, мама стала спокойнее, Трой не болел… Впервые со времени развода моих родителей я вздохнула полной грудью. Мир, казавшийся серым и зловещим, приобрел яркие краски, облака невзгод расступились, и щедро засияло солнце. У меня были Джошуа, верные подруги, удивительной красоты дом, у меня, наконец, имелись теперь собственные средства. Жаловаться не приходилось. И не хотелось. Другое дело, моя мать. Несмотря на несметное свое богатство, несмотря на брак с красивым, молодым, процветающим Таттертоном, она постоянно находила повод для недовольства. В последнее время самым страшным врагом стал для нее вес. Она каждый день находила в своей фигуре все новые и новые погрешности. В конце мая мать не выдержала и объявила, что уезжает в Швейцарию на воды. Вся местная знать уже давно расхваливала этот курорт, и мать решила, что останется там, по меньшей мере, на месяц, если не больше.

А белый дворец Тадж-Бек гордо высился над этой суетой. Раздоров, имевший за плечами два курса архитектурного, разъяснил бойцам, что здание представляет собой характерный пример колониальной архитектуры — английского классицизма. Его торцы украшали такие, что ли, полукруглые завершения с колоннами — по словам того же Раздорова, они назывались ризалитами. Днем дворец был залит солнцем. Ночью — светом прожекторов. В общем, всегда искрился хрустальным сиянием высоких окон.

Меня это известие очень обрадовало, потому что мама разрешила мне остаться в Уинтерхевене до конца учебного года.

Она уехала в последних числах мая. Через две недели закончился мой второй год обучения в знаменитой школе. Дженнифер, Уильям, Джошуа и я бурно обсуждали планы на лето. Я мечтала осуществить их хотя бы наполовину. Самой простой и самой заветной мечтой для меня было пригласить друзей на несколько дней в Фартинггейл. С этой идеей я и пришла к Тони. Но он твердо сказал, что со всеми приглашениями придется повременить до возвращения матери. Так же, как и с моими поездками к друзьям. Я была изумлена. Не сумев сдержаться, пустилась в спор прямо за обеденным столом. Разговор наш был настолько бурным, что на это обратил внимание Трой. И сразу расстроился. Но как же переживала я!

— Послушай, Тони, я уже не маленькая девочка. Неужели на каждом шагу я должна спрашивать маминого разрешения?

Он стоял на вершине скалистого холма. По крутым склонам серпантином вилась подъездная дорога. Выложенная гранитными плитами верхняя часть подножия угрожающе щурилась узкими амбразурами. Вокруг здания и у нескольких шлагбаумов на протяжении ведущей к дворцу дороги стояли посты. Люди в военной форме, копошившиеся у фасада, казались маленькими, как муравьи. Однако следовало учитывать, что они вооружены самыми настоящими пулеметами, автоматами, гранатометами, пушками. Невольно закрадывалась мысль — если и впрямь штурмовать, то ведь пока подберешься, пока будешь мыкаться под шквальным огнем по этому серпантину… в щепу тебя размолотят, в мокрое место!..

— Нет, конечно. Но до возвращения Джиллиан осталось не так много времени, и я считаю, что этот шаг тебе следует обсудить с ней. Думаю, она не будет против.

— Почему она должна быть против? Это что, жизненно важное решение — пригласить в гости друзей? У нас есть возможность разместить несколько человек, у нас, в конце концов, есть средства, чтобы принять людей! — горячилась я.

На одной их двух башен торчал флагшток, и, если хозяин дворца Хафизулла Амин был дома, над его резиденцией развевался флаг.

— Разумеется, дело не в средствах и не в отсутствии места. Но ты находишься под нашей опекой, мы несем за тебя ответственность и не можем позволить тебе делать что угодно, — твердо возразил Тони. — К тому же после того случая… когда ты осталась наедине с молодым человеком, я считаю себя обязанным контролировать тебя.

— Это нечестно! И глупо! — воскликнула я.