— Как это произошло?


ЧАША 3: Смерть в пресной воде.
Роджер Эллиард, адвокат, радикальный реформатор, сменивший взгляды на умеренные. 25 марта.


В его глазах снова вспыхнула улыбка.


ЧАША 4: Смерть в огне.
Преп. Ярингтон, священник, радикальный реформатор. 3 апреля.



ЧАША 5: Смерть от тьмы и великой боли.


— Когда вы спрашиваете с таким чувством, то сильно напоминаете мне вашу мать, когда она была в вашем возрасте. Я полагаю, что и сама вы такая же внимательная слушательница. Вы будете слушать? — Он откинулся назад в своем кресле-качалке.


ЧАША 6: Пересохнут реки.


Я кивнула, несколько напуганная его посерьезневшим голосом.


ЧАША 7: Великое землетрясение.


— Я думаю, это Годдард, и он действует все быстрее, — проговорил Харснет. — Настоятель Бенсон и Локли что-то скрывают, в этом у меня нет никаких сомнений. Я завтра же займусь ими. Мы должны заключить их в вашу тюрьму, милорд, и подвергнуть допросу с пристрастием.

— То, что я рассказывал вам, является правдой. Я рос болезненным, меланхоличным ребенком и подростком. Всю свою молодую жизнь был подавлен тяжелыми, печальными мыслями. Мой старший брат Тони, который был для меня скорее отцом, делал все возможное, чтобы изменить мое состояние, вселить в меня надежду и оптимизм, но все оказалось напрасно. Надо мной, когда я родился, как бы повесили серое облако, и оно все расширялось и расширялось, пока не наступил момент, когда я, посмотрев вверх, увидел только затянутое облаками небо. Таким для меня оно всегда и оставалось даже в самый яркий солнечный день. Вы можете себе это представить?

— Нет, — отрезал Кранмер, — ведь допрос не будет связан с вопросами религии. Мы не можем хватать людей на улицах Лондона и бросать их в застенок, тем более в той атмосфере, какая царит в Лондоне сегодня.

Я покачала головой. Я не могла понять, как можно продолжать жить, оставаясь все время под затянутым тучами небом. Солнечный свет так необходим! Он нужен цветам и деревьям, траве и птицам и особенно маленьким детям, которые должны купаться в его ласковом тепле. Без солнца и света ничего не может расти.

— Кроме того, мы не знаем наверняка, что это Годдард, — вставил я. — Пока не знаем.

Он как бы угадал ход моих мыслей.

— Что вам уже известно о нем? — осведомился Кранмер.

— Я не мог быть молодым здоровым человеком, имея такие роковые мысли. Чем хуже мне делалось, тем озабоченнее становился Тони и тем больше времени и энергии он тратил на меня. Его жена Джиллиан была женщиной, которую интересовала лишь ее собственная персона и которая была влюблена в свое изображение в зеркале. Она ожидала, что все окружающие должны быть постоянно очарованы ею. Вы не можете себе представить, насколько ревнивой была Джилл ко всему, что отвлекало от нее внимание Тони, даже на одну минуту.

Так что со временем я перебрался в этот коттедж, чтобы жить здесь и работать над игрушками Таттертонов. Это было очень одинокое существование, большинство людей сошло бы с ума, я уверен. Но я не был так одинок, как можно было бы подумать, потому что создал из игрушек свой мир и мои крошечные человечки стали моими людьми, а выдуманные мною истории — их жизнями.

— Если верить свидетельствам тех, кто его знал, он был холодным человеком. Хороший врач, Годдард при этом не особо заботился о своих пациентах. Он весьма болезненно переживал из-за физического дефекта — большой бородавки на носу. Однако из всего, что я слышал о нем, у меня не складывается картины жестокого убийцы.

Трой медленно осмотрел комнату, останавливая свой взгляд на некоторых игрушках, и засмеялся.

— Если только он не одержим, — упрямо вставил Харснет.

Воцарилось молчание.

— Может быть, я был не в своем уме. Кто знает? Хотя это было хорошее сумасшествие. Во всяком случае, — сказал он, наклонившись вперед, — меня преследовали мысли о моей собственной смерти. Особенно трудным было зимнее время, потому что ночи слишком длинные и так много времени для раздумий. Обычно я пытался удержать сон почти до самого рассвета. Иногда мне это удавалось. Но если я чувствовал, что не смогу, то просто выходил на улицу и бродил по окрестностям, предоставляя свежему холодному воздуху возможность прогнать эти страшные мысли. Я бродил по дорожкам между сосен, и только когда прояснялись мозги, возвращался в дом и пытался заснуть снова.

— Если Ярингтон продолжал оставаться радикальным реформатором, он не вписывается в схему, которую вы нам тут изобразили, — заметил Кранмер.

— Почему вы оставались здесь на зиму? Вы были достаточно богаты, чтобы поехать туда, куда бы только захотели, не так ли?

— Я использовал все, что нам пока известно. Возможно, мы чего-то не знаем о Ярингтоне. Если он действительно оставался убежденным реформатором, тогда моя версия о том, что убийца наказывает отступников, оказывается несостоятельной. В противном же случае круг возможных жертв существенно сужается.

— Да. Я пробовал найти избавление. Я проводил зиму во Флориде, в Неаполе, на Ривьере — повсюду. Я ездил и ездил в поисках путей к избавлению, но мои мысли всегда оставались со мной, как дополнительный груз. Я не смог стряхнуть их с себя, что бы ни делал и куда бы ни направлялся. Поэтому я вернулся побежденным. Мне ничего не оставалось, как только смириться со своей судьбой. Приблизительно в это время сюда прибыла ваша мать. Это был цветок, посаженный в пустыне… радостное, умное и красивое создание. Мне было известно, что в более ранние годы своей жизни ей пришлось испытать тяжелые времена, но она, казалось, смогла сохранить этот оптимизм и невинность, свойственные молодым людям, которые вызывают такую зависть у пожилых людей.

— И ограничивается всеми чертовыми радикалистами Лондона, — проворчал Томас Сеймур. — Сколько сотен людей это будет?

— Много, — согласился я и потер ноющую руку.

В ваших глазах, Энни, есть тот же удивительный свет. Я могу видеть его. Даже несмотря на то, что с вами и с людьми, которых вы любите, произошли ужасные, страшные вещи, этот свет сохранился там и горит, как большая свеча в темном тоннеле. Кто-то очень счастливый, ориентируясь на этот свет, выйдет из мрака своих грустных мыслей и будет жить счастливо в теплоте вашего сияния. Я уверен в этом.

Лорд Хартфорд взял составленный мною список.

Я вся зарделась. Мало кто из мужчин разговаривал со мной подобным образом.

— Откровение говорит, что, когда пятый ангел выльет свою чашу, люди в темноте станут кусать языки от страдания. Это может означать все, что угодно.

— Спасибо. Но вы не сказали мне, что заставило вас ускакать верхом на лошади в море.

Хмурясь, он подергал свою длинную бороду.

Трой откинулся назад, снова заложив руки за голову. Я решила, что это его любимая поза. Довольно продолжительное время он думал, устремив взгляд в потолок. Я терпеливо ждала, понимая, как трудно бывает человеку объяснить, почему он хотел покончить с жизнью. Наконец он выпрямился.

— Мне все же интересно узнать, как он собирается осушить реки, что должно произойти после шестой чаши, — насмешливо проговорил Томас Сеймур. — Или устроить великое землетрясение, как после седьмой.

— Он что-нибудь придумает, — заверил я легкомысленного аристократа. — Что-нибудь такое, что подходило бы под эти описания.

— Увидев вашу мать, этот свет и жизненную силу, которые она олицетворяла, я преисполнился в отношении себя некоторой надеждой и на какое-то время стал другим человеком. Я даже думал… верил, что это возможно и для меня найти кого-либо похожего на вашу мать, жениться и воспитывать детей… дочку, такую, например, как вы. Но, когда я не смог найти никого подобного ей, я снова впал в меланхолию. Я угнетающе действовал на женщин, понимаете, у большинства не хватало терпения выдерживать мой характер. Однажды во время празднества, которое Тони организовал, чтобы развеселить меня, я решил бросить вызов Смерти… Смерти, которая преследовала меня всю мою жизнь, Смерти, которая, ухмыляясь, сидела в тени, следя за мной своими темными, серыми глазами, развалившись в ленивой позе и… поджидая своего часа. Я решил взять инициативу в собственные руки. Вместо того чтобы всю жизнь потратить на безнадежные попытки убежать от нее, я напал на нее и так удивил Смерть, что она не знала, как реагировать на мои действия. Я погнал дикую лошадь Джиллиан в море, чтобы окончательно покончить со своим жалким существованием.

Кранмер повернулся к Харснету.

Но, как я уже сказал, Смерть была застигнута врасплох и не могла принять меня. Я был выброшен обратно на берег. Мне не удалось даже и этого… Однако я понял, что получил возможность исчезнуть другим способом. Я позволил всем считать, что утонул в море. Это давало мне шанс стать кем-то другим, перемешаться, как тень, освободиться от услуг людей, которые хотели расшевелить меня. В любом случае я приводил их только в уныние, потому что, когда им не удавалось добиться своего, они были вынуждены мириться с моим мрачным настроением. Теперь же я никого не беспокоил и никто не беспокоил меня. Но однажды мой брат обнаружил меня. Во всяком случае, он так сильно переживал мою смерть, что я не мог больше скрывать от него, что жив. Мы заключили договор… я буду жить здесь анонимно, а он — придерживаться версии о моей смерти. После того как прошло достаточное количество лет, в течение которых все почти, кто знал меня, уехали из Фарти или умерли, мы сказали людям, что я — новый мастер, создающий игрушки в стиле Троя. Таким образом, никто не беспокоит меня и я могу продолжать жить, как жил раньше. Работаю и довольствуюсь своими воспоминаниями и мирным одиночеством. Теперь вы знаете правду, и я нахожусь в зависимости от вашего обещания держать эту правду запертой в вашем сердце.

— Вы достигли успехов в поисках Годдарда?

— Я не скажу никому, но мне хотелось бы, чтобы вы вернулись обратно в мир, находящийся по другую сторону лабиринта. Я хочу каким-то образом помочь вернуть вас обратно.

— Еще нет, милорд. Сейчас я тайно навожу справки среди представителей власти Сюррея и Кента.

— Как это приятно слышать! Вы сидите в этой инвалидной коляске и желаете, чтобы у вас была возможность помочь кому-то еще.

Архиепископ кивнул и перевел взгляд на меня.

Мы пристально посмотрели друг на друга. В уголках его глаз блестели слезинки, но он понимал, что если не сдержит их, то я разрыдаюсь.

— Мэтью, вы представляете интересы этого мальчика, который находится в Бедламе. Его приходским священником является преподобный Мифон, сосед Ярингтона?

— Ну вот, — неожиданно сказал Трой, сцепив пальцы. — Вы говорите, что вчера вставали на ноги самостоятельно?

— Да, милорд. Когда вчера юный Кайт забрался на Лондонскую стену, он был там. И Ярингтон тоже.

— Да.

— Позаботьтесь о том, чтобы за мальчиком как следует присматривали и чтобы он находился подальше от посторонних взглядов.

— Хорошо. Вам следует стоять понемножку каждый день и пробовать делать шаги.

— Конечно, милорд. Все говорит о том, что главный смотритель Бедлама преднамеренно подстроил его побег, чтобы избавиться таким способом от неугодного ему подопечного. Больше он этого не сделает. Завтра состоятся судебные слушания по иску о надлежащем содержании этого пациента.

— Так я и полагала, но доктор сказал…

Кранмер снова одобрительно кивнул и, бросив взгляд на мою руку, спросил:

— Доктора могут кое-что знать о человеческом теле, но почти ничего о человеческом сердце. — Он поднялся и встал передо мной на расстоянии примерно двух футов, достаточном для того, чтобы успеть протянуть руки. — Я хочу, чтобы вы встали снова и на этот раз попытались сделать один шаг ко мне.

— Вы полагаете, преступник преследует вас, пытается запугать?

— О, я не знаю… я…

— Да.

— Ерунда, Энни Стоунуолл. Вы встанете на свои ноги! Вы — дочь Хевен, а Хевен не сидела бы так, жалеючи себя, и не оставалась бы надолго в зависимом положении от других людей.

— Только вас одного?

— Похоже на то. Жена Барака тоже пострадала, но, думаю, лишь потому, что она через мужа имеет ко мне отношение. Он хочет, чтобы я отказался от расследования.

Он произнес магические слова. Я глубоко вздохнула и слегка прикусила нижнюю губу. Затем взялась за подлокотники коляски и сосредоточилась на том, чтобы заставить ноги сойти с подставок и опуститься на пол. Медленно, волочась, они послушались. Трой поощрительно кивнул. Я закрыла глаза и всю свою энергию направила на то, чтобы перенести тяжесть тела на ноги.

Томас Сеймур рассмеялся.

— Заставьте свои ноги слиться воедино с полом коттеджа, — прошептал он. — Подошвы ваших ног приклеены к этому полу. Приклеены…

— Вы преувеличиваете собственную значимость. С чего ему вас бояться?

Я чувствовала прилив энергии. Тело напрягалось. Мои ноги вытягивались, дрожащие мускулы крепли, и я надавила на подлокотники коляски. Медленно, гораздо лучше и плавнее, чем вчера, мое тело поднялось на ноги. Я открыла глаза. Трой улыбался.

— Не знаю, — ответил я и повернулся к Харснету. — А с вами не случалось никаких неприятностей?

— Хорошо. Теперь не надо бояться. Продвиньте ваши ноги вперед. Оторвитесь от подлокотников коляски.

— Нет. Впрочем, поскольку я работаю в Уайтхолле, ему до меня сложнее добраться.

— Я не могу побороть свой страх. Если я упаду…

Кранмер устало провел ладонью по лицу.

— Вы не упадете. Я не дам вам сделать этого, Энни. Шагайте ко мне, шагайте ко мне, — командовал Трой, протянув руки так, чтобы через пару шагов я приблизилась к нему. — Шагайте ко мне… идите ко мне, Энни.

— Что ж, нам не остается ничего иного, кроме как продолжать охоту. Завтра вновь повидайтесь с настоятелем Бенсоном и этим Локли. Где, кстати, он обитает?

Может быть, это была его мольба, но что-то в голосе Троя, так похожем на голос, зовущий в мечтах выйти из тьмы на свет, дало мне волю и силу попытаться сделать это. Я почувствовала, как моя дрожащая правая нога продвинулась совсем немного вперед. Она едва оторвалась от пола. А потом за ней последовала левая.

— Возле Чартерхауса.

Это был шаг! Шаг!

Сэр Томас нахмурился.

Я сделала еще один, но потом мое тело подвело меня. Оно обмякло от усилий, и я почувствовала, что падаю. Но падала я всего одну секунду. Руки Троя подхватили меня и прижали к себе.

— Милорд, я уже говорил и хочу повторить еще раз: мне очень не нравится, что рядом с леди Кэтрин Парр живет человек, который может быть каким-то образом связан с этими убийствами.

— Вы сделали это! Вы сделали это, Энни! Вы теперь на своих ногах, и ничто теперь не остановит вас!

— Она окружена слугами, — с усталой ноткой в голосе откликнулся его брат, — и не укладывается в схему, по которой он выбирает своих жертв. Она искренне верующая, набожная женщина.

Я не смогла удержать слез. Я плакала от радости, которая мне виделась как голубая и желтая радуга. Я оплакивала серую вуаль печали. Я плакала из-за достигнутого успеха и потому, что находилась в руках человека, который мог быть добрым и любящим, но находился в плену мрачных дней.

— Ярингтон тоже не укладывался в эту схему, но сегодня это не помешало ему сгореть, подобно рождественской свечке.

Трой помог мне вернуться в коляску, а затем отступил назад, глядя сверху на меня с гордостью, как это делают родители, увидевшие, что их малыш сделал свой первый шажок.

— Милорд, — заговорил Харснет, — я считаю, что нам нужно немедленно осмотреть жилище преподобного Ярингтона. Церковный староста сообщил нам, что его дом находится всего через две улицы от церкви, и он жил там один, если не считать слуг. Я велел не сообщать им о том, что произошло.

Немного подумав, Кранмер кивнул.

— Спасибо.

— Очень хорошо. Мэтью, Грегори, отправляйтесь в дом бедного Ярингтона, поговорите со слугами, разузнайте как можно больше о том, как он жил. Возьмите с собой пару моих стражников, и если сочтете нужным задержать кого-то из слуг, хватайте и без особого шума волоките сюда. Мэтью, прежде чем вы уйдете, я хотел бы поговорить с вами наедине.

— Это я должен говорить вам спасибо, Энни. Вы раздвинули облака и дали возможность солнечным лучам проникнуть сегодня в мой мир. Но, — сказал он, поглядев на напольные часы, — пора отвезти вас назад. Если, как вы сказали, они не знают, где вы, то, должно быть, уже сошли с ума.

Остальные вышли, оставив меня один на один с архиепископом.

Мне оставалось лишь кивнуть в ответ. Я чувствовала, что страшно устала, и перспектива лечь в большую удобную кровать на верхнем этаже Фарти казалась удивительно привлекательной.

— Все это ужасно действует на вас, Мэтью?

— Вы ведь придете навестить меня? — попросила я. Теперь, узнав Троя, мои дни в Фарти уже не показались мне такими мрачными.

Я почувствовал, как к глазам подступают слезы. Что ни говори, архиепископ умел играть на струнах человеческой души.

— Нет. Вы сами придете навестить меня… самостоятельно и очень скоро, я в этом уверен.

— Да, — ответил я.

— А после того как я покину Фарти и возвращусь в Уиннерроу, вы посетите меня?

— Потому что одной из жертв стал ваш близкий друг, а теперь убийца преследует вас и насмехается над вами?

— Я не знаю, Энни. Теперь я не часто покидаю коттедж.

— Да. А еще потому, что прежде я никогда не видел такой… такой жестокости.

Он выкатил меня наружу. Солнце уже опустилось значительно ниже. Длинные тени легли на маленькую лужайку и садик. Лабиринт выглядел гораздо темнее и глубже.

— На меня это тоже давит. Мне пришлось повидать много, даже слишком много людей, убитых из-за политики. Но тут совсем другое. Я чувствую: этот человек наслаждается тем, что делает.

— Вам, должно быть, холодно, — сказал Трой. — Подождите.

— Мне тоже так кажется.

Он вернулся в коттедж и вынес легкую вязаную шерстяную кофту с пуговицами цвета яичной скорлупы.

— Разве можно творить подобные зверства и при этом думать, что выполняешь волю Господа?! — Кранмер уже почти кричал. — Разве это не богохульственная насмешка над верой, вдохновленная самим дьяволом? Грегори Харснет думает именно так.

— Лучше? — спросил он, когда я быстро надела ее.

— Не знаю, милорд. Я стараюсь не особенно задумываться над этим.

— Да, спасибо.

— Умереть в огне… Как это ужасно! Убеждая еретиков покаяться и отречься от своих богопротивных заблуждений, я пугал их костром: рассказывал, как от жара съеживается кожа, как плавится и скворчит в огне человеческий жир.

На этот раз, когда мы въехали в лабиринт, я остро ощутила, что пересекала как бы некую границу между миром счастья и миром печали. Мне очень захотелось повернуться и уехать обратно в коттедж Троя. Как быстро я стала доверять ему и чувствовать себя уютно в его компании!

Он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

— Может быть, когда-нибудь вы позволите мне помочь вам сделать ваши первые шаги, Трои.

— Я бы спас их, будь на то моя воля, но король всегда ратовал за самые строгие наказания. Раньше он преследовал католиков, но нынче все больше разворачивается к старым верованиям. Католицизм без Папы.

— Мои первые шаги? Что вы хотите этим сказать, Энни?

Архиепископ помолчал, а потом впился в меня взглядом и спросил:

Мы свернули.

— Скажите, вы сможете вынести тяготы, выпавшие на вашу долю в связи с расследованием убийств?

— Ваши первые шаги в яркий теплый мир, к которому вы принадлежите и которого заслуживаете.

— Да, милорд, я поклялся отомстить за своего бедного друга и сдержу слово. Я найду в себе и мужество, и силы.

— Ну, может быть, вы это уже сделали. Я полагаю, что мы оба увечные в своем роде.

Кранмер устало улыбнулся.

— …которые находятся на пути к излечению, — добавила я с улыбкой.

— Значит, и мне придется. Кэтрин Парр тянет время, не давая королю ответа, вы знаете? Она напугана, бедняжка, и это неудивительно, учитывая, что прошел всего год с того дня, как Кэтрин Говард взошла на плаху. И все же я должен просить друзей леди Кэтрин убедить ее принять предложение короля — ради влияния, которое она сможет оказывать на него.

— Да, на пути к излечению, — согласился он.

— Ей будет грозить опасность.

— Мы оба? — настаивала я, подняв голову.

— Да, — не колеблясь, ответил он, — но с этим сталкиваемся все мы во имя истины Господа нашего Иисуса Христа. Страдая за нас, он пошел на еще более ужасные мучения.

— Да, мы оба. — Трой засмеялся. — Я не думаю, что смогу по-прежнему хандрить, когда вы поблизости. Вы бы этого не вынесли. Как не вынесла бы и ваша мать…

Некоторое время архиепископ сидел молча. Он был испуган и опечален одновременно. Наконец он решительно проговорил:

— Вы будете мне рассказывать все, что помните о ней, когда она была молодой?

— Развяжите этот узел. Найдите его.

— Хорошо.

И взмахом руки отпустил меня.

— Тогда мы должны разговаривать часто, — попросила я. — Обещаете?



— Я буду стараться.

Барак и Харснет ждали меня в коридоре. Харснет, нахмурившись, ходил взад-вперед, а Барак сидел на стуле, нервно подергивая ногой. На его лице читались нетерпение, злость и страх. Харснет с любопытством посмотрел на меня, ожидая пояснений, но я ограничился двумя короткими фразами:

Когда мы выехали из лабиринта, около дома никого не оказалось.

— Архиепископ хотел перекинуться со мной парой слов относительно убийств. Они не дают ему покоя.

Я была уверена, что меня уже ищут, но никто не мог даже представить себе, что я вне дома. Конечно, они обнаружили мою коляску около лестницы и поняли, что я спустилась вниз. Поэтому, естественно, они начали поиски с обследования нижнего этажа.

— Он тоже ощущает в этом присутствие дьявола?

— Он не знает, и я тоже. Пустопорожние домыслы нам не помогут, — резко добавил я и повернулся к Бараку. — Идем. Мы отправляемся в дом Ярингтона.

— Я помогу вам подняться по мосткам, — предложил Трой. Он подвез меня к ступенькам, поднял по мосткам и остановился около входной двери. — Вот вы и вернулись! — Он обогнул коляску и встал передо мной. — Хорошего вам сна, Энни, и спасибо вам. Сегодня ночью меня не будут мучить кошмары, — добавил он, улыбнувшись мне. Глаза Троя светились теплотой и нежностью.

Мы вышли, и к нам присоединились двое охранников из дворцовой стражи — рослые парни в шлемах и с мечами у пояса. Резиденция архиепископа нуждалась в охране не меньше, чем жилище любого другого высокопоставленного государственного деятеля.

— И меня тоже.

— Могу я поцеловать вас на прощание?

Спустившись к причалу, мы погрузились на персональный бот архиепископа, который отвез нас обратно в город. Сойдя на берег, мы дошли до церкви Ярингтона по темным и опустевшим с наступлением комендантского часа улицам. Констебли поднимали фонари, чтобы осветить наши лица, и кланялись, увидев дорогую одежду и вооруженных стражников.

— Да, мне это будет приятно.

— Я чуть не обделался со страха, когда увидел горящего человека, — признался Барак. — Бедняга пылал, как свеча, и поначалу я всерьез подумал, что его подожгла какая-то сверхъестественная сила.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в щеку, а потом ушел. Не успела я повернуться, как его уже поглотила темнота, словно Трой был иллюзорной мечтой, подобной тем, что посещали меня в эти долгие одинокие часы в Фартинггейл-Мэноре.

— Это был рыбий жир, — резко ответил я, — а домыслы по поводу всякой чертовщины не помогут нам продвинуться вперед.

Я открыла входную дверь и въехала внутрь. Уже направляясь к механическому креслу, я увидела, как появились Парсонс и еще один работник.

Мы дошли до церкви — пустой, молчаливой, с темными окнами — и двинулись дальше. Вскоре перед нами предстал дом приходского священника, стоявший в аккуратном, ухоженном садике. Харснет громко постучал в дверь. Окно осветилось изнутри, будто кто-то там зажег свечу, и из-за двери послышался испуганный мужской голос:

— Вот она! Будь я проклят! — завопил Парсонс.

— Кто там?

— Где ты была? — требовательно спросил Тони. Он был весь какой-то растрепанный, глаза его дико блуждали.

— Мы пришли по поручению архиепископа Кранмера, — ответил Харснет.

— На свежем воздухе… снаружи, — проговорила я, стараясь придать своему голосу обыденный характер. Но чем обыденнее он звучал, тем злее становился Тони. Его глаза излучали гнев и метали молнии.

Звякнул отодвигаемый засов, дверь открылась. На нас смотрел низенький пожилой человечек. Его редкие седые волосы торчали в разные стороны, ночная рубашка была наспех заправлена в штаны. При виде стражников его глаза округлились.

— Снаружи? Знаешь ли ты, что нам пришлось испытать из-за твоей прогулки? Весь дом был перевернут вверх ногами, вывернут наизнанку. Мы искали тебя повсюду. Ты ведь никому не сказала, куда направилась. Я же говорил, что сам вывезу тебя на прогулку в первый раз. Как ты могла сделать это после недавнего обморока? — потребовал он ответа.

— Что-то случилось с хозяином? — испуганно спросил он. — Боже мой, надеюсь, он не арестован?

— Я бы этого не сделала, если бы считала, что не справлюсь. Но я могла спокойно разъезжать на коляске самостоятельно, вы должны поверить и понять меня, — ответила я, пораженная его вспышкой.

— Нет, — отозвался Харснет, — дело в другом. Ребята, вы останьтесь здесь, — велел он стражникам и прошел мимо старичка в маленькую переднюю, откуда вели несколько дверей и лестница на второй этаж. — Вы его слуга?

Это была та сторона характера Тони, которую он не проявлял до сих пор. Это был тот Тони Таттертон, заставляющий дрожать служащих и прислугу. Безжалостный диктатор, который не мог терпеть, чтобы кто-то шел наперекор его желаниям и приказам.

— Я Тоби Уайт, сэр, его управляющий. Так что же…

— Почему вы решили, что его могли арестовать? — резко спросил Харснет.

— Поднимите ее наверх! — проревел он, прежде чем я могла добавить хотя бы слово. — И не пользуйтесь механическим креслом. Я хочу, чтобы она была наверху немедленно! Она выглядит совершенно обессиленной.

— Говорят, Боннер арестовывает всех божьих людей, — ответил управляющий чересчур поспешно.

Парсонс и работник бросились выполнять его приказание. Они подкатили коляску к подножию лестницы и подняли меня, чтобы отнести наверх.

Этот Уайт мне не понравился, он выглядел каким-то скользким, неискренним.

— Подождите, Тони. Я еще не хочу подниматься наверх. Я чувствую себя в той комнате как заключенная. Сегодня я хочу есть внизу, в столовой, и свободно перемещаться по этому дому. Я сделала свои первые шаги, — гордо объявила я.

— Кто еще живет в доме?

— Первые шаги? Где? Тебе надо отдохнуть, ты должна принять горячую ванну, массаж. Доктор будет разгневан. Все ваши достижения полетят насмарку.

Слуга замялся. Его взгляд перепрыгивал с Харснета на меня и обратно.

— Но, Тони…

— Только мальчик, но он спит в конюшне.

— Поднимите ее наверх, — повторил Тони. — Быстро.

— Боюсь, у меня плохие новости, мистер Уайт, — сказал Харснет. — Сегодня вечером вашего хозяина не стало.

— Остановитесь. Опустите меня, — потребовала я.

Брови старика полезли на лоб.

Парсонс с тем работником снова посмотрели на Тони, но его взгляд заставил их продолжать свое дело.

— Не стало? Я не знал, где он находится, уже стал волноваться, но… Он что, умер?

— Извините, мисс, но, если мистер Таттертон считает, что это будет лучше для вас, нам следует сделать так.

— Убит. Когда вы в последний раз видели его?

— Хорошо, — сказала я, видя, что ставлю прислугу в трудное положение. — Делайте то, что хочет он.

Управляющий смотрел на нас изумленным взглядом, словно не веря собственным ушам. Наконец он заговорил:

— Очень хорошо, мисс. — Они легко подняли меня и понесли вверх по лестнице.

— Вчера вечером он получил какое-то письмо, прочитал его и сказал, что должен встретиться с другим священником, но не сообщил, где будет происходить встреча.

— Теперь вы можете опустить меня, — обратилась я к ним на верхнем этаже. — Я сама доеду до комнаты.

— Где письмо?

Плотно закрыв за собою дверь, я сидела, глядя в задумчивости на свою кровать, приспособление для ходьбы, медицинские принадлежности. Все это производило гнетущее впечатление после того, как я побывала на улице. Я решила покончить теперь со всем этим. Люку, несомненно, передали мою просьбу, и он приедет навестить меня. А когда он это сделает, я потребую, чтобы он забрал меня домой.

— Хозяин забрал его с собой.

И я покину это место, этот дом, полный призраков, навязчивых воспоминаний и болезненных переживаний.

Харснет посмотрел на меня.

Вероятно, мы с Люком утратили наш фантастический мир, но мы будем вместе. Именно эта мысль побудила меня принять окончательное решение покинуть Фарти.

— В точности как доктор Гарней и ваш друг.

Он снова повернулся к дрожащему слуге.

— Вы знали, что сегодня вечером он должен был присутствовать на торжественном открытии церкви?

— Да, сэр. Я решил, что со встречи он отправился прямо туда.

Несколько секунд Харснет размышлял. Я заметил, что Уайт украдкой метнул быстрый взгляд в сторону лестницы.

— Вероятно, нам следует осмотреть дом, — предложил я.

— Здесь никого нет, — быстро сказал управляющий. — Только я один.

— Если ваш хозяин хранил запрещенные книги, то нас это не интересует, — успокоил его я.

— Нет, но…

Харснет подозрительно посмотрел на старика.

— А ну-ка дайте мне вашу свечу, — приказал он тоном, не терпящим возражений.

Старик замялся, но все же отдал свечу, которую держал в руке.

— Оставайтесь здесь, — велел ему Харснет. — Барак, присмотрите за ним.

Коронер мотнул мне головой, и мы стали подниматься по лестнице.



Первой комнатой, в которой мы очутились, оказался кабинет. На большом столе среди бумаг и гусиных перьев лежали замусоленные книги. Я взял одну и попытался разобрать почти стершееся название. «Наставление в христианской вере» Жана Кальвина. Я слышал о нем. Он был самым радикальным и непримиримым из нового поколения европейских реформаторов.

Харснет поднял руку.

— Тсс! — прошептал он. — Я что-то слышал.

Он показал на дверь в конце коридора, подошел к ней и резко распахнул. Изнутри послышался истошный крик. Это была спальня, в которой безраздельно господствовала огромная кровать. На перине лежала обнаженная женщина. Скорее даже не женщина, а девочка-подросток, с гладкой кожей и светлыми волосами. Она схватила простыню и прикрылась ею до самой шеи.

— На помощь! — верещала девчонка. — Грабители!

— Тихо! — рявкнул Харснет. — Я помощник королевского прокурора, а ты кто такая?

Девушка смотрела на нас во все глаза, но не отвечала.

— Ты шлюха Ярингтона? — задал вопрос Харснет.

В его голосе звучала злость.

— Как тебя зовут, девочка? — ласково спросил я.

— Абигайль, сэр. Абигайль Дэй.

— И ты женщина преподобного? Пойми, лгать не имеет смысла.

Она залилась краской и кивнула. Лицо Харснета исказила гримаса отвращения.

— Ты соблазнила слугу Господа!

В глазах девушки вспыхнула обида и зажглись бунтарские искорки.

— Это еще кто кого соблазнил! — огрызнулась она.

— Не смей пререкаться со мной! Надо же, тварь вроде тебя — в постели преподобного! Ты не боишься за свою душу?! — Харснет уже кричал, его лицо пылало гневом. — А за его?

За последние несколько дней я успел проникнуться уважением к коронеру, и он мне даже стал нравиться, но ужасные события этого вечера открыли для меня новую сторону его личности — жесткую, бескомпромиссную преданность вере.

Видимо, страх девчонки уступил место злости, и она яростно ответила:

— После того как моего отца повесили, я только и думала о том, как бы удержать душу в теле! Например, когда воровала кошельки у джентльменов.

В ее голосе зазвучала горечь.

— Это убило мою мать.

Харснета нисколько не тронуло это искреннее признание.

— Давно ты здесь? — спросил он.

— Четыре месяца.

— Где Ярингтон подобрал тебя?

Она замялась, но все же ответила:

— В борделе в Саутуорке, куда он часто захаживал. У нас там много попов бывает, — доверчиво призналась девушка.

— Они всего лишь слабые люди, а вы способствуете их грехопадению! — Голос Харснета дрожал от злости и возмущения.

Это была пустая трата времени.

— Тебе приходилось слышать о шлюхе по кличке Елизавета Уэльская? — спросил я.

— Нет, сэр.

Она переводила взгляд с Харснета на меня. Ее снова охватил страх.

— А почему вы спрашиваете, сэр? Что случилось?

— Твой хозяин мертв, — бесцветным голосом сообщил Харснет. — Его убили нынче вечером.

У Абигайль отвисла челюсть.

— Убили?

Коронер кивнул.

— Одевайся. Я забираю тебя в тюрьму архиепископа. Там тебе зададут еще кое-какие вопросы. По тебе никто не будет скучать, — жестко добавил он. — А если ты станешь артачиться, тебя как шлюху привяжут к повозке и проволокут по всему городу.

Вконец напуганная девица разразилась рыданиями, и я поспешил успокоить ее:

— Всего лишь несколько вопросов, связанных с твоим хозяином. Соберись и оденься. Мы будем ждать внизу.

Я взял Харснета под руку и повел к выходу из спальни. Когда мы вышли, он сокрушенно покачал головой.

— Разнообразны сети, которые дьявол расставляет, чтобы склонить нас к грехопадению.

— Мужчина всегда остается мужчиной, — нетерпеливо ответил я. — Так было и так будет во веки веков.

— Вы циник, мастер Шардлейк. Человек слабой веры. Лаодикиец.

Я вздернул брови.

— Вы говорите фразами из Откровения.

Харснет удивленно моргнул, наморщил лоб и поднял руку в извиняющемся жесте.

— Прошу прощения. На меня произвело слишком сильное впечатление то, что мы видели сегодня. Но вы же понимаете: если бы Ярингтон не подцепил эту шлюху, его бы не убили. Преподобного погубило его собственное лицемерие.

— Да, я думаю, вы правы.

Харснет устало закрыл глаза, а потом взглянул на меня.