Меня вырвал из дремоты треск порванной пленки. Вспыхнул свет, и это как раз было приятно. Словно антракт начался. Внезапный покой, которым наслаждаешься, зная, что скоро фильм продолжится. Но мальчишки — эти ничего не хотят знать, они возмущены до глубины души. Механик входит в зал и объявляет, что ждать придется не меньше пяти минут. Можно пока выпить чего-нибудь в баре. Я подумал, что за это время, глядишь, и Жанна подойдет.

Отпивая лимонад, я бросил взгляд на улицу. Чья-то заскучавшая овчарка подошла и обнюхала мои ботинки. Я стал разглядывать афиши ближайших фильмов. «Мачисте и сто гладиаторов». «Любовницы Дракулы». Повезло мне, что я попал на фильм про каратэ, — не люблю фильмы ужасов, даже старые, те, которые знаешь наизусть от слова до слова. И Жанна тоже не любит. Троица юных крикливых Вонг Йи, распираемых энергией, взялась крушить в технике кунфу один из флипперов. Вывеска «БАР-КУРИТЕЛЬНАЯ-ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ» судорожно мигает над моей головой, и я спрашиваю себя, продержится ли бельэтаж до 3 мая 2002 года. Если, конечно, меня еще будут носить ноги. И если тогда еще будет существовать кино. И если Жанна опять не забудет прийти. Интересно, какой фильм покажут в тот день? Каратэ в космосе? Кибернетическое порно? Интерактивный пеплум? Нам машут, давая понять, что сеанс возобновляется.

Я начинаю думать, что этот Вонг Йи — герой народной драмы, а его странный способ сражаться — не что иное, как мистический танец. Но все равно ни один кадр из этого фильма меня не захватывает, я снова погружаюсь в грезы о прошлом. Что же здесь показывали 3 мая 1982 года?



Кажется, что-то связанное с археологией. Н-да, вот уже и память начинает давать сбой. Я абсолютно уверен только в одном: Жанны тогда тоже не было. Ах да, «Авантюристы с пропавшего ковчега». Потрясающая штука, немного напоминает «Человека из Рио»,[10] только стоил он дороже. Помнится, сеанс пришелся на субботу, и я почти не глядел на экран, прилагая все усилия, чтобы сохранить свободным место № 159 и вздрагивая всякий раз, как хлопали двери и в проеме появлялся чей-нибудь силуэт. Я тогда жил у площади Бастилии. Мне сообщили, что Жанна поселилась на юго-западе, близ Биаррица. На работе мне дали понять, что Австралия уже не нуждается в рабочей силе, особенно если речь идет о пятидесятилетнем типе, который так и не приобрел никакой приличной специальности. Тем не менее после развода я ощутил что-то вроде прилива энергии. Хотя в глубине души сознавал, что «энергия» — не то слово. Но все же хорошо помню тот эпизод про гнев Божий, когда открывали священный ковчег и прекрасные неземные лики превращались в маски смерти, казалось, парившие над нашими головами. Выйдя на свет, я даже рассердился на Жанну: могла бы сделать над собой усилие и прийти! Не ради меня — ради себя самой. Ради кино, бельэтажа, смеха своего отца при виде Фернанделя, ради своей скромной клетчатой юбочки, ради тридцати лет приключений, эскимосов и взгляда маленького Лео, ради слова «КОНЕЦ», на целую минуту повергавшего нас в растерянность, ради обсуждения увиденного в кафе напротив, да, в конце концов, хотя бы ради гнева Божьего посреди пустыни. Неужели все это не стоило отказа от какого-то жалкого Биаррица?



Апофеоз. Финальный бой между злодеями в черных трико и крестьянами, натренированными неустрашимым Вонг Йи. Вернее, неумолимым. Вспыхивает свет, мне что-то не по себе. Слезы наворачиваются на глаза. Мальчишки ржут, один из них внезапно останавливается и толкает локтем остальных, указывая на меня. Надо же, этот старикашка плачет в конце фильма, несмотря на триумф Вонг Йи! Я с трудом спускаюсь по лестнице. Спуск дается мне еще труднее, чем подъем. «Обратный вход запрещен».

Возле кассы другие мальчишки, не те, что были в зале, уже возбужденно галдят, принимая позы Вонг Йи с афиши. Каждый старается как можно выше задрать ногу. Они видят, что я утираю глаза платком, и один из них спрашивает меня: разве у фильма плохой конец? Я выхожу. На улице, под ярким солнечным светом, меня встречает голос. Красивый, теплый, чуточку хрипловатый голос, которому по-прежнему так идет тон упрека:

— Неужели ты думаешь, что я проделала бы всю эту дорогу ради фильма про каратэ? Ты бы еще пошел на фильм ужасов!

— Почему бы и нет? Это тоже кино, — возражаю я. И кладу платок в карман.

ЛОГИЧЕСКАЯ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ

Ненавижу тесты на проверку интеллекта.

А когда я говорю, что ненавижу, это означает следующее: не желаю, чтобы кто-нибудь проверял уровень моего интеллекта. Тест и интеллект — не переношу даже соседства двух этих слов. И если на свете есть что-то, что я презираю еще сильнее, так это люди, подвергающие вас тестированию с добродушным садизмом знатоков, которым ведом правильный ответ. Эта процедура возбуждает у меня желание расквасить такому типу физиономию ударами каблука, чтобы слегка перетряхнуть его суперорганизованные мозги.

Еще когда я был маленьким, врач настаивал, чтобы мне запретили играть в шахматы. Добрый доктор лечил также наших соседей, в частности моего приятеля Жиля, который обучил меня этой дьявольской игре. Юный поганец измучил меня своими «матами», и лекарю не удалось остановить кровь, которая так и хлестала из его башки; пришлось ему срочно звонить в «скорую». Я глядел вслед умчавшейся машине с чувством умиротворения и вновь обретенного покоя. С тех пор я больше никогда не играл в шахматы. Не люблю насилия.

Шесть лет спустя, стоя у доски, я увидел ту легкую ехидную усмешку нашей училки по математике. Она спросила: «Ну так сколько же будет А в квадрате минус В в квадрате??? Нам что, до утра здесь ждать? Чем больше квадратов, тем хуже они прокручиваются у вас в голове, бедняжка Кантелоб…» Класс зашелся от хохота как раз в тот момент, когда я собрался было написать ответ. Математичке так и не удалось доказать, что именно я искорежил монтировкой ее машину, но я постарался, чтобы до нее дошли слухи об этом.

Затем настал черед сволочи сержанта, проводившего тестирование призывников. Он показал мне плакат с тремя фигурами: футболист, каменщик, бакалейщик. Вопрос: который из них пользуется мячом? На это я ответил без проблем, но дальше дело пошло хуже: 2, 4, 12, 23… какое число продолжает эту серию? Я бы, наверное, смог найти ответ, если бы парень не глядел на свой хронометр с таким видом, будто хотел сказать: «Еще тридцать секунд, и ты отправишься чистить сортиры в 3-й танковый дивизион Монбельяра». За эти тридцать секунд я успел представить себе, как вбиваю ему хронометр в глотку ударами кулака. Но, кажется, впервые в жизни здравый смысл взял верх над моими агрессивными намерениями, и я вышел из его кабинета с унизительной оценкой и глубоким убеждением, что едва уберегся от штрафбата. Тем же вечером я долго разыскивал его по всей казарме. Увы, мне не удалось его найти.

Дальше ничего особо интересного. Должности, которые никогда не доставались мне из-за этих гребаных тестов. Неизменно высокие оценки на письменных экзаменах и приступы скрытой ярости на устных. В общем, мне пришлось отказаться от массы вещей в жизни. Знаю, что это глупо, но так оно и было. В конце концов я пошел на курсы по информатике и нашел работу, где с течением времени смог доказать свою компетентность.

Если не считать этого, я парень вроде вполне добрый, даже как бы уступчивый, из тех, что робеют и опускают глаза при общении.

И все рано или поздно наладилось бы. Потому что этот способ проверки умственных способностей, эти хит-парады IQ[11] по достижении какого-то возраста отпадают, всем на них плевать, и вас уже редко когда подвергают такому виду пытки. Мне, по крайней мере, казалось, что я уже избавлен от нее навсегда.

И я забыл про свою давнюю болезнь. Впрочем, я вообще забыл все начисто, когда встретил Мари. Самая обычная встреча в коридоре офиса. Обмен улыбками на ходу. Но сразу же вслед за этим — словно удар молнии… Всего несколько дней, и легкая влюбленность превращается в твердую уверенность, что ты готов дожидаться конца света рядом с нею, глядеть, как она смеется над какими-то пустяками, пускаться вместе с ней на ребяческие выходки, наблюдать, как она стареет, любоваться ее морщинками. Мари…

Я даже не испытывал стремления завоевать ее: если воля Божья уже свершилась, к чему играть в соблазнителя, объявлять очевидное, притворяться, будто ничего не происходит, когда хочешь всего, когда все уже предельно ясно. Я был от нее без ума. До сих пор не знаю, что меня больше покорило. Ее коротенькая желтая юбочка? Или ее манера пожимать плечами, когда я изрекал глупость? Да, скорее всего именно в этом жесте я почувствовал безграничную нежность, которую она уже испытывала ко мне, к незнакомцу, робко опускавшему глаза, к парню, который никому не причинит зла.

И мы безраздельно отдались этому потоку. Каждый вечер после работы мы сидели в кафе «Фельянтинки». Я хорошо помню наше шестое свидание, когда мы перешли границы обязательной сдержанности. И рассказали друг другу всю жизнь — я свою, она свою, вытащив на свет божий все совпадения, все признания, все неудачи и все мечты. Напыщенные до смешного, но необходимые откровения, слегка приукрашенные истории — исповедь на первый взгляд бессмысленная, но помогающая понять, как человек стал таким, какой он есть. Она попыталась нарисовать мне свой портрет самыми черными красками, как будто хотела оттолкнуть от себя. Все влюбленные поступают именно так. Что ж, пришлось и мне сделать то же самое. Сам не знаю зачем — действительно, хоть убей не знаю! — я рассказал ей историю с маленьким Жилем и другую — с математичкой. Думаете, она обеспокоилась? Ничуть не бывало, они ее рассмешили. Она принимала все, что во мне было, моя Мари. И мы заговорили о моем паническом страхе перед тестированием интеллекта.

Вот в этот-то момент мимо нашего столика и прошел ее коллега из коммерческого отдела.

Улыбки. Взаимные представления. Сходство интересов. Он присел, разделил с нами аперитив, и вначале я не увидел в этом ничего особенного. Мы посвятили его в наш разговор, заговорили о тестах, об экзаменах, об отборе, о законах рынка. Только круглый дурак мог не заметить, как настойчиво он пытался самоутвердиться в глазах Мари, как элегантно опровергал мои доводы, с какой милой улыбкой ставил меня на место. К счастью, Мари не клюнула на его приманку. Он это почувствовал. И сказал:

— Тесты на проверку интеллекта — да их значение сильно раздуто. На самом деле они вовсе не являются надежным критерием… Интеллект заключается вовсе не в этом… Ну вот вам в качестве простого примера известная задачка про пять мешков золотых монет: капелька логики, минута размышлений, и ее можно решить запросто, но это вовсе не есть доказательство высокого интеллекта.

— Какие мешки, какие золотые монеты?

Я сразу заподозрил, что это плохо кончится. Но Мари попалась на эту удочку, даже не заметив, с каким хитрым лицемерием он вызвал у нее интерес к своей задаче.

— А вы разве не знаете? Пять мешков наполнены золотыми монетами, каждая из них весит десять граммов, и только в одном мешке монеты фальшивые и весят каждая девять граммов. Вам даются весы-безмен, и вы должны определить, в каком мешке находятся фальшивые монеты, имея право лишь на единственное взвешивание.

Одна только формулировка задачи вызвала у меня рвотный позыв; в душе моментально проснулись все мои прежние демоны. Несколько фраз — и десять лет беззаботного, спокойного существования сметены, как будто их и не было. Заинтригованная Мари тут же начала искать решение.

— Принимайте это скорее как игру, — сказал наш искуситель, преисполненный макиавеллиевского коварства.

И я дал себя втянуть в его «игру», изо всех сил стараясь сохранять приветливый вид, тогда как моим единственным желанием было вырвать язык у этого подлого гада. Против всякого ожидания он встал и покинул нас, бросив на прощанье, как бы в шутку, что у нас впереди целая ночь, чтобы найти решение.

Ночь… Я впервые провел ее в объятиях Мари. Я вдыхал аромат ее тела до тех пор, пока не перестал ощущать его. Я приникал к ней так страстно, что уже не чувствовал собственной кожи. Слезы наворачивались мне на глаза. Наконец мы закурили и долго лежали бок о бок с сигаретами, а потом мирно уснули, прильнув друг к другу. Перед тем как погрузиться в сон, Мари пробормотала сквозь зевок:

— Мешок с фальшивыми монетами можно определить за три взвешивания. Но за одно — невозможно.

На следующее утро сослуживцы увидели, как мы вместе пришли на работу, и это дало пищу разговорам и сплетням чуть ли не на весь день. Мы поступили так намеренно. А вечернее свидание в кафе «Фельянтинки» теперь стало лишь коротким прологом к ужину в городе и ночным безумствам. Но случилось то, чего я и опасался: Мари непременно хотела узнать решение задачки про золотые монеты. И я не смог отказать ей, хотя был уверен, что мне предстоит мучительная четверть часа, когда я буду сдерживаться, чтобы не набить морду наглому претенденту.

Который явился с такой пунктуальностью, будто ему назначили встречу. На сей раз я уже не улыбался, не старался любезничать; я не мог перенести мысли о том, что он хочет отнять у меня Мари. Но самым худшим, на мой взгляд, был тот метод, которым он собирался действовать. Ему удалось нащупать прореху в моей обороне, самое чувствительное мое место. И этот изувер бередил его, как зубной врач бередит нерв в больном зубе.

— Только не говорите мне, что опустили руки перед такой элементарной задачкой!.. Ну ладно, так и быть, скажу: нужно пронумеровать мешки, от № 1 до № 5, вынуть одну монету из мешка № 1, две — из мешка № 2, три — из мешка № 3 и так далее. Потом вы взвешиваете вместе пятнадцать вынутых монет. Если весы покажут 149 граммов, значит, фальшивая монета извлечена из первого мешка, если 148, значит, из второго, ну и так далее. Это же совсем просто, разве нет?

Мари призадумалась на несколько мгновений, потом разочарованно вздохнула. Парень взял ее за руку и секунду держал в своей, уверяя, что ее мыслительные способности в полном порядке.

— В этих дурацких задачках решение можно найти самыми невероятными путями, и логика не обязательно скрывается там, где ее ищут.

Высказав это, он пристально взглянул мне в глаза. Я понял, что он объявил мне войну и не побрезгует никакими средствами, чтобы отнять у меня любимую женщину.

— Ладно, слушайте оба, я даю вам шанс отыграться.

И он с явным удовольствием принялся что-то строчить на клочке бумаги. Я прикусил губу, стараясь сохранять спокойствие. В голове заметались образы прошлого. Маленький Жиль, опрокидывающий моего короля с торжествующим воплем «Мат!». Математичка, хохот одноклассников. Сержант с хронометром. Меня захлестнула волна ненависти, я сжал кулаки, еле сдерживая себя, и Мари это почувствовала. Наконец мерзкий ублюдок предъявил нам свой листочек:


1
1.1 2.1
1.2.1.1 1.1.1.2.2.1


— Так вот, нужно написать следующую строчку в той же логической последовательности. А теперь думайте сами, только будьте внимательны, там есть одна хитрость.

На сей раз я встал из-за стола первым, схватив Мари за запястье. Знаю, что не должен был так вести себя. Я поневоле дал этому мерзавцу вовлечь себя в его гнусную игру. И Мари испугал мой властный жест. Желая доказать мне свою независимость, она взяла листочек, пообещав этому негодяю ответить на его вызов.

Вечер был испорчен, Мари не простила мне резкости. Она сказала, что с моей стороны глупо принимать так близко к сердцу всякие пустяки и что взрослый человек должен уметь владеть собой. В ответ я заметил, что ее коллега нагло флиртует с ней у меня на глазах. Она заспорила и объявила, что не выносит ревнивцев. И в заключение добавила, что ей неприятно видеть ограниченность людей, которых она любит.

Ночь кое-как примирила нас, но на следующий день, на работе, дела пошли совсем скверно. Мари с торжествующим видом ворвалась в мой офис.

— Есть!

— Что есть?

— Решение! Я искала его все утро и все-таки нашла! Следующая строчка — это 3.1.2.2.1.1! Там действительно была хитрость: решение заключается не в расчетах, а в чтении цифр… Нужно читать их, добавляя то, что было на предыдущей строке. На первой написана единица, на второй снова одна единица, значит, пишем 1.1, то есть «одна единица». Следовательно, на третьей строке есть уже две единицы, и мы пишем их как 2.1. На четвертой снова читаем вслух то, что получили на предыдущей, иными словами, «одна двойка и одна единица», которые записываем как 1.2.1.1, и так далее. Гениально, правда?

Я ровно ничего не понял, это меня взбесило, и я сказал, что гордиться ей нечем, нашла занятие — забивать себе голову всякими идиотскими выдумками. И заявил, что сегодня вечером мы не пойдем в кафе «Фельянтинки». Она ответила, что об этом даже речи быть не может, она должна похвастаться своей победой и утереть нос коллеге.

Я уперся. Она тоже.

Вечером, выйдя из офиса, я увидел, как они влюбленно воркуют на террасе кафе. Заметив меня издали, она отвела глаза. В тот вечер я понял, что никогда не увижу, как Мари старится.



Прошло несколько месяцев. Душевная боль. Грызущие сожаления. Разлука с женщиной, которую я по-прежнему любил. Мартен, мой бывший соперник, не достиг своей цели. Мари хотела именно меня. Она была права, крутом права, но моя болезнь навсегда развела нас.



Мало-помалу ко мне вернулось душевное равновесие. Я провел зиму в спокойном уединении в своей загородном домике, возясь с экранами и проводами, составляя программы. Затем постепенно сблизился с Мартеном, который давно уже позабыл Мари и обратил взоры на какую-то телефонистку. Мы часто ужинали вдвоем, с глазу на глаз. И вот наступил вечер, когда я пригласил его на уикенд в свой загородный дом.

Он приехал на автобусе. Решетчатые ворота были отперты, дверь дома распахнута, он вошел, несколько раз окликнул меня, и тут дверь вдруг захлопнулась сама по себе, автоматически включив магнитофон, на котором было записано мое послание к нему.

Я не видел, что там происходило. Конечно, я мог бы установить видеокамеру, чтобы насладиться этим мгновением, но сам не знаю отчего я предпочел оставить Мартена наедине с собой. Послание гласило:



«Мой дорогой Мартен,

Вы заперты в пустой и абсолютно герметичной камере. Можете кричать, ломиться в дверь, в которую вошли, взламывать ставни, но, поверьте, вам не удастся выбраться отсюда, так что не тратьте силы понапрасну. Кроме входной двери вы увидите в помещении напротив себя еще две; каждая из них подсоединена к одному из двух компьютеров 4.9.9., являющихся гордостью нашей фирмы; кроме того, за долгие годы моей работы я имел честь еще более усовершенствовать их технические характеристики. Представьте теперь, что вы приговорены к смерти… Если вам трудно это вообразить, примите мое утверждение как аксиому. И, чтобы избежать этой печальной участи, вам придется доказать свою сообразительность в той области, которую вам так нравилось называть „логикой“.

Одна из дверей ведет в сад, а оттуда на улицу, иными словами, к жизни. Вторая же, как легко догадаться, ведет прямо в подвал, где вас ждет ужасный конец — долгий, мучительный конец, подробности которого я предпочитаю опустить, чтобы хоть частично пощадить ваши умственные способности. Теперь представьте себе, что оба компьютера — это сторожа, которые могут открыть на выбор первую или вторую дверь. Но вам следует знать, что один из компьютеров запрограммирован на ложь, если вы запросите у него какую-либо информацию. Второй же, как вы, наверное, уже поняли, будет сообщать только правду. Вы имеете право задать один-единственный вопрос лишь одному из двух компьютеров. Вам придется очень умело сформулировать его, чтобы спасти свою жизнь. Можете положиться на слепой случай, на „орел“ и „решку“, на принцип покера, спросив, например, у любой из машин: какая дверь ведет в сад? Если вам попадется правдивый компьютер, он укажет вам нужный выход и вы вернетесь домой живой и здоровый. Но зато лживый компьютер обречет вас на гибель. У вас есть один шанс из двух. Но разумно ли доверять свою жизнь случайности? К счастью, есть прекрасное средство выйти из положения, реальный способ выбраться из этой дьявольской ловушки. Достаточно только задать НУЖНЫЙ вопрос, и такой вопрос действительно существует. Желаю вам успеха. И напоминаю: никто не знает, что вы находитесь здесь. Не забудьте также, что у меня впереди целая неделя, что вы можете очень скоро умереть от голода и жажды, что вы заставили любимую мною женщину возненавидеть меня и что я не переношу тестов на проверку интеллекта. И что мне будет сладостно видеть, как вы подыхаете. Удачи вам!»



Вначале я расслышал несколько воплей, глухие удары. Затем почти целую ночь тишина. Я терпеливо ждал, разлегшись в садовом шезлонге. Наверное, я несколько раз задремывал, но даже во сне чутко прислушивался, не раздастся ли звоночек на двери, ведущей к свободе, раньше, чем я ожидал. Помню, я заклинал все силы ада помешать ему найти выход.

Рано утром я съел несколько круассанов и выпил крепкий черный кофе прямо из термоса.

В 14 часов послушал радио.

Вечером, когда стемнело, написал новое любовное письмо Мари, которое, как и предыдущие, отправил в мусорную корзину.

До рассвета читал «Исповедь» Руссо.

Наконец звоночек на двери в сад вырвал меня из дремотного ожидания.

Я увидел его силуэт, сломленную, изнеможенную фигуру, ползущую по росистой траве. Подойдя, я встретил его тусклый взгляд. Он обвел меня безумными глазами, захлебнулся судорожным кашлем, потом завыл, потом дико захохотал, раздираемый ужасом и восторгом освобождения.

— Браво, — сказал я.

И действительно, он в любом случае заслуживал похвалы. Во-первых, потому, что принял меня всерьез. Во-вторых, потому, что решил подумать, а не довериться случаю. И, наконец, потому, что нашел единственно верный вариант. А именно: нужно было сесть перед любым из двух компьютеров и спросить: «Что мне ответит вторая машина, если я спрошу ее, какая дверь ведет в сад?»

Лживый компьютер опроверг бы правду, и в этом случае следовало выбрать не указанную им дверь, а другую. Правдивый подтвердил бы ложь, и в этом случае следовало опять-таки поступить вопреки его совету. Что Мартен и сделал.

На какой-то миг он счел себя свободным.

Но он не видел, как я схватил дубину. Я ударил его по голове четыре раза. В подтверждение того, что у разума свои резоны, а у сердца — свои.

ЗАМЕТКИ О КУЛЬТУРЕ ВЫРАЩИВАНИЯ МАСЛИЧНЫХ ПАЛЬМ В БЕЛЬГИЙСКОМ КОНГО

Жду не дождусь, когда эта пальмочка решит наконец стать взрослой… И, заметьте, недостатка в уходе у нее нет, вот уж этого никто не скажет… Местные жители полагают, что этот кустик — карлик рядом с их платанами — ни на что не годен. «От него же никакой тени не будет, мсье Эжен!..» — так они говорят. Ну и что?! Я получше их всех знаю, что моей пальмочке никогда не дождаться среднегодовых 1500 солнечных часов и 2,5 метра осадков… Но пока что она питает мои мечты, напоминая о солнце — настоящем солнце, а не здешнем. Напоминая о красотке Мойе, о вечерах, когда она обмахивала меня опахалом и когда мы с ней, в перерывах между объятиями, наливались до одури пальмовым вином там, на юге Майюмбе…

Да где им понять, деревня — она и есть деревня. Согласен, моя nigrescens psifera не очень-то приглядна, но уж точно будет получше той, что нарисована на ихнем почтовом календаре. Так и хочется им крикнуть: знали бы вы, до чего дурацкий у вас вид посреди этих свекловичных полей! Вы же сахарный тростник сроду не видывали! Хотите, чтобы я, в свои шестьдесят два года, начал колупаться в земле ради вашего аспартама?[12] Хрен вам, не дождетесь!..

А уж деревня наша — одно название! До первой бакалейной лавки надо пилить не меньше двух километров. Да и бакалейные товары курам на смех… Там, в Конго, стоило мигнуть, и перед вами уже стоял продавец тамариска и стручкового перца. И уж он-то не встречал вас этой гнусной кривой ухмылочкой, от которой у здешнего бакалейщика вздрагивает карандаш за ухом. Я всегда злился на деда: какого черта он купил этот участок в департаменте Сомма! Но где-то мне надо было приткнуться, когда я вернулся «на континент».

— Я получил бананы, мсье Эжен, красивые такие, полосатые, из ваших краев доставлены…

— Ой, не надо, прошу вас! Эти желтые недоростки так же похожи на бананы, как банка Nesquick — на дерево какао. В прежние времена вы бы дорого заплатили за подобный промах. Если бы вы знали про войну за отделение Катанги во времена…

— Мсье Эжен, у меня клиенты, что вам дать?

— Кофе.

— У меня только Legal, уж извините.

Я пошарил в кармане и наковырял кучку мелочи, не больше пятнадцати косых.[13] В Леопольдвиле на эти 15 кусков я мог бы скупить все товары, произведенные в стране за день, но здесь предпочитаю не распространяться на эту тему.

— Что у вас там, на верхней полке, — рекламная Lavazza?

— Ага…

И если бы проблемы были только с бакалеей. Но мне еще нужны желатиновые капсулы, чтобы взбодрить Мистигри, а аптекарь, этот тип с саркастической усмешкой, до сих пор уверен, что у негров толстые щеки потому, что они с утра до ночи дуют в трубы. Ну не позор ли для такого ученого человека? Сейчас встретит меня своим любимым присловьем: «Привет, зулус, как жизнь? Не обижайтесь, это я в шутку, мсье Эжен…».

— Чего желает мсье Эжен?

— Отпустите мне в кредит эти штуки с витаминизированными дрожжами?

— Берите-берите, а насчет платы не сомневайтесь — может, хоть чуток разрумянитесь; румянец он и зулусам полезен! (Хихиканье.) Не обижайтесь, это я в шутку, мсье Эжен…

— Мой юный друг, ваша щедрость в отношении меня все-таки не дает права на вольное обращение с географией. Называйте меня хоть «сорко», хоть «фульбе», но только не «зулусом»… Вы промахнулись на пару тысяч километров, с таким же успехом меня можно было бы величать «эскимосом». Хотя я знавал одного зулуса, притом опасного типа, это он научил меня оттачивать…

— Извините, мсье Эжен, я должен сходить за дочкой…

Ладно, я понял, надо плестись обратно домой. Чем больше я удаляюсь от цивилизации, тем горячее благодарю Бога за то, что Он сделал из меня дикаря.

18 часов. Только-только успею проверить свои капканы.

Шесть лесных мышей и кролик — ну что ж, я вполне доволен. Кролик пойдет Султану, бедная животина совсем оголодала, устрою-ка я ей рождественский ужин. А с меня хватит помидоров и пильпиля,[14] я уже привык. Мне стыдно браконьерствовать и выслушивать ругань окружающих, но будь у меня деньги на прокорм моей живности, я не стал бы изображать траппера, в мои-то годы. К счастью, я хорошо помню охоту в саванне, эти приемы не забываются.

Не успел я ступить на дорожку, ведущую к дому, как прогремел выстрел, и головка лесной мыши, торчавшая из моей охотничьей сумки, разлетелась вдрызг, кровавые ошметки попали мне даже в глаз. Но я продолжать шагать по тропинке спокойно, не пригибаясь и не оборачиваясь назад. Я знаю, кто стрелял. Опять этот подлый мерзавец Лаглод. Слышу его шаги за спиной. Эх, был бы я лет на десять помоложе…

— Ну что, старый хрен, снова наловил себе закуси? Это ты у негров выучился жарить мышей? Я-то думал, они только термитов жрут. Ой-ой-ой, а это что такое? Кролик? Смотри-ка, ты и кроликами не брезгуешь, ишь какой важный стал! А откуда ты знаешь, не сбежал ли он из крольчатника какого-нибудь фермера, а?

— Ты, кретин, сиди-ка лучше возле своей свеклы и не высовывайся. Я хоть и кроткий старец, но, кто знает, вдруг впаду в детство, такое иногда случается. И тогда уж берегись, я могу снова наделать глупостей.

— Это в каком смысле?

— Например, в смысле дротика в глаз, у меня пока еще рука твердая. Ты, конечно, такой же безмозглый, как газель Томпсона, но бегаешь медленней ее.

Его пинок в зад отправил меня в канаву; я ткнулся носом в тину и стиснул зубы, стараясь удержать стон. Но все же нашел в себе силы выкрикнуть:

— Не видать тебе моего участка, как своих ушей, дебил желторотый! И, пока я жив, ты свой рафинадный заводик не построишь. Не хочу тебя расстраивать, но у меня диабет. Думаешь, я буду терпеть круглый год все эти сладкие миазмы? В могилу меня хочешь загнать?..

— Ничего, тебе и так уж недолго осталось, старая кочерыжка. Все знают, что ты сидишь без гроша, по уши в долгах, и участок свой заложил, и лачуга твоя на ладан дышит, и жрать тебе нечего. Мы уже и с мэром договорились, а ты тут как бельмо на глазу, всем осточертел. Мой сахарный завод обогатит наш регион.

Я кое-как счистил с себя тину, страдая скорее от унижения, чем от грязи. Лаглод прав, кругом прав. Долго я не протяну. А в хосписе не жаждут видеть ни меня, ни мою живность.

Пройдя в палисадник, я увидел на земле, под ногами, растоптанную зеленую кашицу. Сознательное убийство, безжалостное и яростное уничтожение.

Ей было всего четыре года. Она никогда не достигла бы взрослого возраста: ей не хватало солнца и воды. Но от нее исходил аромат утопии и ностальгии, от моей nigrescens psifera.



Мистигри обиделся, Кики тоже, зато Султан посмотрел на меня как на живое божество, когда я выложил перед ним кролика. И только Медор, ленивая скотина, с царственным высокомерием проигнорировал приход хозяина, лежа в своей корзине. На него иногда находит такое. Перед тем как лечь спать, я еще раз оглядел свою халупу. Что ж, спорить не стану, времена благоденствия миновали, но здесь все еще вполне прилично. Можно было бы продать один-два охотничьих трофея, например львиную голову или чучело ягуара. Но зачем — чтобы продержаться лишний месяц?

За окном быстро смеркается. Я зажигаю свечу. По ночам, когда мои звери спят, с ней как-то веселее. Электричество мне отключили еще год назад. Ну и плевать. Я встаю с солнцем и ложусь с темнотой, совсем как там. Мне ведь много не надо. Циновку для спанья да миску пильпиля. И мои воспоминания. А уж воспоминаний у меня — вагон и маленькая тележка. Правда, они никого, кроме меня, не интересуют. Но если их перебирать по порядку, одно за другим, можно еще раз прожить целую жизнь.

Сперва мне почудилось, что это сон. Нападение слонов во время грозы. Оглушительный топот, от которого и банту проснулись бы. Но, когда я открыл глаза, жуткий сон не улетучился. В тусклом свете свечи на меня надвигалась бесформенная колеблющаяся масса с отростками во все стороны. Она заговорила, и вот тут-то я струхнул по-настоящему.

— Есть тут свет, мать твою?

Их шестеро. Шестеро мужчин, наугад пробирающихся по комнате в полумраке.

— Не ищите, ток отключен.

Они засекли меня по голосу и окружили в две секунды, совершенно бесшумно. Шесть стволов ручных автоматов пригвоздили меня к циновке. К счастью, я еще был полусонный.

— Эй… спокойно, ребята… спокойно… Вам не кажется, что вы взялись за дело чересчур ретиво? Последний раз я видел такое в Нигерии.

— Вы и есть Эжен Ван Нюйс?

— Да.

Один из парней облегченно вздохнул. В этом вздохе чувствовалось настоящее счастье. Не знаю ни одного человека в северном полушарии, кому я мог бы внушать такое чувство.

— Слушайте, что если вам снять маски? Мы могли бы познакомиться. И я бы угостил вас сенегальским чаем. Это такой ритуал, который длится целую ночь; чай пьют семь раз, и под конец от него дуреешь, как от спиртного, это очень способствует беседе.

Я заметил, что они с недоумением переглянулись.

— Господа, я ведь знаю, кто вас сюда послал и почему вы здесь. Лаглод меня переоценивает, и это, конечно, очень лестно. Шесть пукалок на одного старика… Скажите ему, что, коли уж он прибегает к таким аргументам, я еще долго буду ставить ему палки в колеса с его сахарным заводом.

— Какой сахарный завод? Это еще что за хреновина?

— Но ведь вас же Лаглод сюда прислал?

— Да на кой черт нам твой живоглот? Мы хотим, чтобы ты рассказал нам про Африку, старый пень!

И стволы еще больнее уперлись мне в брюхо.

— Про Африку?

— Ну!

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам про Африку? Я не ослышался?

— Да говорят же тебе, что хотим, дерьмо собачье!

На минуту я прямо-таки онемел от изумления, потом сдвинул их стволы со своего пупка и уселся на циновке. Приподняв свечу, я оглядел при ее свете кружок из шести посетителей и понял, что эти парни не местные. У одного из них был парижский выговор. Я как следует откашлялся, прежде чем заговорить.

— Ну, если так, друзья мои, то вы попали на нужного человека, про Африку никто лучше моего не расскажет. Эх, до чего же приятно будет вспомнить!



Все началось в 1948 году, когда моя «203-я» тарантайка скопытилась прямо посреди Трэшвиля. Несколько развеселых туземцев — забыл, как их звали, — привели в чувство мой агонизирующий карбюратор с помощью парочки колдовских заклинаний, швейцарского ножа и арахисового масла. Но эта подлая гнилая тачка окончательно сдохла в Сахаре, а дальше — сроду не угадаете! — меня подобрал караван фульбе, он-то и доставил меня в Мали. И вот там я узнал настоящую любовь. Она была красивой и гордой, как…



— Эй, папаша, мы пришли не для того, чтобы ты нам тут разыгрывал Могамбо.[15] Давай-ка переходи сразу к 1952 году, когда ты работал главным агрономом и начальником департамента Масличных пальм.

Правду сказать, они меня огорошили. Именно в этот момент я всеми потрохами почуял, что имею дело с бандитами.

— Ну что ж, как угодно, только имейте в виду, что вы пропустите самое интересное.



Ладно, значит, 1952 год. Я устраиваюсь в конголезской долине и вкалываю, как ненормальный, на пальмовой плантации, где внезапно проникаюсь любовью, более того, настоящей страстью, к этому гениальному дереву — пальме. Разузнаю и прочитываю все, что имеется по этому вопросу, два года подряд изучаю, как сажать пальмы, как за ними ухаживать, как лечить патологии и уничтожать вредных насекомых, особенно эту ужасную огнёвку масличную, которая…



Внезапно шквальный огонь превращает потолок моего домика в решето.

— Ты не просек, папаша. Нам надо, чтобы ты рассказал про книжонку.

— Про какую книжонку?

В ответ «парижанин» ревет:

— Да про твои «Заметки о культуре выращивания масличных пальм в Бельгийском Конго», чтоб ты сдох! Или ты еще много других накропал?

Я задрожал от страха. Да и страх этот был какой-то муторный, его породили скорее их вопросы, а не автоматы. Никто, вы уж мне поверьте, никто кроме меня не мог даже заподозрить сорок лет спустя о существовании этих «Заметок о культуре выращивания масличных пальм». Я и сам не понимаю, как осмелился написать их. Ну ладно, предположим, это исследование мирового значения, трактующее искусство разведения масличных пальм… 282 страницы ученейшего исследования одной-единственной культуры — масличной пальмы… Хорошо, я согласен. Но даже такой труд не заслуживал вторжения террористов в мою мирную обитель.

— Знаете, доход от продажи ведь был грошовый. В те времена издатель прислал мне отчет с пометкой: продано 14 экземпляров.

— Плевать мне на отчет!

— Тогда чего же вы хотите?.. Ага, понял: вы решили выращивать пальмы, и вам нужна инструкция?

Тут я почувствовал, что мои бандиты несколько приустали. Один из них, все тот же, с решительным видом встал у моих ног.

— Ван Нюйс, я буду говорить прямо. Слишком долго объяснять, что к чему, но нам нужен один экземпляр.

— Ах вот оно что…

— Потому что эта дерьмовая книжонка… (тяжкий вздох)… короче, мне уже осточертело гоняться за ней по всему свету…

Я по-прежнему ничего не понимал, но решил, что нужно его успокоить, и подыграл ему.

— Приятель мне говорил, что два года назад один экземпляр был продан в Драгиньяне, в магазине «Эммаус».

— Полгода назад я прошляпил одну у букиниста в Пон-Мари. Такая непруха, прямо хоть вой, ей-богу! Издатели твои поумирали, архивы сгорели, я прошерстил все книжные магазины и библиотеки Франции и Бельгии, и ничего, хоть тресни. Никто никогда не слышал об этой гадской книжонке! Мне понадобилось два года, чтобы напасть на твой след, догоняешь? Целых два года, чтобы разыскать твою мерзкую дыру! Потому что в конце концов я допер, что мне остается одно: найти автора, моля Бога, чтобы он еще не откинул копыта. Ведь у автора НАВЕРНЯКА должен остаться хоть один экземпляр, слышишь? НАВЕРНЯКА!

Второй его залп отбросил к стене и разнес в клочья старый плетеный стул. Парень, конечно, просто блефовал для устрашения, но я увидел в этом жесте призыв к доброму сотрудничеству.

— Да не волнуйтесь вы так, сейчас все выясним. Надо вам сказать, что я загнал еще немало других штук, у меня ведь много воспоминаний, но они улетучиваются одно за другим, прямо беда!.. В общем, заработанного хватает на тарелку супа да на свечи. А можно ли узнать, зачем вам так необходима эта книжка? Мне как автору ваше стремление, конечно, лестно, но, сами понимаете, это слегка интригует…

— Слушай, Ван Нюйс, не тяни резину, я и так ждал слишком долго. Либо ты сейчас же выдаешь нам свою книжонку, либо мы с дружками нашпигуем твое старое брюхо 180 стальными сливами, каждая шестнадцать миллиметров в диаметре.

Я сделал глубокий вдох перед тем, как сгруппироваться. А это в моем возрасте не так-то легко.

— Ладно, ребята, о\'кей! У меня в сундуке, кажется, завалялся один экземплярчик. Поверьте, я его ни за какие деньги не продал бы. Эта книжка — единственная вещь в нашем подлом мире, которой я по-настоящему горжусь. В ней воплощены все мои мечты… В те времена мне даже казалось, что она меня переживет и станет моим вечным завещанием. Но не выгорело, это я ее пережил. Да что там…

И я поднялся на ноги.

— Для этого мне понадобится чуть больше света. Я оставил в лампе капельку керосина для торжественных случаев, типа рождественского ужина. Но сегодня тоже большой праздник, верно?

Я догадался, что парни ухмыльнулись под своими масками. Не подозревая ничего худого, они следили, как я неуверенно лавирую по комнате, натыкаясь на все, что попадалось по пути; вот раздался звон разбитого стекла, потом скрип стола, потом глухой шорох падения большой ивовой корзины. Заржав, они обозвали меня «старым пердуном». Наконец я ощупью нашел полку и снял с нее лампу и спички.

— Все в порядке, ребята. Жаль только, ноги меня не слушаются и глаза совсем сдали. Грустная штука старость.

Вспыхнул свет, и они наконец увидели меня. И ясно увидели всю мою берлогу. Я прикусил губу в ожидании первого крика.

И он раздался — крик ужаса, от которого у меня прямо в ушах зазвенело. Остальные сразу поняли, почему вопил их дружок, и так же дико заорали при виде Мистигри, Султана и Кики, выбравшихся из своего разбитого аквариума. В следующий миг Султан уже обвился вокруг ноги одного из парней, другие в панике бросились во все стороны, а я забился в угол, чтобы не угодить под пули, но не упустил ни одной подробности происходящего. Я смотрел, как три мои рогатые гадюки, вспугнутые грохотом выстрелов и яростью людей, вонзают зубы направо и налево, в их щиколотки и ляжки. А Медор, мой восьмиметровый королевский питон, свесившись с потолочной балки, стальным кольцом стиснул одного несчастного, чья грудная клетка затрещала еще раньше, чем я предполагал. И я его хорошо понимаю, моего Медора: последнюю козу он проглотил еще в прошлом году, я одолжил ее у одного грубияна фермера, обжулившего меня на литре молока.

Одному из парней удалось вырваться, и он кинулся бежать в ланды, вопя как безумный; я быстренько водворил на место своих питомцев, пока они не взялись за последнего уцелевшего, который лежал возле комода в глубоком обмороке. Пришлось влепить ему несколько затрещин, чтобы привести в чувство. К счастью, это как раз оказался нужный.

— Ну как, очухался? Теперь нас здесь только двое, ты да я. Заметь, я очень доволен: мне так долго не удавалось договорить до конца все, что накипело. Мои рогатые подружки заперты, а питон уже начал переваривать твоего приятеля и, значит, оставит нас в покое на ближайшие шесть месяцев. Знаешь, воспоминания — упрямая штука, так и просятся наружу, и иногда на них кое-кто клюет. Я не все их распродал, как и свою книжку. Так зачем она тебе понадобилась?

— Я не хочу об этом говорить… Можете пытать меня хоть до завтра, я буду молчать как рыба.

— Ну тогда… Тогда дело грозит затянуться. Потому что терпения у меня вагон и маленькая тележка, так-то, дружок. Хочешь пример? Я до сих пор жду возмещения русских царских займов.

Он медленно стянул с себя вязаную маску и вытер ею взмокшее от пота лицо.

— Ладно… Я усек… Меня зовут Бернар Лампрехт, я живу в Париже.

— Лампрехт… Лампрехт… Ты случаем не родственник Рене Лампрехта, торговца оружием?

— Это был мой отец.

— Браво, браво!.. Достойная семейка! Насколько я знаю, его приговорил к смерти Аристид Первый, король Габона, после государственного переворота, которым, судя по всему, руководил твой папаша… Увы, такие воспоминания не молодят! Так что же с ним сталось?

— Его отдали на завтрак крокодилам. Этот Аристид был ранняя пташка. Нужно сказать, что папаша сбежал из королевского дворца в Либревиле не пустой. Думаю, ему трудновато было покрыть 700 миль с грузом в шесть кило алмазов. В конце концов его изловили в Конго, возле Майюмбе.

— Майюмбе? Да это же там, где я жил!

— Верно. И ему пришлось отсидеть неделю в каталажке рядом с пальмовой рощей.

— Знаю, они построили эту тюрягу в 1959 году, уже после моего отъезда. Ну а дальше?

— А дальше габонцы вытребовали папашу к себе. Только вот эти чертовы алмазы… Никто так и не узнал, куда он их упрятал…

Африканские приключения — это такая захватывающая штука, никогда не заскучаешь. Но на сей раз я понял, что мои собственные по сравнению с этими просто детские игрушки. Парень вытащил из кармана сложенный листок бумаги.

— Старик знал, что его ждет. Ему разрешили написать родным прощальное письмо. Нате, читайте сами.



«Дорогая Аннет, дорогой мой сынок Бернар,

Я чувствую, что доживаю последние часы на этой земле. Что ж, у всех рисковых профессий один конец. Я виновен, но ухожу счастливым. Время, проведенное в заключении в этой тюрьме Майюмбе, позволило мне многое понять и осмыслить. Из моего оконца вдали видна великолепная пальмовая роща, где каждое дерево облагораживает горизонт своим царственным силуэтом. Вот здесь-то и таится смысл жизни — в тени этих пальм. Как же я не заметил этого раньше?! Сколько времени потеряно впустую, за отливкой пушек! Подумать только: одна из этих пальм дает финики! Другая — кокосовые орехи! Остальные — масло! И пальмовую капусту! И рафию![16] И ротанг![17] И ценную древесину! Настоящий ботанический шедевр! И в довершение счастья, вызванного этим нежданным открытием, мне разрешили прочесть, дабы побороть тюремную скуку, единственную книгу, обнаруженную в этих стенах и доселе служившую подпоркой для ножки шкафа. Эта необыкновенная книга называется „Заметки о культуре выращивания масличных пальм в Бельгийском Конго“, она вышла в 1954 году в издательстве „Сельское хозяйство колониальных стран“, дом 3 по улице д\'Иксель в Брюсселе (Бельгия). После пальмы эта книга — второй шедевр, ставший мне добрым утешением в ожидании печального конца. Сколько драгоценных советов по поводу высадки пальмовой рощи, сколько волшебной магии в описании зрелости плодов! И какие прекрасные фотографии пальм, особенно та, что на странице 123, где пальмовая роща смотрит на юго-юго-восток и где я ощутил, без всякого преувеличения, подлинный экстаз при виде тридцать четвертой пальмы, если отсчитывать от верхнего левого края снимка. Сам не знаю, почему именно это дерево привлекло меня больше других. Наверное, оно показалось мне самым величественным и прекрасным в кругу своих соседей. Ах, милая моя Аннет, запомни навеки эти мои слова и знай, что будь мне дана вторая жизнь, я провел бы ее, вскапывая землю до полного изнеможения, лишь бы увидеть однажды, как на ней произрастает и высится во всем своем великолепии подобное дерево. Я хочу, чтобы наш сын, когда он станет взрослым, воспользовался моим запоздалым открытием. С любовью к вам обоим, Рене».



— Черт подери…

— Вот именно это я и сказал, когда впервые прочел письмо два года назад, сидя у смертного одра моей мамы.

— Шесть кило брюликов под одной из моих пальм!.. Да, паренек, тут поневоле обалдеешь. Твой папаша был своего рода гением, как все мерзавцы.

Открыв сундук, я сдул пыль с обложки последнего наличного экземпляра моего опуса. И нашел на странице 123 снимок, где фигурировала вышеупомянутая пальма. Пальма, которую я, вполне возможно, сам же когда-то и вырастил. Да что там «возможно» — наверняка вырастил… Я ведь за всеми ними там ухаживал. Мне едва удалось сдержать слезы.

— Ну не жмитесь, мсье Ван Нюйс… Дайте хоть глянуть разок…

Я показал ему означенное дерево. И он тут же разнюнился и заскулил, что твоя Магдалина.

Стоит дать себе труд как следует поискать, и можно найти в жизни немало хорошего, даже в нашем захолустье. Честно говоря, дед был не так уж неправ, купив землю на севере. Я понял это, вновь очутившись в Майюмбе.

Пока меня не было, там многое изменилось — названия, города, дороги. Но не главное. Не изменилась моя красотка Мойе — все такая же соблазнительная, она с прежним пылом кинулась в мои объятия после долгих лет разлуки. Я постарел быстрее, чем она, — видимо, все дело в климате. Мы вспомнили прошлое, щедро освятив этот ритуал пальмовым вином. Захмелевшая Мойе расхрабрилась и представила мне своего «малыша». Малыш оказался здоровенным красавцем метисом 36 лет, метр восемьдесят пять ростом, с серо-зелеными глазами. Именно того цвета, который так пленял Мойе во времена нашей нежной любви.

Я рассказал им про свою деревню во Франции, описал свой клочок земли. Мой отпрыск жаждал увидеть тамошние горы, зеленую травку и свекловичные поля. Пальмовая роща разрослась с невиданной пышностью. Мне было приятно видеть, что люди, которые за ней ухаживали, хорошо усвоили мои уроки и следовали им. Хотя все же пришлось строго указать им на два недостатка — первобытные способы борьбы с вредителями отряда Тетпоschoita и плохую санобработку молодых побегов при пересадке.

Как бы то ни было, на сей раз у меня не хватило мужества расстаться с Мойе и нашим отпрыском.

После возвращения я всерьез занялся своим жильем. Нынче я обитаю в настоящем дворце, возможно, чересчур пышном, чересчур претенциозном, но зато места в нем для всех предостаточно. Мой вивариум великолепен. Им занимается наш отпрыск, а Мойе проводит время за разглядыванием модных журналов и игрой на бильярде.

Наш депутат во мне души не чает и нередко заезжает в гости, особенно с тех пор, как я предложил ему спонсировать строительство шоссейной развязки, ведущей к нашей деревне, музея африканского искусства и парка аттракционов. Единственное, что меня раздражает, — это невыносимое подобострастие, с которым относятся ко мне здешние жители. Вот к чему я никак не привыкну: они подсылают своих детишек выслушивать мои рассказы об африканских приключениях. А детишкам на это плевать с высокого дерева, они хотят знать только одно — как я разбогател, и на это я отвечаю только одно: пальмы! Пальмы! И все в это верят.

Кроме, может быть, Лаглода, подозревающего меня в самых гнусных денежных махинациях. Он кричит об этом на всех углах… Мало того, однажды он нагрянул в мой дом со своими братьями, поучить меня уму-разуму. Пришлось познакомить его с метисом метр восемьдесят пять ростом, который на несколько часов подвесил его за ноги. Прямо над огромным котлом, в котором кипела вода с пряными травами — для бульона.

ИГРА В CLUEDO

— Ага, так значит, ты частный детектив?

— Я предпочитаю называться «частным расследователем».

— А какая разница?

— Никакой, просто мне кажется, что от этого названия меньше отдает полицией, согласен?

— Нет.

— Ну как знаешь.

— И, значит, ты занимаешься такими штуками… ну, всякими простыми делами — я хочу сказать, типа супружеских историй: алиментщики, измены, следишь за неверными мужьями, так что ли?

— Не часто. Подобные вещи скорее типичны для Соединенных Штатов. Это там, знаешь ли, женятся — не успеешь оглянуться, изменяют друг другу еще быстрее и разводятся еще до конца медового месяца, а уж алименты выбивают охренительные. У нас же люди обычно охотно идут на мировую, Франция ведь страна разговоров, вот супруги и договариваются и не гонят волну. Поэтому профессия расследователя здесь не очень-то востребована. Нас таких немного, и занимаемся мы каждым делом недолго, иначе нужно прочно обосноваться: арендовать офис, закупить технику, нанять служащих, завести картотеку. И тут уж требуется реклама для раскрутки, и газетная и устная, через клиентов, а пока такие найдутся, можно запросто подохнуть с голоду.

— А что если я тебе сейчас скажу, вот прямо так, в лоб, что трахаюсь с твоей женой?

— Будь это правдой, я бы тут же набил тебе морду. Потому что я очень ревнив и к тому же скор на расправу, понятно?

— А разве мы находимся не в стране разговоров?

— Верно, и именно поэтому я не реагирую. И еще потому, что у меня нет жены.

— Жаль. Хотелось бы мне увидеть твою реакцию. Но если дела обстоят так скверно, чем же ты занимаешься? Как на жизнь зарабатываешь?

— Устраиваюсь помаленьку.

— То есть?

— Ба… Мы не так близко знакомы, чтобы я взял и рассказал тебе свою жизнь.

. — А почему бы и нет? Так редко доводится поболтать с частным детективом.

— А ты случаем не журналист?

— Вот уж нет.

— Значит, я могу рассказать тебе свою жизнь, не рискуя назавтра прочесть об этом в какой-нибудь газетенке?

— Точно не рискуешь.

— Ну ладно… Тогда расскажу, чем я пробавляюсь. Ты не поверишь, но это чистая правда: я играю в Cluedo.

— Чего-чего?

— Разве ты никогда не слышал о Cluedo?

— Это такая игра, где по всяким признакам нужно определить убийцу?

— Именно. Игра, где полковник Мутард убивает месье Олива подсвечником в библиотеке.

— И где мадам Бланш находят в кухне со шнурком на шее?

— Точно. Ну так вот: однажды мне позвонила компания бездельников-миллионеров, которые зациклились на этой игре. Для большей потехи им требовался частный детектив, лучше всего настоящий профи, чтобы играть с ними, за двести франков в час. Сперва я решил, что это розыгрыш, потом все же сходил посмотреть…

— И что?

— Прилично срубил за тот день. Вернее сказать, за ту ночь, потому что мне никогда еще не приходилось видеть таких упертых игроков. Тысяча кусков! Ладно, это, конечно, не золотые прииски, но, чтобы заколотить такую деньгу, мне нужно два рабочих дня просиживать задницу в машине. И потом, прими во внимание: шампанского и сэндвичей — сколько душе угодно. Ну, в скором времени они повторили партию, потом познакомили меня с друзьями, такими же светскими раздолбаями, и теперь это целая игорная сеть, а я практически больше ничем не занимаюсь. И всего-то три ночи в неделю.

— И всегда выигрываешь?

— Да не нужно быть Пинкертоном, чтобы разгадать их штучки. Они каждый раз воображают, будто спланировали идеальное преступление, а сами ни уха, ни рыла в этом не смыслят — и захочешь проиграть, так не получится.

— А ты случайно не привираешь, браток?

— Конечно, привираю. Потому всегда и выигрываю. На самом-то деле у меня совсем другая работа.

— И какая же?

— Я киллер.

— Ага… Ясно… Ну-ну…

— Вот почему я всегда и выигрываю в Cluedo: никогда в жизни не нападу на человека, особенно на полковника, в гостиной, с ножом в руке, когда в соседней комнате сидит месье Вьоле. Настоящее убийство — я имею в виду уличное повседневное убийство — конечно, далеко от идеального, не спорю, но у него есть одно преимущество: оно единственное в своем роде. Обстоятельства всегда разные. Например, у нас во Франции нередко можно увидеть, как убийца целую четверть часа мирно болтает со своей жертвой.

— Страна разговоров?

— Верно. А где разговоры, там обязательно вранье. Вот я, к примеру, непрерывно врал тебе с первого же слова.

— Это я уже начинаю понимать. И в чем же состоит твоя ложь?

— Ну скажем, у меня есть жена.

— Ах вот как!

— Да, и я никакой не частный детектив. Я все выдумал. И знаю об этой профессии ровно то, что рассказала мне моя половина. Потому что ей пришлось встречаться с таким вот детективом, с настоящим. Она хотела установить за мной слежку — думала, я изменяю ей трижды в неделю, дура набитая.

— А чем же ты занимался трижды в неделю?

— Да играл в Cluedo с богатенькими идиотами, но только не как расследователь, а как убийца. Это будет поинтереснее, тут надо знать психологию игроков. И платят лучше.

— Недурно. Вот если бы я рассказал эту историю какому-нибудь газетчику, мне заплатили бы как минимум пятьсот кусков за страницу. Откуда ты знаешь, что я не журналист?

— Знаю. Ты не журналист, потому что ты частный детектив.

—..?

— И это тебя моя супруга наняла для слежки за мной. Но поскольку мы живем в стране разговоров, я поговорил с ней об этом. Рассказал эту историю с игрой в Cluedo, она разревелась, стала просить прощения за свою подозрительность и кончила тем, что рассказала мне о вашей связи. Хочешь знать, что я об этом думаю? Ты вел себя по-идиотски. Ни один американский частный детектив не сделает такой глупости — спать с клиенткой. Нет, быть частным детективом во Франции — дохлый номер, на хлеб не заработаешь.

— Так кто же ты на самом деле?

— Киллер. И я очень ревнив, как уже говорил. Сейчас ты спрашиваешь себя, как тебе выбраться из этого кабинета, прежде чем я схвачу подсвечник, вот этот, справа от меня.

— Именно так.

— Хороший вопрос, но учти, что за кабинетом есть еще и передняя, а в квартире ни живой души. Каждое убийство — большая премьера. А Cluedo годится только для богатых лодырей. Как тебя зовут?

— Бернар… Бернар Милле.

— Ну ясно, никого из вас не зовут Оливом или Мутардом. Такие имена глупо выглядят на могильной плите.

ЭТА ПОДЛАЯ ПРИРОДА

— До чего же она подлая — эта природа!

Сначала это был крик души, прозвучавший через мгновение после того, как я захлопнул медицинский журнал. Статья о рассеянном склерозе повергла меня в черную меланхолию. Затем крик воплотился в граффити на стене камеры. Его выцарапывание заняло у меня часа два, один восклицательный знак потребовал больше десяти минут.

Мне оставалось сидеть всего полтора года. Подписываясь на журнал «Здоровье», я хотел просто чем-то занять время. Разузнать, какие такие замечательные винтики-шпунтики приводят в действие наше тело. И вот тебе на, с первой же страницы попадаю на эту гнусную хворь. Сознание, что на свете существует подобная мерзость, было просто оскорблением, шоком — от такого человек уже никогда не будет просыпаться по утрам счастливым. А что если я выйду из тюряги и подцеплю эдакую штуку? Тогда на хрена было париться тут двенадцать лет, ну скажите!

К счастью, было у меня одно утешение, оно придавало мне силу и надежду в этой вонючей дыре. Марианна, вот как ее звали.

Мой сокамерник по Централке (авторитет с загаром в полоску — из-за тюремной решетки) решил меня предостеречь:

— Не верь бабам, которые переписываются с арестантами!

— Завидуешь, что ли?

— Не жди хорошего, мечты до добра не доведут. Думаешь, она тебя дождется, твоя Марианна, и прибежит встречать, когда ты выйдешь на волю? А если даже и прибежит, на кого ты будешь похож в своих лохмотьях, с парой грошей в кармане и воспоминаниями о тюремном карцере?

Да, в ожидании этой минуты я мечтал. Никто другой не ответил на мое объявление: «Заключенный, освобожд. 18 мсц. хочет переписыв-ся…» И вот пошли письма — по одному в неделю, за восемнадцать месяцев их набралось столько, что хватало набить подушку. С первого же ответа я сразу и во всем ей признался, не дожидаясь ее вопросов: я хотел, чтобы она знала, как и почему я загремел сюда. И правильно сделал: она нашла мою историю «такой романтичной, такой праведной и в то же время такой жестокой…». Если уж подобные оценки не помогают вам продержаться до триумфального возвращения на сцену, то лучше вообще сидеть и не рыпаться.