Элис Манро

Албанская девственница

Alice Munro, The Albanian Virgin — The New Yorker, June 27, 1994 P. 118

(перевод Татьяна Боровикова)



В горах, в Малесии-э-Мади, она, должно быть, пыталась сказать, как ее зовут, но они восприняли ее имя как «Лоттар». Она повредила ногу, упав на острые камни — это случилось, когда застрелили ее проводника. Ее била лихорадка. Она понятия не имела, как долго ее везли через горы, завернутую в ковер и притороченную к спине лошади. Время от времени ее поили водой, иногда — ракией, это было что-то вроде местного бренди, очень крепкое. Вокруг пахло соснами. Часть пути они проплыли на лодке. Лоттар проснулась и увидела звезды — то ярче, то тусклей, они менялись местами, и от этих нестойких созвездий ее замутило. Потом она поняла, что они, видимо, переплывали озеро. Озеро Скутари, оно же Скадарское или Шкодер. Лодка пристала к берегу среди тростника. Ковер кишел какими-то паразитами, и они забирались под тряпки, которыми была перевязана ее нога.

Когда путешествие кончилось — хотя она об этом еще не знала — ее положили в маленькой каменной хижине, пристройке к большому дому, который называли кула. Хижина предназначалась для больных и умирающих. Но не для рожениц — здешние женщины рожали в полях среди кукурузы или у дороги, если женщина в это время несла товар на рынок.

Она пролежала — видимо, несколько недель — на куче папоротника. Удобная постель, и менять легко, если она запачкалась кровью или нечистотами. За Лоттар приглядывала старуха по имени Тима. Она залепила рану смесью воска, оливкового масла и сосновой смолы. Несколько раз в день повязку снимали и рану промывали ракией. Лоттар смотрела на черные кружевные занавески, свисающие с балок, и ей казалось, что она дома, у себя в спальне, и за ней ухаживает мать (которая к этому времени уже умерла). «Зачем вы повесили эти занавески? — бормотала она. — Они ужасные».

На самом деле это была паутина — толстая и мохнатая от копоти. Древняя паутина, скопление многих лет.

Еще в бреду Лоттар казалось, что к ее лицу прижимают широкую доску — возможно, крышку гроба. Но, придя в себя, она узнала, что это было всего лишь распятие, деревянное распятие, которое ей давали поцеловать. Этим занимался священник, францисканец. Высокий, свирепого вида мужчина с черными бровями и усами. От него неприятно пахло. Кроме распятия, он носил с собой револьвер — как она потом узнала, браунинг. Священник по ее виду понял, что она гяурка, то есть не мусульманка, но не догадался, что она может оказаться еретичкой. Он немножко знал английский, но произносил слова так, что она не могла ничего разобрать. А она тогда еще не знала ни слова по-гегски. Но потом, когда у нее спал жар, священник попробовал говорить по-итальянски, и они стали понимать друг друга, потому что она изучала итальянский в школе и полгода путешествовала по Италии. Он понимал ее неизмеримо лучше всех остальных, и потому она сперва ожидала, что он будет понимать ее полностью. «Какой здесь ближайший город?» — спросила она, и он ответил: «Шкодра». «Тогда, пожалуйста, съездите туда и найдите британского консула, если он там есть. Я подданная Британской империи. Скажите им, что я здесь. А если британского консула там нет, пойдите в полицию».

Она не понимала, что здесь никто, ни при каких обстоятельствах не может пойти в полицию. Она не знала, что теперь принадлежит к этому племени, этой куле, даже несмотря на то, что они взяли ее в плен непреднамеренно — это было постыдной ошибкой.

Напасть на женщину — невероятный позор. Стреляя в ее проводника, они думали, что она развернет лошадь и помчится вниз по горной дороге, обратно в Бар. Но лошадь шарахнулась от выстрела, споткнулась среди камней, и Лоттар упала, повредив ногу. Теперь у них не было иного выхода, кроме как забрать ее с собой, назад, через границу между Черногорией (которая по-другому называется Црна Гора или Монтенегро) и Малесией-э-Мади.

— Но почему они хотели ограбить проводника, а не меня? — Она, разумеется, решила, что их целью был грабеж. Она вспомнила, какой голодный вид был у этого человека и у его лошади, и как развевались белые лохмотья его головной повязки.

— Они вовсе не разбойники! — ее предположение шокировало францисканца. — Они честные люди. А застрелили его, потому что у них была с ним кровная вражда. С его семьей. У них такой закон.

Он объяснил, что убитый — ее проводник — убил человека из этой кулы. Он это сделал, поскольку тот еще раньше убил человека из его кулы. Так и будет продолжаться — вражда идет уже давно, и женщины все время рожают новых сыновей. Эти люди считают, что у них родится больше сыновей, чем у любого другого народа в мире — именно для кровной мести.

— В общем, ужасный обычай, — заключил священник. — Но они на это идут ради своей чести, ради чести своей семьи. Они всегда готовы умереть за свою честь.

Она сказала, что, видно, ее проводник не так уж был готов умереть, раз бежал в Черногорию.

— Но ему это не помогло, верно ведь? — сказал священник. — Даже если бы он уехал в Америку, все равно это не помогло бы.



В Триесте она села на пароход, идущий вдоль Далматинского побережья. Она путешествовала в компании мужа и жены Коззенс, с которыми познакомилась в Италии, и их друга доктора Лэма, который приехал из Англии и встретился с ними здесь. Пароход пристал в маленьком порту Бар, который итальянцы называют Антивари, и путешественники провели ночь в гостинице «Европейская». После обеда они погуляли по террасе, но миссис Коззенс боялась простуды, так что они вернулись в помещение и стали играть в карты. Ночью прошел дождь. Она проснулась и стала слушать шум дождя, и ее охватило ужасное разочарование, перешедшее в ненависть к этим немолодым людям, особенно к доктору Лэму, которого, как она подозревала, Коззенсы вызвали из Англии, чтобы познакомить с ней. Наверняка думали, что она богата. Заокеанская наследница, которой можно почти простить акцент. Эти люди слишком много ели и потом принимали пилюли от несварения. И еще их пугали незнакомые места — зачем тогда было сюда ехать? Утром ей придется вернуться вместе с ними на пароход, иначе они поднимут шум. Она никогда не совершит путешествие через горы в Цетине, столицу Черногории — им сказали, что это небезопасно. Она никогда не увидит ни колокольню, где когда-то висели головы турок, ни платан, под которым давал аудиенции своим подданным правитель-поэт. Ей не удавалось заснуть, и она решила, как только забрезжит рассвет, спуститься вниз и — даже если дождь еще не кончится — пройти немного по дороге за город, только чтобы посмотреть на руины, которые, как она знала, находятся в той стороне, среди олив, австрийскую крепость на скале и черный склон горы Ловчен.

Ей повезло и с погодой, и с гостиничным портье, который почти мгновенно отыскал для нее оборванного, но бодрого проводника на заморенной кляче. Они отправились в путь — она верхом, проводник пешком впереди. Дорога была крутая, извилистая, заваленная камнями, солнце жарило все сильней, а в участках тени, которые они пересекали время от времени, было черно и холодно. Она проголодалась и решила, что скоро надо будет поворачивать назад. Она собиралась позавтракать со своими спутниками, которые вставали поздно.

Конечно, после того, как обнаружат тело проводника, ее начнут искать. Местные власти — какие ни на есть — наверняка поставлены в известность. Пароход ушел по расписанию, и ее знакомые уехали на нем. В гостинице не забирали паспорта на ночь. Никто из родных и знакомых, оставшихся в Канаде, ее искать не будет. Она никому не писала регулярно, с братом поссорилась, родители ее умерли. «Ты вернешься домой, лишь растранжирив все наследство, и кто тогда должен будет о тебе заботиться?» — спросил ее брат.

Когда ее везли через сосновую рощу, она очнулась и вопреки боли — и, вероятно, из-за ракии — почувствовала, что ее укачивает, усыпляет, что она сдается, не веря в реальность происходящего. Она сфокусировала взгляд на свертке, притороченном к седлу едущего впереди всадника. Сверток колотился о спину лошади. Размером с капустный кочан, он был завернут в заскорузлую тряпку, покрытую ржавыми пятнами.



Эту историю я услышала в старой больнице святого Иосифа в Виктории. Рассказала ее Шарлотта — она была мне чем-то вроде подруги, когда я только переехала в те края. Отношения с друзьями тогда казались мне одновременно очень близкими и неустойчивыми, зыбкими. Я не могла понять, зачем люди рассказывают мне то или иное, в чем хотят меня убедить.

Я пришла в больницу с цветами и коробкой шоколадных конфет. Шарлотта подняла голову навстречу розам — коротко стриженные белые волосы походили на перья.

— Ну! — сказала она. — Они не пахнут! Я, во всяком случае, не чувствую. Но, конечно, они прекрасны. А конфеты съешь сама. Мне все кажется на вкус как смола. Не знаю, откуда мне известно, какая на вкус смола, но мне так кажется.

У нее был жар. Я взяла ее за руку — рука оказалась на ощупь горячей и отечной. Шарлотту остригли в больнице, и от этого казалось, что лицо и шея у нее похудели.

— Только не думай, что я тебе не благодарна, — сказала она. — Садись. Принеси стул вон оттуда, ей он не нужен.

В палате были еще две женщины. От одной виднелся только пучок желтовато-седых волос на подушке. Другая сидела привязанная к стулу, извиваясь и хрюкая.

— Здесь ужасно, — сказала Шарлотта. — Но надо стараться терпеть. Я так рада, что ты пришла. Вон та все ночи орет.

Она кивком указала на кровать у окна.

— Слава Христу, что сейчас она уснула. Я всю ночь глаз не могла сомкнуть, но употребила это время с пользой. Как ты думаешь, чем я занималась? Сочиняла сценарий фильма! Он совсем готов, у меня в голове, и я хочу, чтобы ты его послушала. Ты мне скажешь, получится ли из него хороший фильм. Я думаю, что да. Я бы хотела, чтобы главную роль играла Дженнифер Джонс. Впрочем, не знаю. Кажется, в ней уже нет прежнего задора. После того, как она вышла за этого магната.

— Слушай. Ой, ты бы не могла поправить подушку у меня за головой? Подними ее повыше. Эта история происходит в Албании, в северной Албании, которая называется Малесия-э-Мади. В двадцатых годах, когда жизнь там была очень простая, почти первобытная. Героиня — молодая женщина, которая путешествует в одиночку. В рассказе ее зовут Лоттар.

Я сидела и слушала. Шарлотта наклонялась вперед, даже слегка раскачивалась на жесткой больничной койке, чтобы подчеркнуть какой-нибудь выразительный момент. Опухшие руки взлетали и падали, она то властно и широко раскрывала синие глаза, то откидывалась на подушку и закрывала их совсем, чтобы вспомнить дальнейший ход сюжета. Ах да, говорила она. Да, да. И продолжала рассказ.

— Да, да, — сказала Шарлотта под конец. — Я знаю, что дальше, но на сегодня хватит. Тебе придется навестить меня еще раз. Завтра. Придешь?

Да, завтра, сказала я, и Шарлотта, кажется, уснула, не дослушав.



Кула была большим строением из грубо отесанного камня. На первом этаже располагались конюшни, над ними — жилые помещения. Вокруг по всему периметру шла веранда, а на веранде всегда сидела старуха с коклюшкой-бобиной, которая летала у нее, как птица, из одной руки в другую, оставляя за собой блестящий черный хвост галуна — миля за милей черного галуна, украшающего штаны всех местных мужчин. Другие женщины ткали за станками или тачали кожаные сандалии. Никто из сидящих не вязал — им даже не пришло бы в голову вязать сидя. Вязали они, шагая по тропе к ручью или обратно с пристегнутыми за спиной бочонками для воды. Вязали, идя на полевые работы или в буковый лес, где собирали опавшие ветви. Женщины вязали чулки — черно-белые, красно-белые, с зигзагами, похожими на молнию. Женские руки не должны быть праздными. Еще до рассвета они вымешивали тесто в почерневшей деревянной колоде, лепили караваи на оборотной стороне лопат и выпекали хлеб в очаге. (Хлеб был кукурузный, бездрожжевой, его ели горячим, и в желудке он разбухал, как шар.) Затем женщины должны были вымести пол в куле, выбросить грязный папоротник и принести охапки свежего на следующую ночь. Эту работу часто поручали Лоттар, потому что во всем остальном она была неумехой. Маленькие девочки мешали йогурт, чтобы не образовывались комки. Девочки постарше могли забить козленка, нафаршировать ему живот черемшой, шалфеем и яблоками, и зашить. По временам девочки и женщины всех возрастов выходили стирать белые головные платки мужчин в протекающем неподалеку холодном ручье с водой чистой, как стекло. Женщины растили табак и вешали созревшие листья сушить в темном сарае. Они мотыжили кукурузу и огурцы, они доили овец.

Суровые с виду, женщины на самом деле не были суровы. Просто они были очень заняты, и гордились собой, и стремились превзойти других. Кто принесет самую тяжелую вязанку дров? Кто вяжет быстрее всех? Кто быстрее других пройдется мотыгой по рядку в поле кукурузы? Тима — та старуха, что когда-то ухаживала за раненой Лоттар — работала с невероятной скоростью. Она взлетала по склону к куле с огромной — казалось, вдесятеро больше ее самой — вязанкой дров за плечами. Она скакала с камня на камень над речной водой и колотила белые платки вальком с такой силой, словно это были тела врагов. «Ох, Тима, Тима!» — кричали женщины в ироническом восхищении. Почти с такой же интонацией они кричали «Ох, Лоттар, Лоттар!», когда та — полная противоположность Тиме на шкале пользы — упускала белье и оно уплывало по течению. Порой кому-нибудь из женщин случалось огреть Лоттар палкой по спине, как осла — скорее в отчаянии, чем из жестокости. Иногда кто-нибудь из молодых просил: «Поговори по-своему!», и Лоттар, чтобы развлечь их, говорила по-английски. При звуках чуждой речи женщины морщились и плевались. Она пыталась учить их отдельным словам — «рука», «нос» и так далее. Но женщинам эти слова казались смешными, и они повторяли их друг другу, хватаясь за животики.

Женщины проводили время с женщинами, а мужчины с мужчинами. Исключением были только отдельные ночи (иногда одни женщины дразнили других из-за этих ночей, и те, кого дразнили, сгорали от стыда и все отрицали, и порой дело кончалось оплеухами) и общие трапезы, во время которых мужчины ели, а женщины их обслуживали. Чем занимались мужчины в течение дня — женщин не касалось. Мужчины готовили боеприпасы и чистили оружие — оружию вообще уделяли много внимания, и многие ружья были красивыми, с гравированными серебряными накладками. Еще мужчины взрывали динамитом скалы, чтобы расчистить дорогу, и ухаживали за конями. Где бы ни были мужчины, оттуда всегда слышался смех, иногда пение, а порой холостые выстрелы. Когда мужчины были дома, казалось, что они в отпуске, а потом кто-нибудь из них отправлялся в карательную экспедицию или на совет племен, который должен был положить конец особо кровопролитной ссоре. Но никто из женщин не верил, что из этого выйдет толк — все они смеялись и говорили, что от этого только убьют на два десятка людей больше. Когда юноша впервые отправлялся убивать, женщины суетились вокруг него, стараясь нарядить его получше и красиво подстричь, чтобы поднять его дух. Если он вернется ни с чем, никто не выйдет за него замуж — мало-мальски стоящая женщина не пойдет за мужчину, который никого не убил. А заполучить жен для сыновей стремилась каждая семья, потому что всем нужны были работницы в доме.

Как-то вечером Лоттар подавала еду одному из мужчин — гостю, на трапезу за низким столом, софрой, всегда приглашались гости — и заметила, что у него очень маленькие руки и безволосые запястья. Однако он не был молод. Не мальчик. Морщинистое лицо, словно из дубленой кожи — но без усов. Она прислушалась к его голосу в общей беседе — голос показался ей хриплым, но скорее женским, чем мужским. Но гость курил, ел с мужчинами, у него было ружье.

— Это мужчина? — спросила она у женщины, которая подавала на стол рядом с ней. Женщина помотала головой, не желая говорить при мужчинах. Но вопрос Лоттар услышали девчонки, которые не думали об осторожности.

— «Это мужчина? Это мужчина?» — передразнили они. — Ой, Лоттар, какая ты глупая! Ты что, не видишь, что это девственница?

Лоттар не стала расспрашивать их дальше. Но когда в следующий раз увидела францисканца, побежала за ним, чтобы задать вопрос ему. Что такое «девственница»? Ей пришлось догонять священника, потому что он больше не заходил с ней поговорить, как раньше, когда она лежала в хижине. Теперь, когда он приходил в кулу, Лоттар все время работала, и к тому же ему нельзя было проводить много времени среди женщин — ему полагалось сидеть с мужчинами. Увидев, что священник уходит, она вскочила и побежала за ним. Он шагал вниз по тропе среди сумаха, направляясь к голой деревянной церкви и пристроенному к ней домику, своему жилью.

Он объяснил, что «девственницы» — это женщины, но такие, которые уподобились мужчинам. Если женщина не хочет замужества, она дает клятву при свидетелях, что никогда не выйдет замуж, и тогда надевает мужскую одежду и берет ружье — и лошадь, если у нее есть деньги на лошадь — и тогда живет как хочет. Обычно «девственницы» бедны, потому что не имеют женщин, которые на них работали бы. Но «девственницу» никто не трогает, и она может садиться за софру и есть с мужчинами.

Лоттар больше не просила священника поехать в Шкодру. Теперь она понимала, что это, наверно, очень далеко. Иногда она спрашивала, не слыхал ли он чего, не ищут ли ее, и он строго отвечал, что нет, никто. Вспоминая, как в первые недели командовала, без стеснения говорила по-английски, уверенная, что ее случай особый и она заслуживает особого внимания, Лоттар стыдилась своей тогдашней тупости. И чем дольше она жила в куле, чем лучше говорила на местном языке и чем больше привыкала к работе, тем странней ей казалась мысль о том, чтобы отсюда уехать. Когда-нибудь она уедет, но уж никак не сегодня. Разве может она все бросить, когда в разгаре сбор табака, или ягод сумаха, или когда все готовятся ко дню Николы-вешнего?

На табачных полях женщины снимали куртки и рубашки и работали на солнце полуобнаженными, скрытые рядами высоких растений. Табачный сок, черный и липкий, как патока, стекал по рукам и размазывался по груди. В сумерках они отправлялись к ручью и отмывались дочиста. Они плескались в холодной воде — широкобокие женщины и тоненькие юные девушки. Они толкались, пытаясь застать друг друга врасплох, и часто окликали Лоттар, как любую другую, без презрения или вражды, предостерегая или торжествуя: «Лоттар, берегись! Лоттар!»

Они ей рассказывали всякое. Когда в селении умирают дети — это стрига виновата. Даже взрослый человек ссохнется и умрет, если стрига наложит на него заклятье. Стрига с виду совсем как обычная женщина, так что даже и не скажешь. Она пьет из людей кровь. Чтобы ее поймать, нужно положить крест на порог церкви в пасхальное воскресенье, когда все жители находятся внутри. Тогда стрига не сможет выйти. Можно еще следить за женщиной, которую подозреваешь. Если застать ее, когда она будет отрыгивать кровь, а потом собрать немножко этой крови на серебряную монету и носить монету с собой, то никакая стрига больше не сможет тебе навредить.

Кто стрижет волосы в полнолуние, тот поседеет.

Если у тебя болят руки и ноги, срежь несколько волосков с головы и подмышек и сожги — тогда боль пройдет.

Оры — это демоны, которые выходят по ночам и жгут обманные огни, чтобы сбить людей с дороги. Путник должен присесть на корточки и прикрыть голову, иначе оры заведут его в пропасть. А еще они ловят коней и заезжают их до смерти.



Табачные листья собрали, стада овец привели с горных пастбищ, и несколько недель, пока шел снег или холодный дождь, люди и скот сидели взаперти. Однажды, теплым днем ранней весны, женщины привели Лоттар на веранду и усадили ее на стул. Затем с великими церемониями и большой радостью сбрили волосы у нее надо лбом. В оставшиеся волосы они вчесали какую-то черную пузырящуюся краску. Краска была жирная, волосы стали ужасно жесткие, и женщины принялись укладывать их волнами и пучками, твердыми, как кровяной пудинг. Все толпились кругом, критикуя и восхищаясь. Потом ей набелили мукой лицо и разодели ее в наряды, которые достали из огромного резного сундука. Зачем это, спросила она и тут же утонула в шитой золотом белой сорочке, красном корсаже с золотыми эполетами, полосатом шелковом кушаке в ярд шириной и десяток ярдов длиной, черно-красной шерстяной юбке и множестве рядов цепи из фальшивого золота, которую намотали ей на волосы и вокруг шеи. Для красоты, ответили ей. А потом, закончив, сказали: «Смотрите! Она прекрасна!» Сказавшие это вроде бы торжествовали, бросали вызов другим, которые раньше сомневались, что ее можно так преобразить. Они щупали ее руки, на которых выросли мускулы от работы мотыгой и таскания дров. Они хлопали ее по широкому набеленному лбу. А потом все разом завизжали, поскольку забыли об очень важном — о черной краске, которой следовало соединить брови в одну над переносицей.

— Священник идет! — завопила одна девушка — ее, должно быть, поставили сторожить. Женщина, которая рисовала черной краской бровь, сказала:

— Ха! Он не сможет помешать!

Но остальные отступили.

Францисканец пару раз пальнул холостыми — так он всегда возвещал о своем прибытии — и мужчины тоже стали стрелять холостыми, чтобы его приветствовать. Но на этот раз он не остался с мужчинами. Он ворвался на веранду, крича:

— Позор! Позор вам всем! Позор! Я знаю, зачем вы покрасили ей волосы. Я знаю, зачем вы одели ее в наряд невесты. Все для свиньи-мусульманина!

— А ты! Сидишь тут накрашенная! — обратился он к Лоттар. — Ты что, не знаешь, зачем они это делают? Не знаешь, что тебя продали мусульманину? Он едет из Вусане. К вечеру он будет тут!

— Ну и что с того? — нагло сказала одна женщина. — За нее и дали-то всего три наполеона. Надо же ей за кого-нибудь выйти.

Францисканец велел ей придержать язык.

— Ты этого хочешь? — спросил он у Лоттар. — Выйти замуж за неверного и уехать с ним в Вусане?

Лоттар сказала, что нет. Ей казалось, что она не может двигаться и даже с трудом открывает рот под весом напомаженных волос и всех этих нарядов. Придавленная к земле, она трепыхалась, как трепыхается спящий, силясь проснуться, чтобы избежать опасности. Мысль о браке с мусульманином была еще слишком далекой и потому не пугала — но Лоттар поняла, что если ее выдадут замуж, то разлучат со священником и она уже никогда не сможет обращаться к нему с вопросами.

— Ты знала, что тебя выдают замуж? — спросил он. — Ты этого хочешь? Хочешь замуж?

Нет, сказала она. Нет. И францисканец захлопал в ладоши.

— Уберите этот золотой мусор! — приказал он. — Снимите с нее эти тряпки! Я сделаю ее «девственницей»!

И обратился к Лоттар:

— Если ты станешь девственницей, все будет хорошо. Мусульманину не придется никого убивать. Но ты должна будешь поклясться, что никогда не пойдешь с мужчиной. Поклясться при свидетелях. Per quri e per kruch. Камнем и Крестом. Понимаешь? Я не позволю им выдать тебя за мусульманина, но я не хочу, чтобы они затеяли новую стрельбу.

Виви Эндрюс

Именно против этого, против продажи местных женщин мусульманским мужчинам, священник неустанно боролся. Он гневался, что местные так легко пренебрегают своей верой. Они продавали девушек вроде Лоттар, за которых никто другой не дал бы выкуп, и вдов, которые рожали только девочек.

Любовный напиток номер девять

Медленно и неохотно женщины сняли с Лоттар все наряды. Потом принесли мужские штаны, потертые и без галуна, рубаху и головной платок. Лоттар оделась. Одна женщина пришла со страшными огромными ножницами и остригла почти все, что осталось от волос Лоттар. Стричь было трудно из-за помады.

— Завтра ты стала бы молодой женой, — сказали ей женщины. Кое-кто из них вроде бы горевал, а кто-то явно презирал ее. — Теперь ты никогда не родишь сына.

Маленькие девочки подхватывали состриженные пряди волос и пристраивали себе на голову, изображая челки и пучки.

Лоттар принесла клятву при двенадцати свидетелях. Все они, конечно, были мужчины. У всех был кислый вид из-за такого оборота дела. Мусульманина она так и не увидела. Францисканец выбранил мужчин и сказал, что если подобные вещи не прекратятся, он запрёт церковный двор и им придется хоронить своих мертвых в неосвященной земле. Лоттар сидела поодаль, в непривычной одежде. Безделье было ей странно и неприятно. Закончив свою тираду, францисканец подошел и встал рядом, глядя на нее сверху вниз. Он тяжело дышал — то ли от ярости, то ли утомился, произнося гневную речь.

— Этот Святой Валентин был просто придурком с садистскими наклонностями, — пробормотала Лара Маллинс, топая мимо ещё одного осаждённого влюбленными «голубками» ресторана, от дверей которого тянулся длиннющий хвост очереди из бедных олухов, позабывших зарезервировать себе места.

— Ну что ж, — сказал он. — Ну что ж.

День Святого Валентина в Лариной десятке «Самых Хреновых Поводов для Праздника» всегда занимал одно из лидирующих мест, но в этом году Купидон превзошёл всех и вся, и день для Лары стал отстойным уже задолго до рассвета.

Он порылся где-то в глубинах своих одежд, достал сигарету и дал ей. Сигарета пахла его кожей.

Санитарка принесла Шарлотте ужин, не слишком обильный: суп и компот из персиков. Шарлотта сняла крышку с миски, понюхала и отвернулась.

А началась свистопляска в пять утра, когда решительно настроенный, но к сожалению ошибшийся номером квартиры, разносчик «сладких телеграмм» бодро затарабанил в её дверь. И если бы Лара была медсестрой на скорой помощи, то она бы уже проснулась и собиралась на утреннюю смену, и посылка оказалась бы чудесной и своевременной. Но поскольку медсестрой скорой была её соседка с верхнего этажа, а сама Лара — практикующей ведьмой, которая предыдущей ночью до последней секунды ведьминого часа смешивала зелья, то она была как-то не слишком рада шумному энтузиазму промахнувшегося адресатом эмиссара засахаренной любви.

— Уходи, незачем тебе глядеть на эти помои. Приходи завтра — ты же знаешь, мой рассказ еще не закончен.

После того, как ей удалось вытолкать посыльного со своего порога, указав направление к его настоящей цели, Лара вернулась в постель, полная решимости урвать ещё несколько часов сна, но не прошло и часа, как позвонила босс и дала первое срочное задание. Всё-таки это ведь был День Святого Валентина, когда ополоумевшие любители испытывали свои доморощенные любовные снадобья, а Лара весь день высунув язык бегала по городу и исправляла результаты их крышесносных творений.

Санитарка вышла вместе со мной, и когда мы очутились в коридоре, сказала:

Работа эксперта по снадобьям в «Кармических Консультациях» приносила ей несказанное удовольствие. Tриста шестьдесят четыре дня в году. Ее босс Карма была смекалистой деловой женщиной с паранормальными способностями, и нашла способ получать прибыль, разбираясь с проблемами, которые не укладывались в рамки нормального. Медиумы, экзорцисты, экстрасенсы, и, конечно, ведьмы — все они, как водится, были частью бизнеса «Кармических Консультаций». И Лара всё это обожала. Каждый божий день… за исключением Валентинова — дня, когда глупые и безнадёжно романтичные олухи «дружно взявшись за руки» доставали её по полной программе.

— Те, кто дома живет бедней всех — они всегда самые придирчивые. С ней нелегко, но ею поневоле восхищаешься. Вы ей не родня, нет?

— О нет, — сказала я. — Нет.

На данный момент она уже посетила восемь мест, где пришлось нейтрализовывать действия «истинных любовных напитков», давших неожиданные результаты. Один вызов даже поступил из начальной школы, где ученица второго класса, маленькая девочка с косичками, всех семилетних «принцев» превратила поцелуем в лягушек — и нетерпеливая малышка перецеловала столько мальчиков, сколько смогла поймать. Остальную часть дня Лара раздавала своё временное лекарство для разбитых сердец, которого в этот раз понадобилось больше двух десятков порций, а затем разруливала ситуацию в адвокатской конторе, где в бак с питьевой водой попала удивительно эффективная возбуждающая настойка. И чудесное зрелище, как упитанные адвокаты танцуют на столах зала заседаний, теперь будет преследовать её до конца жизни.

— Когда она только поступила к нам, это было что-то невероятное. Мы стали ее раздевать, и кто-то похвалил ее браслеты, и представьте, она тут же предложила их у нее купить! А ее муж — это вообще что-то. Вы его знаете? Очень необычные люди и она, и он.

День был просто адский, и он всё ещё не закончился. Святой Валентин просто ополчился на неё.

Гюрджи, муж Шарлотты, совсем недавно — еще и недели не прошло — явился ко мне в книжный магазин. Было морозное утро. Он тянул за собой тележку, полную книг и прикрытую сверху одеялом. Он уже и раньше — когда я приходила к ним в гости — пытался продать мне кое-какие книги, и сейчас я подумала, что, может быть, это те же самые. Тогда я смутилась, но на этот раз, на своей территории, смогла собраться с духом. Я сказала, что нет, я не занимаюсь подержанными книгами, они меня не интересуют. Гюрджи отрывисто кивнул, словно мои слова были излишни и не имели никакого значения для нашего разговора. Он продолжал вытаскивать книги по одной, приглашая меня провести рукой по корешку, настаивая, чтобы я оценила красоту иллюстраций или впечатлилась годом издания. Мне пришлось снова и снова повторять слова отказа, и я словно со стороны услышала, что прибавляю к ним извинения, совершенно против своей воли. Гюрджи предпочел думать, что каждый отказ относится только к очередной книге, и каждый раз доставал другую, яростно повторяя:

Лара взглянула на салфетку, где у неё был нацарапан адрес последнего, и хотелось бы верить, что действительно последнего на сегодня, экстренного вызова. Она сверила свои наспех накарябанные каракули с позолоченными цифрами, выгравированными на огромной витрине еще одного модного, дорогого ресторана.

— А эта! Она очень красива. Вы увидите. И еще она очень старая. Посмотрите, какая прекрасная старая книга!

Это были путеводители для туристов, изданные в начале века. Не очень старые и не такие уж красивые — с зернистыми, серыми фотографиями. «Путешествие по Черным Горам». «Высокогорная Албания». «Тайные земли Южной Европы».

Осталось пройти один квартал.

— Вам надо пойти с ними в магазин «Антикварная книга». На Форт-стрит. Это недалеко отсюда.

Он издал звук отвращения — возможно, желая сказать, что прекрасно знает этот магазин, или что уже совершил поход туда и притом безрезультатно, или что эти книги там и были приобретены с самого начала тем или иным образом.

Движение за стеклом ресторанного окна привлекло её внимание. Мужчина опустился на одно колено перед стулом своей девушки, ну прямо как в слащавом рекламном ролике драгоценностей. Ларе даже ну нужно было слышать слова, слетавшие с его губ или видеть кольцо, которое он собирался вытащить из кармана, чтобы понять, что же случится дальше.

— Как Шарлотта себя чувствует? — заботливо спросила я. Я ее что-то давно не видела, хотя раньше она часто заходила ко мне в магазин. Она приносила мне мелкие подарки: кофейные зерна в шоколаде, чтобы придать мне сил; брусок чисто глицеринового мыла, чтобы у меня не сохла кожа оттого, что мне приходится пропускать через свои руки столько бумаги. Пресс-папье со вделанными в него минералами Британской Колумбии, карандаш, который светился в темноте (чтобы, если вдруг в магазине отключат свет, я могла по-прежнему выписывать счета). Шарлотта пила со мной кофе, болтала, а если я была занята — прогуливалась по магазину, сама себя развлекая. В темные грозовые дни Шарлотта носила бархатный плащ, который был на ней и в день нашего знакомства, а от дождя защищалась огромным древним черным зонтиком. Она звала его своей палаткой. Если я погружалась в разговор с покупателем, Шарлотта касалась моего плеча и говорила:

Качая головой, она быстро прошагала мимо ресторана, спеша к следующему блоку зданий. Надо же, как банально! Предложение в День Святого Валентина. Современные люди напрочь лишены романтики, они настолько погрязли в избитых клише, что уже не в состоянии придумать ничего экстраординарного.

— Я тихонечко побреду со своей палаткой. Поговорим в другой раз.

Конечно, прошло уже достаточно много времени с тех пор, как в жизни Лары было хоть что-то отдалённо напоминающее любовную историю, и скорее всего она и сама не смогла бы уже распознать истинную романтику. Она вздохнула. Ну, сегодня вечером ей уж точно не грозит стрела Купидона. Осталось разобраться с одной последней проблемой, а потом она прямиком направится домой, где погрузится в свою длинную, декадентскую ванну и насладится целой коробкой, разумеется, не в форме сердечка, шоколадных конфет. В одиночестве.

Однажды покупатель напрямую спросил у меня:

Лара скорчила гримасу и горестно вздохнула о своей жалкой личной жизни, а точнее о полном её отсутствии; гримаса стремительно переросла в хмурый взгляд, когда она заметила табличку с номером дома на здании прямо перед собою. Чёрт. Она прошла мимо нужного дома.

— Кто эта женщина? Я ее видел в городе с мужем. Во всяком случае, я решил, что он ее муж. Я думал, они бродячие торговцы.

Резко развернувшись, она направилась обратно к маленькому, тёмному зданию, зажатому между картинной галереей и шикарным рестораном. У строения отсутствовали окна и не было никаких опознавательных знаков, ничего, что могло бы подсказать, к какого рода деятельности относилось данное заведение; имелась лишь дверь пурпурного цвета да маленькая золотая табличка сбоку. Лара подошла поближе и прищурилась, пытаясь в тусклом свете прочитать вычурную надпись.

Не слышала ли этого Шарлотта? Не уловила ли холодности в обращении только что нанятой мною продавщицы? (Сама Шарлотта определенно была с ней холодна.) А может быть, я слишком часто оказывалась занятой? Я не сочла, что Шарлотта перестала меня навещать. Я предпочитала думать, что интервал между визитами удлиняется — возможно, по причине, которая не имеет ко мне никакого отношения. Я была занята и замотана, и вообще близилось Рождество. Продажи книг неожиданно и приятно выросли.

Ведьмино Варево

— Пожалуйста, не подумайте, что я хочу кого-то облить грязью, — сказала мне продавщица. — Но мне кажется, вам следует знать, что эту женщину и ее мужа не пускают во многие магазины города. Их подозревают в кражах. Я не знаю. Он носит этот макинтош с широкими рукавами, а она — плащ. Но я точно знаю, что раньше они под Рождество срезали остролист у людей в садах, в разных местах города. А потом обходили многоквартирные дома, пытаясь этим остролистом торговать.

.

В то холодное утро, отказавшись купить книги с тележки, я снова спросила у Гюрджи, как поживает Шарлотта. Он сказал, что она больна. Он говорил обиженно, словно я лезла не в свое дело.

Она нахмурилась ещё сильнее. Это не может быть настоящий магазин снадобий. Она бы непременно услышала, если бы в городе появилось новое предприятие, занимающееся обслуживанием оккультизма. Нет, этого не может быть. Наверняка какая-нибудь парфюмерная лавка, где продают эксклюзивную косметику. А название… скорее всего просто странное совпадение.

— Отнесите ей книгу, — сказала я. И выудила с полки сборник сатирической и юмористической поэзии издательства «Пингвин». — Отнесите ей… скажите, я надеюсь, что эти стихи ей понравятся. Скажите, я надеюсь, что она скоро выздоровеет. Может, я как-нибудь зайду ее навестить.

Совпадение или нет, но именно этот адрес дала ей Карма. Лара энергично постучала в дверь; и та распахнулась почти мгновенно, открывая интерьер такой же тёмный и подчёркнуто скромный, но элегантный, как и внешний вид здания.

Он положил книгу в тележку к остальным. Я подумала, что он, наверно, тут же попытается ее продать.

Лара вошла в тускло освещённый проём, и дверь с тихим щелчком затворилась у неё за спиной. Даже несмотря на то, что она была привычна к волшебству, всё-таки с некоторой опаской относилась к самопроизвольно перемещающимся неодушевленным предметам, поэтому, когда из теней позади неё выступил швейцар с подобострастной улыбкой, вздохнула с облегчением.

— Не дома, — сказал он. — В больнице.

— Могу я взять ваше пальто?

Я заметила, что каждый раз, когда он склонялся над тележкой, у него из-под одежды вываливался подвешенный на шнурке большой деревянный крест, и Гюрджи снова запихивал его под одежду. Когда это случилось в очередной раз, я бездумно сказала — в смущении, пытаясь как-то загладить свою вину:

Стягивая с плеч серый шерстяной жакет, Лара воспользовалась возможностью и оглядела кабачок. И «кабачок» было определенно верным словом для этого заведения. Всё в этом месте, начиная от низких потолков и заканчивая тонким галстуком на шее швейцара, напоминало ей элитный ночной клуб времён сухого закона. Лампы в стиле ар-деко отбрасывали мягкие отсветы на стены, обшитые роскошными глянцевыми панелями. Она медленно направилась в главный зал, где из скрытых колонок разливался мелодичный джаз. Клуб был пуст; все столы, кроме одного, были заставлены опрокинутыми вверх ногами высокими чёрными стульями. В центре маленького танцпола был установлен единственный стол, и на нём одиноко стоял огромный бокал для мартини, до краёв наполненный разноцветной, бурлящей жидкостью.

— Какая красивая вещь! Прекрасное темное дерево! Похоже, это работа средневекового мастера.

Он стянул шнурок с головы, повторяя:

— Из всех кабаков во всех городах всего мира она зашла в мой…

— Очень старый. Очень красивый. Из дуба. Да.

Лара резко повернулась на звук этого низкого голоса. Мужчина вышел из-за барной стойки. Так хорошо знакомый мужчина, который вовсе не был обычным барменом. Сердце Лары едва не остановилось, лёгким не хватало кислорода, она попыталась сделать глубокий вдох, но вышел лишь задушенный всхлип.

Он пихнул крест мне в руки, и как только я поняла, что происходит, то почти силой вернула крест ему.

— Коннор.

— Восхитительное дерево, — сказала я. Он убрал крест, и я поняла, что спасена, но преисполнилась раздражительного раскаяния.

На его губах расцвела сексуальная улыбка, та самая, от которой у неё всегда слабели колени.

— О, я надеюсь, что у Шарлотты ничего серьезного! — сказала я.

— Привет, Лара. Скучала по мне?

Он презрительно улыбнулся и похлопал себя по груди — возможно, желая объяснить, чем больна Шарлотта, а может, чтобы заново ощупать только что оголенную там кожу.

Чёрт

Вслед за этим он освободил мой магазин от себя, книг, креста и тележки. У меня осталось чувство, что мы обменялись оскорблениями и взаимно унизились друг перед другом.

, да! Лара прикусила язык прежде, чем этот предатель успел разболтать, как сильно она скучала по Коннору. Не то, чтобы она имела на это хоть какое-то право. Ведь то, что однажды… два мучительно долгих года назад… они едва не стали любовниками, совершенно не давало её сердцу никаких оснований скучать.



Он направился в её сторону, его движения были размеренными и неторопливыми, он шёл словно танцевал под этот медленный, едва уловимый ритм джаза, что окутал комнату как дурман. Впрочем, он всегда обладал врождённой грацией. И он стал ещё привлекательнее с тех пор, как она в последний раз видела его. Или, может, это её память преуменьшила его красоту, чтобы она могла убедить себя, что он не был единственным интересным мужчиной, попавшим в поле её зрения? В любом случае, его теперешняя внешность ошеломила её. Овал лица. Непослушный локон тёмно-русых волос, так трогательно упавший на лоб. Озорной блеск тёмных глаз. Тех самых, что обшарили каждый дюйм её тела, пока он неумолимо приближался к ней.

— Спасибо, Эмилио. Это всё на сегодня.

За табачным полем рос буковый лес, куда Лоттар часто ходила собирать хворост на топливо. За лесом начинался травянистый склон — высокогорный луг — а в верхней части этого луга, примерно в получасе подъема от кулы, стояла маленькая каменная хижина, примитивное укрытие без окон, с невысоким, ничем не прикрытым отверстием для входа и с топящимся по-черному очагом в углу. В хижине укрывались овцы; пол был усеян их пометом.

Лара вздрогнула и оглянулась. Она совершенно забыла о присутствии швейцара. Не говоря уже о том, зачем пришла сюда. И в тот момент, наверное, даже имя своё вспомнила бы не сразу. У Коннора всегда была удивительная способность лишать её разума, причём абсолютно без малейших усилий с его стороны. Лара была бы не против оказывать на него то же воздействие, но он никогда не казался настолько поглощённым ею, как она им.

Здесь и поселилась Лоттар, став «девственницей».

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, пытаясь выровнять дыхание и унять дрожь в голосе, угрожавшую лишить её возможности говорить. — Я слышала, что ты переехал на Гуам или в Ирландию, или ещё куда-то.

История с женихом-мусульманином случилась весной, примерно через год после того, как Лоттар оказалась в Малесии-э-Мади. Настала пора выгонять овец на пастбища в горах. Лоттар должна была вести счет овцам и следить, чтобы они не падали в расселины и не забредали слишком далеко. Еще — доить овец каждый вечер. И стрелять волков, если они начнут подходить к стаду. Но волков не было — никто из нынешних обитателей кулы не встречал волка живьем. Из зверей Лоттар видела только рыжую лису — однажды, у ручья — и кроликов, их было много и они не боялись человека. Лоттар научилась стрелять их, обдирать и готовить. Она чистила тушку — научилась, глядя, как это делают девушки в куле, — и тушила самые мясистые части в котелке на огне, добавляя луковицы черемши.

Одна ночь, проведённая с нею… ну, почти проведённая… и он тут же сделал ноги. И этого оказалось достаточно, чтобы подорвать её самооценку.

Коннор тихо рассмеялся, закончив неспешное шествие и остановившись прямо перед ней. Он подошёл чересчур близко, и Лара почувствовала легкий дискомфорт от того, что он вклинился в её личное пространство, но она не позволила себе сделать шаг назад. Если он в состоянии выдержать эту близость, то, черт возьми, и она сможет.

Ей не хотелось спать в хижине, и она сделала себе крышу из ветвей снаружи, у стены — как бы продолжение крыши хижины. Под этим навесом была куча папоротника, на которой спала Лоттар, и кошма, которую ей дали и которой она покрывала папоротник. На паразитов Лоттар уже не обращала внимания. В стену, сложенную без раствора — из одних камней — был зачем-то вделан ряд крюков. Лоттар не знала, зачем, но на крюки оказалось удобно вешать ведра для молока и немногочисленные котелки для готовки. Воду Лоттар носила из ручья, в котором стирала собственную головную повязку и иногда купалась сама — не столько желая быть чистой, сколько спасаясь от жары.

— Ну, на самом деле это был Чикаго, — сказал он. — Мой дедушка скончался, и мне нужно было кое-что уладить с семейным бизнесом.

Вся ее жизнь изменилась. Женщин она больше не видела. Она утратила привычку к постоянной работе. По вечерам к ней приходили маленькие девочки — забирать молоко. Вдали от кулы и матерей они будто срывались с цепи. Они забирались на крышу хижины, часто ломая воздвигнутые Лоттар сооружения из ветвей. Они прыгали в ее «постели», а иногда хватали охапку папоротника, сплетали импровизированный мяч и швыряли его друг другу, пока он не разваливался. Они так веселились, что в сумерках Лоттар приходилось выгонять их домой, напоминая, как страшно будет в лесу после наступления темноты. Лоттар предполагала, что девочки всю обратную дорогу бегут бегом, расплескивая добрую половину молока.

Чудесно. Выходит, она не должна была так уж злиться на то, что он сбежал от неё, раз он уехал будучи полон благородных намерений позаботиться о своей семье. И все же этот мерзавец мог хотя бы попрощаться. А то практически раздел девушку, распалил до такого состояния, что она связно мыслить не может, а затем исчез без единого слова.

Время от времени девочки приносили кукурузную муку, и Лоттар смешивала ее с водой и пекла хлеб на лопате в очаге. Однажды девочки притащили ей лакомый кусочек — овечью голову, сварить в котелке. Лоттар не знала, где они взяли голову, и подозревала, что украли. Ей разрешали оставлять себе часть молока, и она не пила его свежим, а оставляла прокиснуть и мешала, чтобы получился йогурт, а потом макала в него хлеб. Так ей теперь больше нравилось.

Но Лара не горела желанием обсуждать внезапный отъезд Коннора, потому что тогда придётся говорить о событиях, предшествовавших его внезапному отъезду, а уж это было последнее, что ей хотелось бы делать. Возрождение воспоминаний о самой ужасной ночи её жизни не являлось главенствующим в списке её приоритетов.

Вечерами, вскоре после того, как девочки убегали вниз через лес, наверх часто приходили мужчины. Видимо, летом у них было такое обыкновение. Они любили сидеть по берегам ручейка, палить холостыми, пить ракию и петь, а иногда просто курить и разговаривать. Они проделывали этот путь не для того, чтобы проведать Лоттар, но раз уж приходили, то прихватывали для нее подарки — кофе, табак — и наперебой давали советы о том, как лучше починить крышу хижины, чтобы она не рухнула, как сделать, чтобы огонь в очаге не гас ночью, как стрелять из ружья.

Она осмотрела клуб в поисках чего-нибудь, что помогло бы отвлечься от Коннора и секса. Бокал мартини на столе привлёк её внимание. Это тот самый напиток, ради которого её вызвали?

Старую итальянскую винтовку «мартини» Лоттар дали, когда она уходила из кулы. Кое-кто из мужчин сказал, что это ружье приносит несчастье, потому что оно раньше принадлежало юноше, которого застрелили, когда он сам еще не успел никого убить. Другие говорили, что «мартини» вообще приносят неудачу, это очень плохие ружья, совершенно бесполезные.

— Так, где жертва?

Точность боя и скорострельность хороша только у винтовок «маузер».

Коннор выгнул бровь весьма позабавленный:

Но пули «маузера» слишком маленькие и недостаточно вредят. В селении было множество мужчин, подстреленных из «маузера» — когда они ходили, ветер посвистывал в дырках.

— Жертва?

Нет ничего лучше старинного кремневого ружья, хорошенько заряженного порохом, пулей и горстью гвоздей.

— Меня ведь вызвали из-за никудышного любовного зелья. Так, кто его выпил?

Когда мужчины не говорили о ружьях, они вспоминали о том, кто кого недавно убил, или рассказывали байки. Кто-то поведал историю про колдуна. Один колдун сидел в тюрьме у турецкого паши. Паша велел вывести колдуна из тюрьмы, чтобы тот позабавил его гостей фокусами. Колдун велел принести миску с водой. Видите, сказал он, это порт на море. Какой порт показать вам на море? Покажи нам порт на острове Мальта, сказали они. И вот у них перед глазами появился этот порт. Дома, церкви, и пароход, готовый отчалить. А хотите посмотреть, как я взойду на борт этого парохода? «Попробуй!» — засмеялся паша. И вот колдун ступил ногой в миску с водой и оказался на борту парохода, и мигом уплыл в Америку! Как вам это понравится!

— Никто. Пока.

— Колдунов не бывает, — строго сказал священник, который в этот вечер поднялся на пастбище вместе с мужчинами, как часто делал. — Вот если бы ты сказал «святой», в этом еще был бы какой-то смысл.

Она нахмурилась, раздраженная туманным ответом.

Он говорил сурово, но Лоттар показалось, что он счастлив и доволен жизнью, как и все мужчины — ей тоже разрешалось быть счастливой в их присутствии и в его присутствии, хоть он и не обращал на нее внимания. От крепкого табака, что ей дали покурить, у нее закружилась голова, и ей пришлось прилечь на траву.

— И что, чёрт возьми, это должно означать?

Пришла пора ей задуматься о том, чтобы перебраться внутрь дома. По утрам стало холодно, папоротник был мокрый от росы, виноградные листья желтели. Лоттар взяла лопату и вычистила пол от овечьих катышков, собираясь перенести постель в дом. Она стала конопатить травой, листьями и грязью щели между камнями.

— Лара. — Коннор покачал головой, всё ещё улыбаясь. — Ты ранишь меня в самое сердце. Неужели ты действительно считаешь меня настолько некомпетентным, что я даже не в состоянии правильно приготовить простое любовное зелье?

Когда в очередной раз пришли мужчины, они спросили ее, что это она делает. Это на зиму, объяснила она, и они засмеялись:

Да, что верно, то верно. У Коннора всегда был талант и к привороту и к любовным зельям. Словно у него и так не было всё в порядке с женщинами. И это было чертовски несправедливо по отношению к прекрасному полу — мало того, что мужчина был безбожно красив, так ещё и имел в своём арсенале магические средства соблазнения. Коннор не был практикующим колдуном, больше любителем, но у него был к этому природный дар, который всегда заставлял Лару зеленеть от зависти… ну, во всяком случае, пока она не начинала пылать от простого, старого как мир желания.

— Здесь никто не может жить зимой.

— Так, если твоё мастерство по-прежнему на уровне, для чего же тебе нужна я?

Они показали, какой глубокий бывает снег — им по грудь. К тому же овец все равно отгонят вниз.

Коннор хищно усмехнулся:

— Чтобы проверить снадобье, душа моя.

— Тебе здесь нечем будет заняться. И что ты будешь есть? Думаешь, женщины будут давать тебе хлеб и йогурт просто так?

— Прошу прощения?

— Но как я вернусь в кулу? — спросила Лоттар. — Я девственница, где я буду спать? Какую работу делать?

Он приблизился вплотную, пристально глядя на неё.

— Это верно, — сочувственно сказали они, обращаясь к ней и друг к другу. — Когда девственница принадлежит к куле, у нее обычно есть надел земли, и она там живет одна. Но эта по-настоящему не принадлежит к куле, и у нее нет отца, чтобы дал ей землю. Что ей делать?

— Это совершенно особенное зелье, Лара. Можно сказать — вершина моих достижений. Любовный Напиток Номер Девять. — Он одарил её сладкой улыбкой. — И я не смогу проверить его без тебя.

Вскоре после этого — в середине дня, когда на пастбище никогда никто не приходил — к Лоттар явился священник. Один.

— Без меня? — пискнула Лара.

— Я им не доверяю, — сказал он. — Мне кажется, они снова захотят продать тебя мусульманину. Хоть ты и принесла клятву. Они попытаются выручить за тебя деньги. Еще полбеды, если бы они могли найти тебе христианина, но я уверен, что это будет мусульманин.

Замечательно. Она уже пищит по его милости.

Они сели на траву и стали пить кофе. Священник сказал:

— Без тебя. — Он наклонился к ней и на одно прекрасное, жуткое мгновение, ей показалось, что он собирается поцеловать её. Но затем он словно опомнился, отодвинулся от неё и как-то буднично пожал плечами. — У тебя всегда был иммунитет ко всяким любовным снадобьям. Как это Люк тебя называл?

— У тебя есть какие-то вещи, которые ты хочешь взять с собой? Нет. Скоро мы тронемся в путь.

Лара скорчила гримасу:

— Кто же подоит овец? — спросила Лоттар. Некоторые овцы уже спускались вниз по склону, временами останавливаясь и поджидая ее.

— Антикупидон.

— Оставь их, — сказал францисканец.

— Точно. И я не смогу на сто процентов быть уверенным, что средство действует, пока оно не сможет заставить Антикупидона влюбиться.

Так она и оставила не только овец, но и свое жилище, высокогорный луг, дикий виноград, сумах, горный ясень, кусты можжевельника и приземистые дубки, на которые смотрела все лето, кроличью шкуру, что заменяла ей подушку, котелок, в котором варила кофе, кучу дров, что собрала только сегодня утром, камни у очага — каждый был знаком ей по форме и цвету. Она понимала, что уходит — так строг был францисканец; но понимала не тем пониманием, от которого оглядываются вокруг, чтобы увидеть все в последний раз. Впрочем, это было и не нужно. Все, что вокруг, и без того останется у нее в памяти навеки.

— А я, стало быть, подопытный кролик?

Они вошли в буковый лес, и священник сказал:

— Других нет.

— Теперь мы должны идти очень тихо. Я выберу другую тропу, не ту, что проходит мимо кулы. Если мы кого-нибудь услышим на тропе, то спрячемся.

Они шли молча, много часов, между буками с гладкой слоновьей корой и сухими соснами, под черными ветвями дубов. То вверх, то вниз, переходя гребни, по тропам, о которых Лоттар и не знала. Францисканец не колебался, выбирая путь, и ни разу не заговорил о привале. Когда они наконец вышли из лесу, Лоттар ужасно удивилась, что еще так светло.

Лара с сомнением взглянула на разноцветный коктейль.

Францисканец вытащил откуда-то из складок одежды буханку хлеба и нож, и они стали есть на ходу.

Они дошли до пересохшего русла реки, усыпанного камнями. Это были не плоские камни, по которым удобно идти, а скорее поток из камней, неподвижный поток, текущий меж полями кукурузы и табака. Слышался собачий лай и порой голоса людей. Кукуруза и табак, еще не убранные, были выше человеческого роста, и беглецы шли вдоль пересохшей реки под прикрытием, пока не стемнело совсем. Когда они уже не могли идти и тьма скрыла их, они присели на белые камни речного русла.

— Ты ведь понимаешь, что нарушил чистоту своего маленького эксперимента. Ты же знаешь, так же как и я, что любовные снадобья гораздо менее эффективны, если объект в курсе, что его собираются опоить.

— Куда вы меня ведете? — спросила наконец Лоттар. Сперва она решила, что они направляются к церкви и дому священника, но теперь поняла, что это не так. Они ушли гораздо, гораздо дальше.

Сопротивление на подсознательном уровне было очень мощной вещью. И теперь, когда Лара знала, что он попытается с помощью волшебства заставить её влюбиться, она соберёт всю силу воли, чтобы блокировать воздействие зелья.

— Я веду тебя в дом епископа, — сказал францисканец. — Он будет знать, что с тобой делать.

— А почему не к вам? Я могу быть служанкой у вас в доме.

Коннор усмехнулся совершенно беззаботно:

— Это не разрешено. Держать женскую прислугу. Никому из священников не разрешено. Епископ даже старух не разрешает. И он прав — от женщины в доме одни неприятности.

— Это совершенно особенный коктейль. — Он неспешно направился к столу. — Конечно, только тебе решать, хочешь ты его попробовать или нет. Я не могу тебя заставить.

Взошла луна, и они снова тронулись в путь. Они шли и отдыхали, шли и отдыхали, но не спали и даже не искали удобного места, чтобы прилечь. У них были загрубелые ступни и хорошо разношенные сандалии, поэтому они не натерли ноги. Оба привыкли много ходить: францисканец — оттого, что все время навещал дальние селения, а Лоттар — оттого что долго пасла овец.

Лара расслышала вызов в его голосе и прикусила губу. Вот оно. Момент истины. Романтичная обстановка, по-другому не назовёшь, и она наедине с мужчиной, который был героем девяноста процентов чувственных фантазий, что посещали её, с тех пор как она достигла половой зрелости, и он предлагает ей любовный напиток. И всё, что ей нужно было сделать — это выпить.

Через некоторое время францисканец стал уже не таким строгим — может быть, он уже меньше беспокоился — и начал говорить с Лоттар почти так же, как когда-то в первые дни их знакомства. Он говорил по-итальянски, хотя Лоттар теперь уже сносно знала гегский язык.

Но принять этот коктейль было бы крайне унизительным. Это означало бы признать, что она всё ещё хотела его, даже после того, как он тогда оторвал её от себя, практически раздетую, навешал какой-то лапши на уши о том, что «не стоит спешить», а потом просто растворился в ночи; и больше она его не видела и не слышала. До сегодняшнего вечера.

— Я родился в Италии, — рассказывал он. — Мои родители были геги, но я жил в Италии в молодости и там стал священником. Однажды я поехал в Италию в гости — много лет назад — и сбрил усы. Не знаю, зачем. Впрочем, знаю — оттого, что в деревне надо мной смеялись. Потом, вернувшись, я не смел показаться в таком виде в мади. Там голое лицо — позор для мужчины. Я сидел в четырех стенах в Шкодре, пока у меня опять не отросли усы.

— Мы сейчас в Шкодру идем, да? — спросила она.

Выпить этот проклятый любовный напиток означало бы подтвердить, что она всё ещё хотела в него влюбиться. А ей, помоги ей Купидон, в самом деле хотелось в него влюбиться.

— Да. Епископ живет там. Он направит послание, в котором будет сказано, что я правильно поступил, когда увел тебя, хоть это и было воровство. Жители мади — варвары. Они могут подойти, когда я справляю мессу, подергать меня за рукав и попросить, чтобы я написал им письмо. Ты видела, что они ставят над могилами? Кресты? Вместо креста они изображают очень худого человека с винтовкой поперек. Ни разу не видела? — он засмеялся и покачал головой. — Я не знаю, что с ними делать. Но они все равно хорошие люди — никогда не предадут.

— Но вы думали, что они могут меня продать, несмотря на клятву.

Ей хотелось выпить зелье. И больше того, ей хотелось, чтобы оно подействовало. Возможно она и Антикупидон, не подвластный чарам любви, и её обычная сопротивляемость могла быть легендарной, но сегодня вечером её хотелось быть легкомысленной и влюбиться. И устроить себе простое свидание.

— О да. Но продать женщину это лишь средство выручить немного денег. А они очень бедны.

Но этого никогда не произойдёт, если только она не опустошит этот бокал.

Теперь Лоттар понимала, что в Шкодре окажется в положении, от которого совсем отвыкла — она не будет совершенно бесправной. Когда они доберутся туда, она может сбежать от священника. Найти кого-нибудь говорящего по-английски, найти британское консульство. В крайнем случае французское.

Однако гордость всё ещё не давала ей совершить этот шаг.

— Это не сработает, — упорствовала она, самоуверенно качая головой, пока неторопливо подходила к столу, на котором стоял напиток. — Ни одно зелье никогда на меня не действовало, и никогда не подействует.

Перед рассветом трава промокла от росы, и ночью было очень холодно. Но когда взошло солнце, Лоттар перестала дрожать, и через час ей уже стало жарко. Они шли весь день. Они доели остатки хлеба и пили воду из всех ручьев и речек, попавшихся по дороге. Лоттар оглянулась и увидела ряд зубчатых скал с клочками зелени у основания. Это зеленое были те леса и луга, которые раньше казались ей расположенными так высоко в горах. Она и священник шли по тропинкам меж нагретых солнцем полей и все время слышали собачий лай. Иногда на тропинках попадались люди.

Его усмешка была еще более самоуверенной — человек, абсолютно уверенный в победе:

Священник сразу предупредил ее: «Не говори ни с кем. Иначе им станет любопытно, кто ты». Но сам он вынужден был отвечать на приветствия:

— Тогда тебе нечего бояться, пей.

— Это дорога на Шкодру? Мы идем в Шкодру, в дом епископа. Со мной — мой слуга, он родом с гор.

Она упёрла руку в бедро.

«Ничего, ты похожа на слугу в этой одежде, — сказал он Лоттар. — Только молчи — если ты заговоришь, они начнут что-то подозревать».

— А тебе кажется, что я выгляжу испуганной?



— Мне кажется, ты выглядишь… — Он прошёлся взглядом по её телу и с трудом сглотнул. — Ты выглядишь в точности такой, как я тебя запомнил.

Я выкрасила стены книжного магазина в светлый, чистый желтый цвет. Желтый означает интеллектуальное любопытство. Кто-то мне об этом сказал. Я открыла магазин в марте 1964 года. В городе Виктория, в провинции Британская Колумбия.

Лара с трудом разорвала визуальный контакт; мысль, что он вообще помнил о ней, доставила несказанное удовольствие, гораздо большее, чем ей хотелось признавать. Её взгляд остановился на коктейле. Она так резко схватила бокал мартини, что часть жидкости пролилась на руку.

Я сидела за конторкой, расставив свои сокровища на полках у себя за спиной. Агенты издательств посоветовали мне держать в магазине книги о собаках и лошадях, огородничестве и парусном спорте, цветоводстве и птицах — они сказали, что такие книги жители Виктории будут покупать. Я пренебрегла их советами и заказала романы, сборники стихов, книги про суфизм, теорию относительности и линейное письмо Б. А когда книги пришли, я расставила их так, что политология плавно переходила в философию, а философия — в религию, без резких границ. И близких по духу поэтов поставила вместе. Я верила, что такое расположение книг на полках более или менее отражает обычные блуждания человеческой мысли, в которой постоянно всплывают то новые, то забытые сокровища. Я вложила столько трудов в обзаведение, и что теперь? Теперь мне оставалось только ждать, и я чувствовала себя как человек, который разоделся в пух и прах, собираясь на бал, и даже выкупил фамильные бриллианты из заклада или принес их из банковской ячейки, а потом оказалось, что это всего лишь несколько соседей сошлись поиграть в карты. А из угощений — только мясная запеканка и картофельное пюре на кухне да стакан шипучего розового вина.

— До дна! — И начала жадно пить, ещё больше расплёскивая напиток.

Ответ Коннора прозвучал так тихо, что Лара не была уверена расслышала ли она его верно, но ей показалось, что он сказал что-то вроде: «Очень на это надеюсь.»

Магазин иногда пустовал по нескольку часов, а потом приходил покупатель — но лишь для того, чтобы спросить, нет ли у меня книги, которую он когда-то читал в библиотеке воскресной школы, или видел в шкафу у ныне покойной бабушки, или перелистал, брошенную кем-то, двадцать лет назад в отеле за границей. В таких случаях люди обычно не помнили названия книги, но пересказывали мне сюжет. Это про девочку, которая поехала в Австралию с отцом, чтобы разрабатывать участки на золотых приисках, которые достались им по наследству. Это про женщину, которая рожает ребенка в полном одиночестве, на Аляске. Это про гонки между старым чайным клипером и первым пароходом, давно, в сороковых годах девятнадцатого века.

Она осушила бокал одним залпом. Вкус напитка не оказался неприятным, как это обычно бывает у зелий. Сладкий и мягкий, он слегка задержался на языке.

Ну что ж. Я подумал, спросить во всяком случае не повредит.

Лара ждала сигнального покалывания волшебства, но ничего не было.

А потом они уходили, не бросив ни единого взгляда на окружающие их богатства.

Никакой искры любви или вожделения. Ну, по крайней мере, ничего нового, кроме того, что она уже чувствовала перед тем, как выпила.

Очень немногие восторженно говорили, что мой книжный магазин — просто драгоценный подарок для города. Потом полчаса рылись в книгах и покупали что-нибудь за 75 центов.

Ну что ж, не все сразу.

Коннор пристально наблюдал за ней, выискивая хоть малейший признак воздействия напитка. Время шло, секунда бежала за секундой, джаз окутывал их медленной дымкой, а Лара так ничего и не чувствовала. Ни возбуждения, ни трепета, ни жара, ни даже простого чувственного влечения.

— Похоже, не действует, — наконец сказала она, надеясь, что Коннор не расслышит нотки разочарования в её голосе.

Я нашла квартирку — единственная комната, в углу плита и раковина. Дом стоял на перекрестке и назывался «Дарданеллы». Кровать убиралась в стену. Но я обычно оставляла ее неубранной — все равно ко мне никто не ходил. Кроме того, крючок, на который крепилась кровать, внушал мне подозрения — я боялась, что она сорвется и упадет мне на голову как раз когда я ужинаю очередным супом из консервной банки или печеной картошкой. И убьет меня. Кроме того, я все время держала окно открытым — мне чудился запах газа, даже когда обе горелки и духовка были выключены. Поскольку дома у меня было все время открыто окно, а в магазине — дверь, чтобы заманивать покупателей, мне приходилось постоянно кутаться то в черный шерстяной свитер, то в красный вельветовый халат (сие одеяние когда-то окрашивало в розовый цвет носовые платки и носки ныне брошенного мною мужа). Мне каждый раз приходилось делать усилие, чтобы снять с себя эти удобные и теплые одежды, когда их надо было отправить в стирку. Я все время ходила сонная, недоедала, и меня бил озноб.

— Подождём ещё минутку, — настаивал он.

Но я не теряла надежды. Я отчаянным рывком изменила свою жизнь, и хотя ни дня не проходило без сожалений, я гордилась своей решимостью. Я чувствовала себя так, будто наконец вышла в мир в новой, истинной коже. Сидя за конторкой в магазине, я растягивала стакан кофе или жидкого красного супа на час, обхватывая чашку ладонями, чтобы не упустить ни единой крупицы тепла. Я читала, но без особой цели, и сюжет меня не занимал. Я читала отдельные фразы из книг, которые давно собиралась прочитать. Часто эти одиночные предложения казались мне такими богатыми, насыщенными, что я не могла воспринять окружающие их слова и сдавалась, погружаясь в странное состояние. Я была одновременно в дреме и настороже, отключена от каждого отдельного человека, но неусыпно воспринимала город в целом, который казался мне странным местом.

Он взял её руку и, аккуратно расцепив пальцы, вынул бокал и отставил его в сторону, а затем поднёс её запястье к губам. Его глаза не отпускали её взгляд, когда он принялся медленно слизывать капельки пролитой настойки с её ладони, а затем стал покусывать и посасывать влажную плоть. Кожа вспыхнула, жар начал расходиться кругами от того места, где прикасался его рот.

— Ты чего меня вылизываешь, как кошка? — спросила она, пытаясь отгородиться защитным барьером острых слов.

Город средних размеров на западном краю страны. Декорации для туристов. Тюдоровские фасады лавок, двухэтажные красные автобусы, цветочные горшки на окнах и катания в каретах, запряженных лошадьми: это было до оскорбительности фальшиво. Но был еще свет моря на улицах, были худые крепкие старики, шагающие навстречу ветру на ежедневных прогулках по утесам, поросшим ракитником, были ободранные, странноватого вида домики с араукариями и цветущими кустами в палисадниках. Свечки каштанов по весне, боярышник на улицах в красно-белом цвету, кусты с маслянистыми листьями и пышными розовыми и красными бутонами, каких не увидишь во внутренних провинциях. Словно городок из книжки, думала я. Будто его перенесли сюда из книги, действие которой происходит в Новой Зеландии, Тасмании. Но иногда проступала и Северная Америка. В конце концов, многие жители приехали сюда из Виннипега или Саскачевана. В полдень из унылых многоквартирных домов для бедных плыли кулинарные запахи. Жарилось мясо, варились овощи — фермерские обеды среди дня, в тесных кухоньках.

Но Коннор не отреагировал на обидные слова. Он лишь хрипло рассмеялся и посильнее сжал её запястье, не позволив выдернуть руку.

Трудно было бы объяснить, что мне так нравилось в этом городе. Конечно, здесь не было того, что в первую очередь привлекает начинающего предпринимателя — городской суеты, энергии. «Тут у нас мало что происходит», — казалось, говорил мне город. Если человека, открывшего магазин, не напугали слова «Мало что происходит», то он может спросить: «Но что-то все же происходит?» Люди открывают магазины, чтобы продавать товар, и надеются, что на этот товар будет спрос, что им придется расширить дело, они смогут продавать больше товаров, разбогатеют, и в конце концов уже не будут вынуждены сами сидеть в магазине. Верно ведь? Но бывают и другие люди: они открывают магазин, чтобы укрыться в нем, среди вещей, которые ценят больше всего на свете, будь то пряжа для вязания, чайные чашки или книги, и стремятся только построить для себя крепость, в которой им будет удобно. Они станут частью квартала, частью улицы, частью города, и в конце концов — частью людской памяти. Они будут пить кофе прямо за прилавком незадолго до полудня, доставать одну и ту же мишуру на Рождество, мыть окна по весне, прежде чем разложить новый товар. Для этих людей магазины — то же, что для других хижина в лесу: убежище и оправдание.

— Я надеялся вызвать более благородный образ.

Он стал покрывать её руку лёгкими, не слишком целомудренными поцелуями, продвигаясь всё выше с каждым прикосновением. И когда она уже практичесски чувствовала его глубокое дыхание у своего лица, её голова непроизвольно откинулась и губы уже были готовы встретить его рот, Коннор зашёл ей за спину, и его поцелуи продолжили свой путь по её голому плечу. Лара закрыла глаза, но чувствовала движение его губ — вот они прошлись по её лопатке, отодвинули в сторону тонкую бретельку блузки, потёрлись о затылок, а затем припали к чувствительному месту в изгибе шеи. Его дыхание обожгло кожу, и Лара задрожала.

Конечно, совсем без покупателей не обойтись. Нужно платить за аренду помещения, и товар тоже никто бесплатно поставлять не будет. Я получила в наследство немножко денег — и лишь благодаря этому смогла приехать сюда и начать торговлю — но если мой бизнес не наберет оборотов хоть чуть-чуть, я не протяну до осени. Я это понимала. И была рада, что с приходом тепла покупателей прибавилось. Я начала продавать больше книг и надеяться, что магазин все-таки выживет. Скоро конец учебного года, школьникам будут вручать призы за хорошие отметки — и ко мне в магазин потянулись учителя со списками книг, похвалами и, к сожалению, надеждами на скидку. Те, кто раньше приходил только полистать, теперь регулярно что-нибудь покупали, и кое-кто из них стал превращаться из покупателей в друзей — во всяком случае, друзей такого рода, которыми я обзаводилась в этом городе, то есть людей, с которыми я готова была болтать день за днем, не зная и не интересуясь, как их зовут.

— Ну, думаю теперь зелье наверняка уже действует, — пробормотал он, уткнувшись ей в шею.



— Умм-гум, — согласилась она, одурманенная и разгорячённая. Лара чувствовала себя так, словно её опустили в банку с нитроглицерином, готовая взорваться от малейшей искры. У него определённо был дар в приготовлении любовных снадобий. Вне всяких сомнений.

Когда Лоттар и священник впервые увидели городок Шкодра, им показалось, что он парит над болотистыми равнинами и его купола и шпили сверкают, словно сотканы из тумана. Но ранним вечером они вошли в город, и вся безмятежность пропала. Улицы были вымощены большими неровными камнями и забиты толпой, тележками и ослами, которые их тащили, бродячими собаками, стадами свиней, которых куда-то гнали, запахами очагов, еды, навоза и ужасной вони чего-то вроде гниющих шкур. К ним подошел человек с попугаем на плече. Птица что-то выкрикивала — похоже, проклятия на неизвестном языке. Францисканец несколько раз останавливал прохожих, спрашивая дорогу к дому епископа, но те молча отпихивали его или смеялись и говорили какие-то слова, которых он не понимал. Один мальчишка обещал показать дорогу за деньги.

Он обнял её сзади и притянул к себе, полностью беря её тело под контроль. Её живот, бёдра, ребра, груди, всё было в его власти, и каждое рассчитанное движение его рук доказывало верность этого утверждения. Голова Лары опустилась на его плечо, когда он стал поглаживать её груди, а его рот в это время выписывал замысловатые узоры на девичьей шее и подбородке.

— У нас нет денег, — сказал францисканец. Он втянул Лоттар в дверной проем, и они сели отдохнуть. — В Малесии-э-Мади многие из тех, кто много о себе воображает, скоро запоют по-другому.

— Коннор. — Его имя прозвучало и мольбой и требованием, в шёпоте отразилась вся сила желания, бурлившего у неё в крови.