— У меня еще… — Эдгар долго рылся в карманах, наконец-то нашел еще одну шоколадку. На этот раз «Вдохновение». Стал разворачивать одну за другой шоколадные палочки. Некоторое время мы жадно ели. Сумрак выкачивает силы — и речь идет не только о магической Силе, но и о банальном уровне глюкозы в крови. Это то немногое, что удалось выяснить о Сумраке методами современной науки. Все остальное — по-прежнему загадка.

— Ты теперь домой, Анджело?

— Эдгар, сколько слоев у Сумрака? — спросил д. Эдгар прожевал очередную шоколадку и ответил;

— Нет, поеду Академия. Когда я играю, я успокоиль, я не думаль о другой.

— Я знаю о пяти. На четверток был первый раз.

Не сказав больше ни слова, он нажал на газ. Я прошел по улице Нельсон. Это просто тупик, застроенный шикарными трехэтажными особнячками, у каждого — сад за живой изгородью из роз. Дом номер сорок, в самом конце улицы, выглядит иначе. Посреди заброшенного садика засохший куст, у ограды — заржавленная поливная труба. Света нигде нет, только на первом этаже, где-то в самом низу, в глубине, с заднего фасада, виднеется слабый огонек. Ограда доходит мне до пояса, с обеими руками я перескочил бы через нее в два счета, совершенно бесшумно, даже не задев пик. Как воришка, залезший в чужой сад за яблоками. С недавних пор я левша.

— А что там, на пятом?

Она почти не скрипнула, но я оставил на ней клок пиджака. Посыпанная гравием дорожка огибает дом справа и ведет к другому садику, еще более запущенному, чем первый. Пырей и дикий плющ окружают огромный проем с раздвижными стеклянными дверьми, занимающий всю стену первого этажа. Остановившись за углом, я долго не решался заглянуть внутрь.

— Я лишь знаю, что он существует, дозорный. Не более того. Я и о четвертом-то ничего не знал.

И вот я увидел.

— Там появился цвет, — сказал я. — Он… он совсем другой. Верно?



— Угу, — пробормотал Эдгар. — Другой. Не нашего это ума дело, Антон. И не наших сил. Гордись, что побывал на четвертом слое, там и маги первого уровня не все бывали.

— А вы, значит, можете?

Два мощных юпитера направлены на стену. Их невыносимо яркий свет освещает полный маразм. В нагромождении десятков банок, поставленных в шахматном порядке одна на другую, большей частью закрытых и заляпанных грязными подтеками краски, проделано нечто вроде траншеи. Повсюду вокруг пустые опрокинутые банки, кучи крышек, за долгие годы склеившихся между собой, выдавленные тюбики, мириады стаканчиков, наполненных одним и тем же зеленоватым бульоном, с забытыми в них кистями, и еще кисти, брошенные прямо на пол. Рядом с миллионом других стаканчиков, среди брызг краски, медная миска, полная других кистей. Я обнаруживаю их все больше и больше, тут и там. Во всех углах — завалы старых газет, на полу — ковер из измазанных краской и изорванных ногами бумаг. Дощечки, покрытые смешанными красками неузнаваемых оттенков. Огромный холст в ширину стены занимает все пространство между полом и балками потолка. Могу поклясться, что это фреска. Холст уже не совсем чистый — на левом краю я узнаю те же мазки, которые видел в Бобуре.

— По служебной необходимости, — подтвердил Эдгар. — В Инквизицию не обязательно идут самые сильные. Нам надо что-то противопоставить спятившему магу вне категорий, верно?

— Если спятит Гесер или Завулон — ничего вы им не противопоставите, — сказал я. — Даже с ведьмой не получилось…

А вот и он — сидит перед холстом на корточках, застыв, как зверь, готовый вцепиться в него зубами. Линнель. Весь как есть. За работой. Мне пришлось ждать, пока он шевельнется, чтобы обнаружить среди этого пестрого стихийного бедствия человеческое тело. Он и сам по уши в краске — белая футболка и джинсы сплошь в зелено-черных подтеках. Я понял, он хочет слиться со всем этим. Тактика хамелеона. Думал, что, закамуфлировавшись и застыв посреди этого художественного беспорядка, сможет улизнуть от меня. Он все сидит на корточках, совершенно один, за тысячи километров от моих глаз, завороженный белой поверхностью, которая притягивает его, будто магнит.

Эдгар подумал и согласился, что против Гесера или Завулона московское бюро Инквизиции слабовато. Но только в том случае, если они оба нарушат Договор одновременно. А так… Гесер будет рад помочь в нейтрализации Завулона, Завулон — в нейтрализации Гесера. На том Инквизиция и стоит.

Вдруг он растягивается во весь рост в газетном месиве, опрокидывает стакан с водой, не замечая этого. Потом резким движением поднимается и макает кисть в банку, сочащуюся желтизной. Истекающая краской кисть перемещается к дощечке и погружается в жирный слой белил. Вытянув вперед руку, Линнель встает перед холстом.

— Что теперь делать с ведьмой? — спросил я.

И в это мгновение рука его взлетает.

— Будем искать, — деловито ответил Эдгар. — Я уже связался со своими, район оцепят. На тебя можно рассчитывать в дальнейшем?

Я подумал.

Я видел, как, покружив в воздухе, она принялась впиваться, как оса, в холст — то тут, то там, — оставляя на нем разрозненные светлые пятна, я видел, как она порхает отдельно от тела — словно с цветка на цветок, — создавая беспорядочный, но предельно ясный геометрический узор. Вот она — такая легкая, воздушная — коснулась какого-то забытого участка, а потом, словно передумав, внезапно улетела снова, чтобы набрать краски. Нервная, возбужденная, она прилетает обратно, оставляя повсюду черные дуги, большей частью прерывающиеся в одном и том же месте, возвращаясь к некоторым из них, чтобы сделать их еще более гладкими, еще более изогнутыми.

— Нет, Эдгар. Арина — Темная. И что-то она и впрямь натворила… семьдесят с лишним лет назад. Но если ее использовали Светлые…

— То ты продолжишь стоять на своей стороне, — с отвращением сказал Эдгар. — Антон, неужели ты не понимаешь? Нет ни Света, ни Тьмы в чистом виде. Оба ваших Дозора — все равно, что демократы и республиканцы в Америке. Ссоры, споры, а по вечерам — совместные коктейль-пати.

Линнель пришел в себя, его взгляд скользит вокруг в поисках другой кисти, потолще. Та же смесь красок, та же быстрота, новые капли на полу. Вернувшись к холсту, рука врезается в него, чтобы начертить полосу — такую длинную, сколько хватает краски на кисти. Потом, истекая желтизной, она в ярости принимается ковылять, прихрамывать вдоль этой полосы, местами отклоняясь от нее, но всегда возвращаясь к этому горизонту, только что созданному ею самой.

— Еще не вечер.

Я сел прямо в холодную траву. Прислонившись головой к металлической стойке, я не отрывал глаз от руки, которая через несколько мгновений, устав, упала вниз и повисла вместе с кистью.

— Вечер — он всегда, — мрачно сказал Эдгар. — Поверь, я был законопослушным Темным. Пока не прижало… пока не ушел в Инквизицию. И, знаешь, что я теперь думаю?

— Скажи.

Линнель выронил ее, затем перевернул почти пустую банку белил. Взяв отвертку, он присел перед другой банкой — большой и новой. Сорвав с нее крышку, он размешал краску палочкой и обмакнул в нее широкую кисть, которая сразу напиталась белилами. Работая на этот раз обеими руками, он прошелся по всему холсту, покрыв его полупрозрачной вуалью. Еще влажные мазки вдруг расцвели, дуги соединились сами собой, структура темной полосы влилась в общую канву, застыла в ней, а окаймляющие ее зигзаги выстроились в одном направлении, будто стремясь вырваться за пределы полотна.

— Сила ночи, сила дня — одинаково фигня. Я между Завулоном и Гесером больше разницы не вижу. Вот ты мне симпатичен… по-человечески. Придешь в Инквизицию — рад буду вместе с тобой работать.

Линнель ложится на живот, издавая нелепое кряхтенье. Я прижимаюсь лбом к стеклу. В жизни не видел более волнующего зрелища.

Я усмехнулся:

Но ничего, это скоро пройдет.

— Вербуешь?



— Да. Любой дозорный вправе пойти в Инквизицию. Тебя не вправе задерживать. Даже отговаривать не вправе!

Я отодвинул стеклянную дверь, но прошло еще безумное количество времени, пока этот шум пробудил его сознание. Поднять голову он, однако, соизволил. Смерил меня пустым взглядом. Я подумал было воспользоваться его отключкой, чтобы вырубить его прямо на полу, но понял, что он и сам не собирается подниматься.

— Спасибо, но меня не надо отговаривать. Я не обираюсь идти в Инквизицию.

— Уже? — спрашивает он почти без удивления.

Эдгар с кряхтением поднялся с пола. Отряхнул костюм — хотя на нем и так не было ни пылинки, ни складочки.

Он приподнимается на локте.

— Костюмчик-то заколдован, — сказал я.

— Я чуточку того. Дайте мне немного прийти в себя, три секунды, — говорит он.

— Просто умею носить. И ткань хорошая, — Эдгар подошел к книжному шкафу, достал какую-то книгу, полистал. Другую, третью… С завистью произнес: — Какая библиотека! Узкоспециальная, но…

Я улыбнулся, вспомнив, что при первой нашей встрече он говорил мне «ты».

— Я думал, что тут и «Фуаран» есть, — признался я.

— Если бы вы пришли на четверть часа раньше, вы бы мне помешали. Вы ведь собираетесь шуметь, орать, а? Разводить тут бардак…

Эдгар только засмеялся.

— Бардак будет, если начать выгребать срач, что вы развели на полу.

— С избушкой-то что делать будем? — спросил я.

— Какой срач?

— Вот видишь — ты продолжаешь мыслить как мой союзник! — немедленно заметил Эдгар. — Повешу защитные и сторожевые заклинания, что еще… Часа через два-три сюда прибудут эксперты. Проверят все досконально. Идем?

Я забыл, что он сумасшедший, Но сегодня в нем нет ни алкоголя, ни иронии. Мы с ним один на один, без публики. Сегодня он не в центре внимания, нет вокруг ни поклонников, ни журналистов, ни покупателей. Только я один.

— А сам не хочешь порыться? — спросил я. Эдгар внимательно осмотрелся и сказал, что не хочет. Что в домике может оказаться множество неприятных сюрпризов, оставленных хитрой ведьмой. И что копаться в инвентаре ведьмы вне категорий — занятие вредное для здоровья… пусть уж им занимаются те, кому это по должности положено.

— Нам надо объясниться с глазу на глаз, только без драм. Я ненавижу драмы, — говорю я.

Я подождал, пока Эдгар развесит вокруг избушки несколько сторожевых заклятий — помощи ему не потребовалось. И мы двинулись к поселку.

— Драма вот тут, на стене, — говорит он, показывая на холст. — Единственная, которая чего-то стоит. Сегодня я уже получил свою дозу. Чего вам надо? Чего вам, собственно, надо?

Обратный путь оказался куда длиннее. Словно исчезло какое-то неуловимое волшебство, помогавшее нам выйти к домику ведьмы. Зато Эдгар стал куда словоохотливее — может быть, моя помощь расположила его к откровенности?

В первую очередь сбить с него это высокомерие, этот отрешенный взгляд, эту расслабленность. И я знаю, как это сделать: достаточно прямо ответить на его вопрос. Без обиняков. Одним жестом. Я достаю предмет, который так напугал Анджело. Уже держа его в руке, я примечаю дощечку, лежащую на полу на одинаковом расстоянии от меня и от Линнеля. Я тоже опускаюсь на колени. И резким движением вонзаю в нее тесак.

Он рассказывал о своем обучении — как его учили пользоваться не только Темной силой, но и Светлой. Про других курсантов инквизиции — среди них были две украинские светлые волшебницы, венгерский волкулак, голландский маг и еще множество самых разных Иных. Про то, что слухи о переполненных магическими артефактами спецхранах Инквизиции сильно преувеличены — артефактов много, но большинство давно уже потеряло магическую силу и ни на что не годны. Про какие-то вечеринки и пати, которые курсанты затевали в свободное время…

Он тупо поглядел на него, как будто хотел посмотреться в лезвие, как в зеркало. Потом стал тихонько отползать от тесака прямо на заднице. Я снова взялся за рукоятку, чтобы вытащить его из доски.

Все это было очень забавно, но я прекрасно понимая куда клонит Эдгар. Так что с преувеличенным энтузиазмом стал вспоминать годы своего обучения, разные забавные случаи из истории Ночного Дозора, исторические байки Семена…

— Не двигайтесь. Иначе эта штука начнет крушить наугад, и тут уже вы рискуете потерять не только руку.

Эдгар вздохнул и тему замял. К тому же мы вышли к поселку — и Эдгар остановился на опушке.

— Там, с Деларжем, вы не стали доводить дело до конца так… почему сейчас?

— Я подожду своих, — сказал он. — Вот-вот должны прибыть. Даже Витезслав отложил отъезд и обещал заглянуть.

— Там я успокоился, в этом больше не было нужды. И потом, отнять руку у Деларжа — что бы это дало? Она только и годилась пожимать руки критиков да подписывать чеки. Короче говоря, ни на что не годилась. Он принадлежал к девяти десятым человечества, которые не обращают никакого внимания на необыкновенный инструмент, расположенный у них на самом конце предплечья. Ваш я только что наблюдал в действии. Художник за работой. Ничего прекраснее я не видел в жизни.

Приглашать инквизитора в свой дом я вовсе не стремился. И уж тем более в компании с Высшим вампиром. Кивнул, но полюбопытствовал:

— Вы видели?..

— Твой прогноз, как все дальше сложится?

— Я в восторге. У вас гениальная рука, это не рука, а волшебный ключик, которым можно открыть любую дверь. У меня такой больше нет. Для моей левой это будет огромным счастьем — держать вашу правую. В то время как вы, своей второй, еще неловкой рукой, будете набирать номер скорой помощи.

— Тревогу я поднял вовремя, этот район ведьме не покинуть, — сдержанно сказал Эдгар. — Сейчас подтянутся следопыты, все проверим, Арину арестуем. Будем судить. Если ты потребуешься — тебя вызовут в качестве свидетеля.

Он понял. Даже не переспрашивая.

Я оптимизм Эдгара разделял не вполне, но кивнул. Ему виднее, на что способна Инквизиция.

— Позвонить можно и сейчас… Дельмасу… Я ведь могу еще рассказать ему все, как было…

— А волки-оборотни?

— И что потом? Сядете в тюрьму? И будете по-прежнему писать свои картины. Ни за что. Лучше поделитесь, как у вас получилось с Деларжем. Я до сих пор не отрезал еще ни одной руки, и мне нужен совет.

— Это прерогатива Ночного Дозора, верно? — вопросом ответил Эдгар. — Если наткнемся на них — дадим знать, а специально бегать по лесам не станем. Да и с чего ты взял, будто они еще здесь? Обычные городские гастролеры, выехали в сельскую местность поохотиться. Тщательнее нужно подопечных контролировать, Антон.

— Почему-то мне кажется, что они еще тут, — пробормотал я. Мне и впрямь так казалось, хотя объяснить свою уверенность я не мог. В деревне — все чисто… а оборотни редко гуляют в волчьих телах больше суток.

Он отодвигает два-три стакана, чтобы улечься поудобнее. Да, сегодня мне придется попотеть, чтобы он по-настоящему испугался.

— Проверь соседние деревушки, — посоветовал Эдгар. — Хотя бы ту, куда ведьма за продуктами ходила. Хотя — пустое. После неудачной охоты они немедленно поджинают хвост и прячутся… знаю я их породу.

Я кивнул — совет, при всей его элементарности, был хорош. Стоило мне сразу проехать по окрестностям, а не ловить беззлобную ведьму. Сыщик… книга «Фуаран» заинтересовала… надо больше внимания уделять рядовой, скучной работе. Профилактике преступлений — как совершенно верно декларировали в советское время.

— Все очень просто, знаете ли… Двадцать лет я ждал подходящего случая, чтобы избавиться от него и его постоянного шантажа. В тот вечер он позвонил мне, позвал на помощь, вы только что ушли, и, когда я увидел его совершенно раскисшего, ползающего по полу в слезах, я понял, что настал момент, упустить который просто нельзя. Достаточно было отрезать ему руку, и все непременно подумали бы, что это — вы. Вы беспросветный идиот, что испоганили Кандинского. Вы даже не понимаете, что наделали… Безответственный кретин… Нельзя делать такое, хотя бы из уважения к человеку, для которого живопись была — всё.

— Удачи тебе, Эдгар, — сказал я.

Он умолкает на какое-то мгновение.

— И тебе удачи, Антон, — Эдгар подумал., и добавил: — Да, кстати. Ситуация сложилась любопытная, в деле с ведьмой замешаны и оба Дозора. Ты, как бы, представляешь интересы Ночного. Но я думаю, что Завулон тоже кого-то пришлет… до разрешения ситуации.

— И потом, вы все-таки засранец — могли бы сжечь Брака, а не мою картину!

Я вздохнул. Час от часу не легче.

— О каком шантаже вы говорите?

— Даже догадываюсь, кого он пришлет, — сказал я. — Завулону доставляет удовольствие делать мне мелкие пакости.

— Ах это… Думаю, он не слишком распространялся на эту тему… После смерти Бетранкура все стало ясно: я буду работать на него, до самой смерти. Тысячу раз крупнейшие галереи сулили мне златые горы, лишь бы я выставлялся у них.

— Ты лучше радуйся, что он не озаботился пакостями крупными, — хмуро сказал Эдгар. — А мелкие — терпи. Никому не под силу изменить природу человека, был твой приятель Темным — Темным и умрет.

— А ваши сообщники?

— Костя уже умер. И он не человек, а вампир. Иной.

— У Этьена чутье сработало лучше всех, и он быстро подался в Нью-Йорк — этот Вавилон современного искусства, которое к тому времени уже прочно обосновалось на другом континенте. Но у меня не было ни малейшего желания уезжать из Парижа. Я хотел работать дома, будь что будет. Деларж предоставил мне такую возможность. А Клод попался так же, как и я. Деларж был безмерно счастлив, когда тот унаследовал дело отца. Рано или поздно это ему пригодилось бы. В результате Клод не смог воспротивиться мошенничеству с картинами Альфонсо. Тем хуже для него, он никогда не думал, что это и его накроет. Через двадцать-то пять лет.

— Какая разница? — мрачно сказал Эдгар. Засунул руки в карманы дорогих брюк, которые так великолепно умел носить, ссутулился, глядя на опускающееся за горизонт красное солнце. — Все едино в этом мире, дозорный…

Он произнес это с явным удовольствием.

— Все же из нас двоих чокнутый вы, а не я, Линнель. Зачем вы тогда на вернисаже лезли ко мне со своей дружбой?

Нет, положительно служба в Инквизиции странным образом влияет на Иных! Придает какой-то нигилистический взгляд на жизнь. Базаровщина…

— Когда в Бобуре появился человек без руки, все стало понятно. Тот, кто вам это удружил, был…

— Удачи, — повторил я и стал спускаться с холма. А Эдгар, безжалостно сминая костюм, улегся на траву и уставился в небо.

— Подручным, да-да, не стесняйтесь, говорите. Таких выражений полно во французском языке.

— …человеком Деларжа, скажем так. Он рассказал нам о своем подвиге у Кост. Мне хотелось узнать, что вы за тип такой и что у вас на уме. Когда вы набили Деларжу морду, я даже проникся… Я был всем сердцем на вашей стороне. А потом стал спокойно ждать, когда вы к нему пожалуете с визитом.

Я подошел к его полотну, держась на разумном расстоянии от него самого. В носу защекотало от запаха краски.

— А картина Морана? «Опыт № 30»? Она действительно представляла такую опасность?

— И Деларж, и Клод, и я, все мы были уверены, что ее надо как можно скорее убрать подальше от чужих глаз. Хотите взглянуть на нее?

— Она не уничтожена?

— Эдгар хотел, но я не смог. Знаете… я понял, почему Этьен написал ее. В память о нас, прежде всего, о том, чем мы были. И во искупление. Смотрите, она тут, почти у вас под ногами, в тряпке.

Она валяется на полу, завернутая в белую салфетку. Я разворачиваю ее двумя пальцами, не выпуская тесака. Да, это она. Я узнаю ее.

— В Школе Этьен страшно увлекался анаморфозами и миниатюрами. Он мог неделями изучать китайскую каллиграфию. У него даже была идея написать диссертацию о мухах, затерянных в полотнах голландских примитивов. У меня тут сохранилось кое-что из его маленьких шедевров, вроде копии «Тайной вечери» Леонардо да Винчи размером с почтовую марку. Это подлинное сокровище. Однажды, решив возродить древнюю китайскую традицию, он доказал нам, что способен написать целую поэму на рисовом зернышке. Он хотел даже сделать это своей специальностью — невидимые, скрытые детали. Он обожал эту картину с полным кубком, по стенке которого сползает капля.

Глава 6

— Я ее не знаю.

На полпути к дому я встретил Ксюшу и Ромку — дети деловито шагали по пыльной улице, взявшись за руки. Я помахал им — Ксюша немедленно крикнула:

— Потребовалось много, очень много времени, чтобы обнаружить, что в этой капле размером с булавочную головку художник поместил свой автопортрет.

— Что?

— А ваша Надюшка с бабкой пошли к реке гулять!

— Это чистая правда. Одна посетительница присмотрелась к картине внимательнее, чем все остальные. А теперь, если вы внимательно посмотрите на кончик церковного шпиля, вы увидите… Но, к сожалению, у меня нет лупы…

Я усмехнулся. Все-таки Людмила Ивановна нечасто слышит в свой адрес «бабушка» — и как любая московская женщина пятидесяти лет ненавидит такое обращение.

— А что бы я там увидел?

— Хорошо, пусть гуляют, — сказал я.

— Лицо нашего позора. Черты наших угрызений.

— А вы волков уже нашли? — крикнул Ромка.

— Портрет Бетранкура?

— Нет, убежали твои волки, — отозвался я. Может быть, в психотерапевтических целях надо было сказать, что я поймал волков и сдал в зоопарк? Впрочем, не похоже, что у ребенка остался какой-то страз после встречи с оборотнями. Арина потрудилась на славу.

— Да. Невероятно похожий. Но это не всё. Если как следует присмотреться, можно увидеть, что под краской скрывается текст. Удивляюсь, как Кост этого не заметила.

Здороваясь с немногочисленными жителями я дошел до нашего дома. Светлана оккупировала кой гамак — с бутылкой пива и книжкой «Фуаран — вымысел или правда?», открытой уже на последних страницах.

— Завещание?

— Интересно? — спросил я.

— Угу, — кивнула Светлана. Пиво она пила совершенно по-простецки, из горлышка. — Веселее, чем «Папа и море» Туве Янсон. Я теперь поняла, почему раньше печатали не все сказки о мумми-троллях. Последние — совершенно не детские. У Туве Янсон явно была хандра, когда она их писала.

— Признание. Подробное признание. Рано или поздно, это обязательно всплыло бы на поверхность. Под сколами краски можно было бы прочитать, как по книге. Он все предвидел — использовал разные типы краски. Алхимик Этьен. Волшебник. Понимаете теперь, что такая вещь не должна была попасть в чужие… руки.

— Писатель тоже имеет право на хандру, — сказал я.

Я не прореагировал. Он сказал это не специально. Что же касается тайн, заключавшихся в картине, и необходимости скрыть ее от дотошных глаз, я теперь лучше понимаю заинтересованный взгляд Жан-Ива, и это всего лишь через полминуты после того, как она была повешена на стену.

— Если пишет детские книги — то не имеет! — сурово ответила Светлана. — Детские книги должны быть добрыми. А иначе — это как тракторист, который криво вспашет поле и скажет: «да у меня хандра, мне было интереснее ездить кругами». Или врач, который пропишет больному слабительного со снотворным и объяснит: «настроение плохое, решил развлечься».

— А первый «Опыт» был задуман Бетранкуром?

Дотянувшись до стола, она отложила фальшивый «Фуаран».

Он улыбнулся.

— Ну ты и строга, мать, — я покачал головой.

— Мать — потому и строга, — в тон ответила Светлане. Засмеялась: — Да шучу я. Все равно книги чудесные. Только последние очень грустные.

— Жюльен всегда говорил: есть всего три главных искусства — живопись, скульптура и динамит. Он рассуждал о Ротко, о Поллоке, об абстрактном экспрессионизме, когда мы еще падали в обморок от изысканной таинственности «Завтрака на траве» Моне. Надо было видеть, как он шпынял нас — прилежных маменькиных сынков… «Объективисты» — это был он, он один и никто другой. Он слишком поторопился призвать нас в свои ряды.

— Надюшка с мамой пошли к речке гулять, — сказал я.

— А потом пришел Деларж и все вам испортил.

— Встретил их?

— Ну, он был сама реальность, которая и заставила нас вернуться на землю. Жюльен сразу почуял неладное. А мы… ему ничего не стоило обвести нас вокруг пальца, он пришел к нам с Этьеном в мастерскую. Он все сделал для того, чтобы мы бросили Жюльена. В конце концов мы стали задумываться, особенно когда увидели все то, что он обещал предоставить в наше распоряжение. Жюльена он выставил перед нами как какого-то фашиста, который никогда не позволит нам самовыражаться. Он сам подсказал нам идею аварии.

— Нет, Оксана сказала. Так мол и так, ваша Надя с бабкой гулять пошли…

— То, что вы так стыдливо называете «аварией», на самом деле самое настоящее убийство. Не играйте словами. Значит, потом у Морана начались угрызения совести, а Ренар просто струсил.

Светлана прыснула. Тут же сделала страшное лицо:

— Самое странное, как эта смерть отразилась на нашей с Этьеном живописи. У него — только черное, у меня — все остальное.

— При матери не повтори! Расстроится.

— Зеленый — цвет надежды.

— Что я, камикадзе?

— Нет, плесени.

— Лучше расскажи, чем ваш поход закончился.

— Получается, рука пригодна для целой кучи разных вещей: ею можно написать картину, смастерить машину, убить приятеля.

— Ведьма удрала, — сказал я. — Гнались за ней до четвертого слоя Сумрака, но все равно ушла…

Он обмакивает пальцы в стаканчик и снова принимается за еще влажный холст, закапывая все кругом краской.

— До четвертого? — глаза у Светланы вспыхнули. — Ты серьезно?

Я сел рядом — гамак негодующе закачался, деревца скрипнули, но выдержали. И кратко пересказал наши приключения. — А вот я на четвертом слое не была, — задумчиво сказала Светлана. — Интересно как… Снова появляются цвета?

— Знаете, это не ново, если хорошенько подумать, можно сопоставить историю преступности с историей живописи. В самом начале, писали, как и убивали, просто рукой. Так сказать, искусство сырьем. Сначала инстинкт, потом — техника. Затем появились орудия, кисть, палка, человек понял, насколько удобно иметь это в руках. Потом материалы стали совершенствоваться, появилась живопись при помощи ножа. Взгляните на работы Джека Потрошителя. Затем, с наступлением новых технологий, был изобретен пистолет. Живопись пистолетом привносила нечто новое, страшно опасное. Неудивительно, что это так понравилось американцам. Сейчас же, в эпоху терроризма, картины пишут бомбами, в центре города, в метро. Это совершенно новый подход. Безымянные граффити, взрывающиеся на углу улицы.

— Мне показалось, что даже запахи какие-то.

Вытирая пальцы, он искоса поглядывает на тесак.

Светлана рассеянно кивнула:

— Поэтому вы с вашим приспособлением выглядите немного… старомодно. Так, любитель, домашний умелец.

— Да, слухи такие ходят… Интересно.

Я улыбнулся.

Несколько секунд я молчал. А потом сказал:

— Скажите, вы… вы ведь не собираетесь пускать его в ход…

— Светлана, тебе надо вернуться в Дозор.

Двумя секундами раньше я сам задал себе этот вопрос.

Против обыкновения, Светлана промолчала.

— Мне кажется, вы не пустите его в ход, потому что знаете, что значит рука. У вас ведь тоже была рука мастера.

Ободренный, я продолжил:

— С чего вы взяли?

— Нельзя жить вполсилы. Рано или поздно ты…

— Это бросается в глаза, вы это сказали сами.

— Не будем об этом. Антон. Я не хочу становиться Великой Волшебницей, — Светлана усмехнулась. — Маленькая бытовая магия, вот и все, что мне нужно.

Этого никто не знает, никто никогда не знал.

Стукнула калитка — вернулась Людмила Ивановна. Я глянул на нее мельком, отвел было взгляд — и снова уставился, ничего не понимая.

— Бильярд. Джентльмен, как вы его называете, рассказывал, как чуть не отдал концы, получив по морде вашей палкой.

Моя теща сияла. Можно было подумать, что она только что удачно отругала какую-нибудь невоспитанную продавщицу, нашла на улице сто рублей и поздоровалась за руку со своим любимым Якубовичем.

— Это не палка, а кий.

Она даже шла по-другому — легко, расправив плечи, высоко вздернув подбородок. И улыбалась совершенно благостно. И негромко напевала:

— Мне тогда стало понятно ваше упорство. Но вы ведь не сделаете этого со мной.

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…

Я обрушиваю тесак на новую банку с краской. Жирная синяя лужа растекается до самых его колен.

Я даже головой помотал. Теща мило улыбнулась нам, помахала ручкой — и прошла в двух шагах, направляясь в дом.

— Если бы я стал глухонемым или потерял ногу, я никогда не полез бы в историю, которая меня совершенно не касается. Но, к сожалению для всех нас, это оказалась рука. Кладите вашу на доску.

— Мама! — окрикнула ее Светлана, вскакивая. — Мама! Теща остановилась, посмотрела на нее — все с той же блаженной улыбкой на лице.

— С тобой все хорошо, мама? — спросила Светлана.

— Пожалуйста, если вам так хочется, сделаю это, не раздумывая ни секунды.

— Очень, — ласково ответила Людмила Ивановна.

— Мама, где Надюшка? — чуть-чуть повышая голос произнесла Светлана.

И он подтверждает свои слова делом. Расчистив вокруг себя место, он придвигает к себе палитру и кладет на нее руку. Спокойно.

— С подружкой пошла погулять, — невозмутимо ответила теща.

— Валяйте…

Я вздрогнул. Светлана воскликнула:



— Да ты что, мама? Уже вечер… детям одним гулять… с какой подружкой?

Отлично сыграно.

— С моей подружкой, — не переставая улыбаться, объяснила теща. — Не бойся. Что ж я, дурочка какая, маленькую одну отпускать?

Скажем так: я все же не зря таскал с собой тесак, это пошло мне на пользу. Вот и всё.

— Какой твоей подружкой? — выкрикнула Светлана. — Мама! Что с тобой? С кем Надя?

Однако есть нечто, что мне не хотелось бы больше таскать за собой: это хвост легавых и обвинение в убийстве.

Улыбка стала медленно сползать с лица тещи, уступая место неуверенности.

— Уберите, она пригодится вам, когда вы будете сидеть во Флери. Звоните Дельмасу, прямо сейчас. Час, конечно, поздний, но ему хочется покончить со всем этим так же, как и мне.

— С той… этой… — она поморщилась. — С Ариной. Подружка моя… Арина… подружка?

— А кто позаботится об Элен?

Что именно Светлана сделала, я заметить не успел — лишь пробежал по коже холодок от рассеченного Сумрака, Светлана чуть подалась к матери, а та — застыла с открытым ртом, мелкими глотками хватая воздух.

Он произнес это без всякого надрыва, без злобы. Без лукавства. А ведь и правда, кто позаботится об Элен?..

Читать мысли у людей довольно трудно, куда проще заставить их говорить. Но с близких родственников можно снять информацию точно так же, как мы делаем для быстроты между собой.

Впервые за весь вечер я чувствую, как в нем зреет страх.

Впрочем, я в этой информации не нуждался. Я и так все понял.

— Дельмас пойдет ее допрашивать, — говорит он, — ей постараются объяснить, что тот самый Ален, который приходит ее утешать каждую пятницу, в юности убил ее сына, подстроив ему аварию. Она не переживет этого. Через десять минут она отправится в могилу вслед за своим Жюльеном.

И мне стало даже не страшно — пусто. Будто весь мир вокруг заледенел и остановился.

— Это уж точно, — говорю я. — Вы убьете ее в два приема, с разницей в двадцать лет.

— Иди спать! — крикнула Светлана матери. Людмила Ивановна повернулась и походкой зомби отправилась в дом.

Светлана посмотрела на меня. Лицо ее было очень спокойно — и это сильно мешало мне собраться. Все-таки мужчина чувствует себя гораздо сильнее, когда его женщина напугана.

Я говорю это специально. Это похуже удара тесаком. Пусть и он помучится.

— Подошла. Дунула. Взяла Наденьку за руку. Ушла с ней в лес, — выпалила Светлана. — А она… еще час гуляла, дура набитая!

— Я не прошу пощады для себя — пощадите ее.

Вот тут я понял, что Светлана на грани истерики. И смог собраться сам.

— То есть?

— Да что она могла против ведьмы? — я схватил Светлану за плечи, встряхнул. — Твоя мать — всего лишь человек!

— Мне нужно время. Уже несколько лет я хочу вытащить ее из этой дыры. Я боюсь, что с ней что-то случится. Я уже знаю, где ее поселить, в солнечном уголке, где будет хорошо и ей, и ее музею. Никто не будет знать, где она. Мне только надо ее уговорить. На все это, включая переезд, мне нужна неделя.

В глазах Светланы блеснули слезы — и тут же исчезли. Она вдруг мягко оттолкнула меня, сказала:

— Что? Нет, но вы точно псих! У меня тоже есть мать, и она тоже думает, что я — убийца.

— Отойди, Антон, а то зацеплю… ты и так еле стоишь…

— Дайте мне время съездить к ней. Я хочу с ней повидаться. Я не могу без этого. Всего одну неделю…

Спорить я не стал. После наших с Эдгаром приключений помощник из меня был никакой. И Силы во мне почти не оставалось, поделиться со Светланой было нечем.

Он встает, меняет футболку, протирает тряпкой джинсы.

Я отбежал на несколько шагов, обхватил ствол чахлой яблони, доживающей свои последние годы. Закрыл глаза.

— Вы что, шутите? Вы воображаете, что я вот так отпущу вас подыскивать себе теплое местечко на Сейшелах? Нет, мне, наверно, это снится…

Мир вокруг вздрогнул.

— Да кто вам сказал? Я хочу всего одну неделю, чтобы позаботиться о ней. Я не могу оставить ее вот так. Неделю.

— Ни минуты.

И я почувствовал, как зашевелился Сумрак. Светлана не стала собирать Силу из окружающих, как сделал бы я. Ей хватало собственной — упорно отрицаемой, неиспользуемой… и скапливающейся. Говорят, после родов женщины-Иные испытывают колоссальный прилив Силы, а в Светлане я тогда никаких изменений не заметил. Все куда-то исчезало, пряталось, накапливалось… как оказалось — на черный день.

— Я догадывался. Слишком много хочу, да?

* * *

Я подождал, пока он отчистится уайт-спиритом. Не выпуская тесака из руки, я следил за каждым его движением. Он молчал.

Мир выцветал. Я понял, что проваливаюсь в Сумрак, на первый уровень: напряжение магии было столь велико, что все, хоть сколько-нибудь магическое, не удерживалось в человеческой реальности. Провалилась сквозь дощатый стол и тяжело шлепнула о землю книга «Фуаран — правда или вымысел». Где-то в отдалении, за три дома, на крыше вспыхнули и мгновенно сгорели клочья синего мха, живущего в Сумраке эмоционального паразита.

Он мыслит, как душевнобольной. Он и есть душевнобольной.

— А что, если разыграть ее, эту неделю?

Светлану окутало белое сияние. Она быстро шевелила руками, будто ткала невидимую пряжу. Через мгновение «пряжа» стала видна — тонкие, будто паутинки, нити отрывались от ее рук и разлетались, гонимые несуществующим ветром. Вокруг Светланы забушевала метель — и стихла, когда тысячи сверкающих нитей разлетелись во все стороны света.

— Что? Как это — разыграть? Что вы имеете в виду?

— Что? — крикнул я. — Света!

— Разыграть в бильярд.

— На вашем месте я не стал бы надо мной издеваться.

Я знал заклинание, которое она только что применила. Даже сам бы смог раскинуть «снежную паутину» — может быть, не так эффектно и быстро, но…

— Я в жизни не подходил близко к бильярдному столу, я ничего в этом не понимаю, даже правил не знаю. Мой единственный козырь — моя рука. А у вас есть знание, но нет инструмента. По-моему, это уравнивает наши шансы. Это, конечно, будет самая уродская партия в мире. Но почему бы нет?

Светлана не отвечала. Она подняла руки к небу будто в молитве. Но мы не верим ни в богов, ни в Бога. Мы сами — свои собственные боги и свои собственные демоны.

Никогда не слышал ничего более нелепого.

Непристойного.

От ладоней Светланы оторвался и величаво поплыл в небо радужный шар, мыльный пузырь-переросток. Пузырь расширялся и медленно вращался вокруг оси. Темно-красное пятно на прозрачной радужной оболочке заставляло вспомнить планету Юпитер. Когда при одном обороте красное пятно оказалось напротив меня, я ощутил холодное жгучее касание, будто дунуло ледяным ветром.

И все же я понимаю, как могла такая идея прийти в голову этому полусумасшедшему. Он любит играть с огнем, он, должно быть, почувствовал, что с бильярдом у меня еще не совсем покончено. И потом, это так подходит ему, с его бестактностью и равнодушием. С его цинизмом. Ему нечего терять.

Светлана создала «око мага». Опять же — первый уровень… но создать его сразу после «снежной паутины»!

И это наполняет его предложение определенной логикой. Логикой сумасшедшего. А я всегда говорил, что пытаться понять сумасшедшего — последнее дело.

Третьим заклинанием, таким неуловимо-быстрым, что я сообразил — оно давным-давно хранилось у Светланы наготове, нот для таких именно случаев, Светлана выпустила из ладоней стаю призрачных матово-белых птиц. Их можно было бы назвать голубями — вот только клювы у призрачных птичек оказались слишком уж большими и острыми, хищными.

— Если прикинуть, у кого из нас шанс больше? — спрашивает он.

Этого заклинания я вообще не знал.

Я совершенно искренне не могу ответить.

Светлана опустила руки. И Сумрак успокоился. Пополз обратно к нам, коснулся кожи осторожным хищным холодком.

— Вы спятили… Это все равно что я взялся бы писать картины ногами.

Я вышел в обычный мир.

— А вот тут, вы удивитесь, но такое уже было. Есть даже слепые, которые пишут маслом, я не шучу.

Следом — Светлана.

— Да?

Тут ничего не изменилось. У валяющейся на земле книги еще не успела захлопнуться раскрывшаяся от удара обложка. Только по всей деревне выли, лаяли, брехали собаки.